- -
- 100%
- +
– А его соцсети и вообще «цифровой след»? Удалять все аккаунты и переписки?
В его соцсетях я опубликовала посты про случившееся, время и место прощания, в статусе ВК поставила даты рождения и смерти. Удивительно, но до сих пор находятся люди, поздравляющие его с днем рождения. Друзья иногда тоже заходят, пишут что-то на стене, в дату смерти или просто так. Я не хочу и не буду удалять его странички. Говорят, Фейсбук иногда делает это сам, если кто-то сообщает о смерти пользователя, но пока все на месте. Это такой огонек, который все еще горит, куда я могу зайти и что-то прочитать. И блог в ЖЖ тоже – я перечитала его с самого начала в первые дни, когда пыталась любой ценой удержать ощущение, что он рядом.
Наши с ним чаты в мессенджерах я удалила без возможности восстановления, потому что было очень тяжело постоянно на них натыкаться. Диалог в ВК, кажется, тоже. А еще – отключила все уведомления о совместных воспоминаниях с ним, все всплывающие оповещения о событиях декабря 2016-го.
У меня никогда не поднялась бы рука удалить хотя бы один из его аккаунтов. Пусть будут виртуальным хранилищем его музыки (в том числе той, что он написал сам), текстов, общих фото, смешных постов с тегом #папасдвумядетьми, которые он выкладывал, когда я куда-нибудь уезжала на несколько дней. Ну и вообще, вдруг однажды сбудется та серия “Черного зеркала”, где ИИ сгенерировал цифрового двойника погибшего бойфренда героини, используя информацию из его соцсетей, и внедрил его в андроида. Только это и становится утешением.
И его номер я до сих пор не удалила из контактов телефона. Весь первый год иногда накатывало желание его набрать, но я знала, что после трех месяцев номер могут передать другому человеку, а услышать чужой – живой! – голос в трубке было бы невыносимо.
Где-то в одном из старых почтовых ящиков лежит огромный архив писем, несколько тысяч, которые мы написали друг другу за первые годы знакомства. Я не помню пароль, но где-то там они все равно существуют, и это хорошо.
– Как вообще оповестить знакомых о том, что ты теперь вдова, а не замужняя женщина? Да и надо ли?
Я не хотела делать из случившегося перформанс, но поменять статусы в соцсетях все-таки пришлось после того, как накануне сорока дней мы с детьми встретили в магазине не сильно близкую знакомую, которая с улыбкой сказала «а папку вашего отругать надо, отпустил таких красивых девчонок одних». Пришлось все рассказать, и это было неловко. Новым знакомым я просто сообщаю обычно, что живу одна с двумя детьми, и если находятся те, кто прямо спрашивает, где отец детей – прямо и отвечаю. Дольше всего я игнорировала внесение изменений во всякие анкеты о семье в школе и садике, но потом на родительском собрании фамилию мужа назвали среди самых злостных прогульщиков АСУ РСО (что-то типа электронного дневника). Пришлось при всем классе встать и сказать, что у него есть очень уважительная причина, а потом идти и вносить изменения, куда только можно, чтобы дети случайно не оказались в такой же ситуации.
– А ты планируешь еще выходить замуж?
Сложно поверить, но находятся люди, задающие такие вопросы сразу же после похорон или, что хуже, говорящие о повторном, причем скором, браке как о непреложном факте, и даже предлагающие кандидатов. Если есть такие женщины, у которых и такой план уже на всякий случай продуман – могу ими только восхищаться. Прошли годы, и у меня до сих пор нет ответа на этот вопрос.
– Как же ты теперь вообще будешь?
Всеобъемлющий вопрос, конечно, и у меня сложилось впечатление, что те, кто его задает, рассчитывают, что ты в рыданиях припадешь к их груди и спросишь мудрого совета. Отвечать на него другим людям вообще, на мой взгляд, не имеет смысла – у них-то своя картина мира в голове, в которой ты наверняка идешь работать кассиром в «Пятерочку», одеваешься в секонде и, опустив руки, смотришь, как дети учатся курить вейп, прогуливают уроки, и, как было сказано у великой Астрид Линдгрен, хохочут и сквернословят. Ну, а если ты быстро приходишь в себя и живешь в принципе нормально – это говорит о твоем бездушии. Вот себе ответить на этот вопрос, конечно, надо – хотя бы в виде жизненного плана на ближайшие недели и месяцы, а потом как пойдет. Одно могу сказать точно – жизнь продолжится, и ты в ней будешь, и даже рано или поздно будешь если и не счастливой, то спокойной, понимающей, что происходит и имеющей все необходимое. За это я могу прямо поручиться.
Те, кто были и будут рядом
Мы не обладаем монополией на чувства к определенному человеку ни при его жизни, ни после его смерти. Когда кто-то умирает, случившееся расходится словно круги по воде, задевая не только родных и коллег, но и порой совершенно неожиданных людей.
Хотя мы с мужем были очень близки, мы всегда старались дать друг другу побольше воздуха – помимо общих друзей, у каждого была своя компания. Сразу после случившегося, еще стоя в оцепенении в верхней одежде и глядя на то, что даже про себя невозможно было назвать телом, я позвонила его родным и своей маме, а потом – его лучшему другу и своей подруге. Они приехали как только смогли и оставались со мной почти все время подготовки к похоронам. У меня еле хватило сил сообщить о случившемся еще нескольким общим друзьям, а вот что делать с остальной его компанией, я не знала. С кем-то я была знакома мельком, с кем-то только заочно, со слов мужа, и как общаться с этими людьми после его смерти, да и общаться ли вообще – не представляла. Возможно, они просто захотят поскорее забыть эту историю как тягостный эпизод, думала я – кому приятно такое напоминание о собственной смертности и хрупкости человеческого бытия? За несколько лет до этого погибла в аварии моя школьная подруга, и я хорошо помнила ощущение неловкости, испытываемое каждый раз, когда я где-нибудь случайно встречала ее родителей. Так что желание уйти в тень при столкновении с чужой бедой меня в тот момент совершенно бы не удивило. Однако попрощаться с моим мужем пришло больше ста человек.
—
Похороны – очень неуютное событие для всех. Никто толком не знает, как себя вести, сколько все это продлится и существуют ли вообще слова, которые уместно говорить у гроба, на поминках, обнимая близких умершего. Идти туда не хочется никому, в том числе из-за риска поймать охапку собственных флэшбэков и триггеров. Грусть, злость, вина, бессилие, неловкость и даже страх – невеселая гамма эмоций, сопровождающих процесс прощания и все, что за ним следует.
В день похорон с самого утра в дом заходили все новые люди, обнимали меня, спрашивали, как дети. Некоторые говорили, что после похорон нам обязательно станет легче. Возможно, для кого-то из окружающих так и было: покупка четного числа роз в цветочном киоске, сдержанное “и черную ленту, пожалуйста” и минуты стояния у гроба, наверное, могут оказаться достаточным актом прощания. Но для самых близких цикл переживания в момент похорон только запускается – невероятная концентрация, благодаря которой был сделан такой объем дел за отпущенные для подготовки к прощанию три дня, становится не нужна, и плотины, которая отделяла от потока мыслей, больше нет.
Я сидела в катафалке, лицом к задним окнам, и видела кажущуюся бесконечной ленту едущих за ним машин на грязно-серой дороге под белесым декабрьским небом. Цветы – в основном красные розы – скрыли гроб почти полностью, и для меня было очень важно знать, что так много людей, кроме меня, тоже его любили. Наверное, и я могу рассчитывать на частичку этой любви в самые пустые и холодные месяцы, которых впереди будет очень и очень много.
–
Похороны закончились, родственники разъехались, прилетел из Москвы на несколько часов, выкроив их из своего плотного графика, мой лучший друг, за что я до сих пор невероятно благодарна. Прошли хлопотные девять дней, куда тоже приехало человек сорок, и я начала понемногу ощущать глубину своего одиночества. Того, кто занимал огромное место в моей жизни, больше не было, никто в целом свете не способен был понять масштаб этой утраты – ведь ужасно неловко выносить наружу все эмоции, которые сдерживала та самая плотина.
В первые месяцы после смерти мужа мой круг общения изменился довольно сильно. Рядом вдруг оказывались самые разные люди – от бывших коллег до общих френдов из соцсетей, с которыми мы и вживую-то до этого никогда не виделись. Дети поначалу требовали больше внимания, чем обычно, я почти не могла выходить из дома и общалась только с несколькими подругами, мужественно и мягко принимавшими меня в любом состоянии. Их присутствие не просто в моей жизни, а на расстоянии вытянутой руки, было очень ценным – я получала доступ, хоть и временный, к теплу чьей-то нормальной жизни. Другие, наоборот, исчезали с радаров – в первую очередь это были те, с кем мы дружили детьми и семьями и для кого, видимо, я была теперь расщепленным элементом, предметом со сломанной деталью, с которым непонятно что делать и в какую категорию относить. Несколько моих друзей, выразив соболезнования в первые дни, потом совсем перестали выходить на связь и даже, кажется, скрыли мои посты из ленты в соцсетях. Компанией я и правда тогда была не лучшей и воспринимала это разрушение связей как должное. Впрочем, один из пропавших “членов стаи” неожиданно позвонил месяца через три и позвал меня пообедать. Не знаю, каких усилий ему это стоило и что он ожидал увидеть, но, похоже, выглядела я при встрече менее ужасно, чем могла бы. Он крепко меня обнял и честно сказал «я боялся смотреть на тебя, когда тебе было больно». И я прекрасно поняла, что он имеет в виду.
–
Я мало обсуждала с друзьями свои переживания. Мне не хотелось никого дополнительно напрягать, да и сложно было одновременно формулировать, что у меня на душе, и следить за реакцией собеседника – не планирует ли он сбежать от меня в ближайшие пять минут под благовидным предлогом. Зато я довольно много писала в фейсбуке, и хотя делала это в основном для себя и примерно половина постов оставалась под замком, обратная связь все равно была, причем иногда – довольно неожиданная.
Например, дней через десять после похорон мне вдруг позвонила коллега, с которой мы были знакомы чуть больше месяца и вживую виделись ровно один раз. Мы проговорили почти два часа (за это время я успела отстоять очередь на почте и получить посылку с новогодними подарками, отправленную мамой мужа еще до его смерти – декабрь заканчивался, одного из адресатов уже не было в живых, отправительница успела приехать на его похороны и улететь обратно, а почта продолжала работать в своем собственном ритме, неспешно выплевывая конверты и коробки). Другая коллега, с которой мы на тот момент были знакомы только виртуально, оказывается, внимательно читала все, что я пишу, и спустя несколько лет подошла на каком-то корпоративном собрании, чтобы сказать, что моя ситуация помогла ей переосмыслить отношения с мужем и понять, что потерять его она не готова. Отсылки к тем своим текстами и вообще к случившемуся продолжают прилетать до сих пор. Один из знакомых недавно набрался решимости рассказать, что после смерти моего мужа сделал полный чекап здоровья, постоянно думая о том, что не имеет права обречь свою жену на то, что прошла я, и ушел на удаленку задолго до пандемии), чтобы проводить максимум времени с семьей.
Как я поняла позже, оставаться со мной на связи и не бояться затронуть тему моей утраты смогли в основном те, кто сам однажды пережил подобное и более-менее представлял, что нужно делать. Те, кто такого опыта не имел, в основном выбрали вариант «не отсвечивать», переживая при этом, возможно, чувство вины пополам с неловким облегчением. Я сама много раз была во втором лагере, время от времени испытывая по этому поводу стыд. Сейчас, когда у кого-то из друзей случается горе, я очень стараюсь побыть рядом. Поддержка человека, оказавшегося в беде – не самый простой и приятный опыт, но именно социальные связи и ощущение, что рядом есть живые и теплые люди, помогают пережить потерю проще.
–
Очень жаль, что на свете не существует книги, где содержатся правила поведения абсолютно в любой ситуации. Я никогда не была чрезмерно эмпатичным человеком,но даже мне удалось быстро научиться распознавать это особенное выражение лица, когда собеседник искренне пытается меня поддержать, но это мучительно неловко, нет слов и хочется вспомнить какое-нибудь важное дело, чтобы поскорее закончить разговор. Скорбь размывает личные границы – в один момент можно спонтанно обниматься с полузнакомым человеком, протянувшим к тебе руки так, что в них захотелось упасть; а в следующие две недели отгораживаться от разговоров даже с близкими друзьями и что есть сил держать лицо. Тем не менее, если бы меня кто-то попросил составить чек-лист по общению с человеком, прямо сейчас переживающим утрату, список получился бы таким:
Если хотите помочь, но не знаете как – подхватите какие-нибудь бытовые дела. Жизнь не ставится на паузу со смертью близкого: машины ломаются, продукты заканчиваются, детям задают поделки в школе. Без слов подставить плечо иногда намного лучше, чем вести долгие проникновенные разговоры об утрате, от одной мысли о которых всем становится неловко. Возможно, от вашей помощи попытаются отказаться, но это исключительно потому, что масштаба произошедшего человек пока не осознает и старается продолжать жить по инерции в «нормальном мире». Ждать в этот момент каких-то внятных пожеланий или четких просьб о помощи не стоит, поэтому берите все в свои руки. Даже на похоронах, где все крупные задачи наверняка уже распределены, может найтись дело и для вас – встретить кого-нибудь в аэропорту или на вокзале, забрать в пекарне пироги, заказанные для поминок, купить в аптеке успокоительные и бумажные платки, которые точно кому-нибудь да понадобятся.
Не пытайтесь сразу привести человека в норму, стараясь рассмешить или преуменьшить утрату фразами «все мы смертны», «пройдет пара месяцев и ты снова начнешь улыбаться» и прочими чудовищными клише. Боль такие слова не уменьшат нисколько, да и нет задачи сейчас глушить эмоции – чем быстрее и глубже человек отгорюет, тем скорее ему станет легче. Ваш собеседник действительно видит сейчас мир только в черных красках, что, в общем, понятно. Если у вас достаточно сил, чтобы разделить его горе – скажите, что открыты к разговору в любой момент, и будьте готовы нырнуть вместе с ним в самые темные и мрачные глубины.
Оставайтесь в поле зрения. Любая поддержка очень нужна и важна, даже если со стороны это выглядит иначе. Ваш друг может быть безучастным или почти нормальным, или лихорадочно возбужденным, планировать глобальные перемены, злиться, рыдать, выглядеть потерянным – и он нуждается в вас в любом из этих состояний. Особенно тяжелые периоды могут длиться от пары дней до нескольких недель, и все это время вам нужно оставаться в зоне доступа для скорбящего, обеспечивая ему «страховочную сетку» на случай совсем уж плохих эпизодов.
Займите “взрослую” позицию. Вам тоже может быть тяжело, особенно если вы хорошо знали умершего, но постарайтесь все же справиться со своими чувствами. Нельзя страдать и охать рядом с человеком, переживающим утрату – это вы сможете сделать где-то еще и с другими людьми, у которых есть ресурс вас поддержать. А у горюющего человека может не хватить моральных сил на то, чтобы успокаивать еще и вас.
___
Спустя несколько лет после смерти мужа я наконец добралась до Владивостока – города, откуда он был родом и где прожил до своих двадцати лет. Отправляться в поездку было страшновато, не только из-за многочасового перелета и первой с момента похорон встречи с его родственниками, но и из-за неизбежных болезненных флэшбеков. Я помнила его рассказы про Шамору, Золотой рог, поездки в Благовещенск на поезде, рыбный рынок и морской вокзал, незамерзающий океан и маяки, и не знала, что почувствую, увидев это все вживую.
Я прилетела рано утром и завороженно, как ребенок, смотрела в окно такси, пока мы ехали из аэропорта. Пейзажи напоминали сериал Lost – ярко-зеленый лес в туманной дымке на склонах гор. Муж никогда не рассказывал мне про густой запах ламинарии в воздухе, про то, что кошкой здесь называют песчаную косу и по такой кошке можно во время отлива дойти до Токаревского маяка – главной открыточной достопримечательности города – и, если повезет, увидеть на камнях тюленей. На следующий день я сидела под непрекращающимся дождем на владивостокском пирсе, смотрела, как из волн там и тут высовываются головы бакланов, и думала, как же, наверное, сильно он должен был меня любить, чтобы оставить всю эту красоту и уехать в замечательную, но такую пресную и плоскую на фоне океанских бухт и сопок Самару.
До этой поездки мне словно не хватало нескольких кусочков головоломки, чтобы составить его образ целиком, от рождения до смерти. Я собирала их тут и там – морская звездочка с крошечного островка посреди лагуны, обточенный кусочек керамики из Стеклянной бухты, фото свинцово-серых кораблей на рейде, керамическая брошь в виде пятнистой ларги – и жалела, что мне никогда не удастся поделиться с ним своими впечатлениями от его родного города и не сказать, как я ценю то, что он оставил.
Перед отъездом я побывала дома у его мамы. Несмотря на то, что все эти годы мы поддерживали отношения и регулярно поздравляли друг друга с праздниками, моему предложению заехать в гости она явно удивилась. Первое, что я увидела в квартире – много-много фотографий мужа и наш семейный календарь, который я каждый год печатаю в двух экземплярах, по одному для каждой из бабушек. На меня со стены смотрело собственное лицо и лица наших дочерей. Здесь, за девять тысяч километров от дома, в незнакомой комнате это выглядело одновременно странно и успокаивающе.
Наверное, бывают случаи, когда горе в моменте сразу же сближает тех, кто больше всего любил ушедшего – его жену и его родственников. Но мне кажется, что ссоры над гробом случаются чаще, чем объятия, а выстраивание отношений заново может занять годы. Несколько лет назад я впервые смотрела “Отчаянных домохозяек”, где у одной из главных героинь как раз умер муж и на похороны приехала свекровь. Их диалог я могла бы расписать не хуже сценаристов – взаимные обвинения, подколы, некрасивая ссора в конце. А потом, спустя несколько серий, свекровь героини призналась, что кричала на нее, а злилась при этом на сына, который ушел, не уберег себя и оставил в одиночестве тех, кто так сильно его любил.
Больше половины тех, с кем я разговаривала, собирая истории для своей книги, не общаются с родителями умершего супруга: кто-то оборвал все контакты сразу же, чтобы отгоревать в одиночестве и идти дальше, кто-то долго вырывался из-под опеки семьи мужа, которая хотела всеми силами сохранить кусочек прежней жизни и не отпускала вдову с детьми в свободное плавание. Мне повезло: сейчас у моих дочерей на другом конце страны есть бабушка, тетя и потрясающая двоюродная сестра, и я очень хочу однажды вернуться к маякам и тюленям, но уже с детьми.
___
Одна из многих вещей, которые мне предстояло осознать после похорон – что очень больно не только мне.
Я носила свое горе бережно, пряча от чужих глаз, как драгоценное драконье яйцо, очень стараясь, чтобы окружающие видели разве что его проблеск. Календарь не давал пощады – девять дней, месяц, сорок дней. Сначала казалось, что хуже всего будет летом: полгода со дня его смерти в июне, мой самый одинокий за всю жизнь день рождения в июле, четырнадцатая (неслучившаяся) годовщина нашей свадьбы, его день рождения и десятилетие старшей дочери – в августе. Я вспоминала, как три года назад на ее семилетие мы вдвоем с мужем с азартом придумывали сценарий квеста по мотивам My little pony, и понимала, что отныне подобные вещи для меня перешли в раздел подвигов, на которые вряд ли когда-нибудь хватит ресурса.
Самым тяжелым в итоге оказался декабрь. Меня крыло буквально от всего – от новогодней иллюминации на улицах, от приподнятого настроения окружающих, предвкушающих Новый год и новое счастье. Меня же ждала подготовка к другой декабрьской дате – нужно было заказывать пироги, отпрашиваться на работе, чтобы съездить на кладбище, обзванивать родственников с приглашением на неизбежные поминки. В десятых числах декабря мне стало физически не хватать воздуха, я постоянно мерзла и вспоминала моргульский клинок из “Властелина колец”, призрачный осколок которого навсегда остался около сердца Фродо. И когда позвонил друг мужа и предложил собраться где-нибудь в баре узким кругом, я очень хотела сказать “нет” – моих четко рассчитанных сил хватало ровно на два часа посиделок с родными в столовой, а потом я хотела вернуться домой и лежать лицом в стену до конца вечности. Но все, что делалось в этот день, было не ради меня, а ради него – поэтому я по недавно приобретенной привычке чуть задержала дыхание, чтобы голос не дрожал, и сказала “конечно”. И в итоге первая годовщина его смерти стала едва ли не самым светлым днем за тот ужасный темный год – я была окружена людьми, которые тоже сильно его любили, скучали, испытывали то же чувство опустошения, что и я, и были готовы говорить об этом вслух. А я, в свою очередь, могла поделиться с ними воспоминаниями, которые просто распирали меня изнутри.
Например, им можно было рассказать, что я до сих помню, какой именно перекресток проезжала, когда мне позвонила перепуганная старшая дочь и сказала, что с папой что-то не так. Что с ним может быть не так, с легким раздражением переспросила тогда я: меньше получаса назад муж встал, как обычно, проводить меня на работу, поцеловал и закрыл за мной дверь. Я сбросила звонок дочери и набрала его номер. Гудки шли и шли, вызовы один за другим уходили на голосовую почту, я уговаривала себя, что он просто крепко заснул, а примерно на десятом звонке трубку снова взяла дочь, уже задыхающаяся от слез, и сказала, что папа ни на что не реагирует. Такси развернулось и помчалось обратно, а на въезде в наш двор застряло в снегу. Я уже плохо соображала от тревоги и ждать, пока таксист выкопает машину, не было никаких сил, поэтому остававшиеся до подъезда двести метров неловко пробежала по сугробам – для рабочего мероприятия, которое совершенно перестало быть важным к этому моменту, я меньше часа назад торжественно надевала каблуки.
Еще одно воспоминание, которое жгло и разъедало меня, пока я не рассказала о нем в тот день – похороны, дом полон людей, кто-то деловито раздает полотенца, на которых нужно нести гроб, остальные разбирают груду принесенных цветов на подобия букетов, чтобы везти их на кладбище. Я – абсолютно спокойная и собранная, словно окруженная стеклянным пузырем тишины – обуваюсь, чтобы выйти сразу за гробом. Моя мама, уже который день, кажется, не знающая, что мне сказать, придерживает меня за локоть и просит – не смотри на него, когда выйдешь на улицу, на морозе лица у покойников темнеют, не запоминай его таким. Но я, конечно же, смотрю не отрываясь – серый декабрьский свет, на его волосы и ресницы опускаются снежинки и не тают, и все это вдруг напоминает мне “Игру престолов”, тот момент, когда Джон Сноу умирает на снегу во дворе Черного замка. Возможно, со мной что-то не так, отрешенно думаю я, раз даже в такой момент я вспоминаю попсовый сериал – но, с другой стороны, человеческая психика вообще работает причудливо, особенно когда пытается уберечь себя от разрушения. Гроб задвигают в катафалк, я забираюсь следом и аккуратно стряхиваю снег с его лица и волос. Он красив, как заколдованный принц, таким я его и запомню. Я продолжаю смотреть на его лицо до того самого момента, пока над ним не опускается крышка гроба.
У любой пары есть подборки коронных историй, которые принято вспоминать на годовщинах свадеб и рассказывать детям, как в сериале “Как я встретил вашу маму”. У нас с мужем за тринадцать лет брака накопилась уйма таких баек, но рассказывать что-то смешное и романтическое, когда ты вдова, а твой муж мертв – довольно странный перформанс. Но здесь, в полутемном баре, в годовщину его смерти, я могла говорить о чем угодно и сколько угодно.
С тех пор каждый год мы собираемся в середине декабря одном и том же баре и разговариваем. Вернее, теперь я чаще молчу и слушаю, стараясь запомнить его и таким, каким его видели друзья. С каждым годом пришедших становится меньше, и это закономерно. Память стирается и выцветает, и в шестую годовщину его смерти я и сама поймала странное ощущение – я летела в командировку в Москву и долго не могла понять, разглядывая дату на билете, чем таким особенным она мне отзывается. В тот же день одна из глав будущей книги вышла в вебзине “Это пройдет”, и на тот момент у меня не было никакой уверенности, что я однажды закончу этот грустный текст. Однако я продолжаю писать, рассказывая историю утраты определенного человека, какой вижу ее я. Это же событие было бы совсем иначе описано другими людьми, которых оно тоже затронуло: нашими детьми, потерявшими отца в разном возрасте и по-разному его запомнившими, моей мамой, его мамой. Его друзьями – теми, с кем я разговариваю в баре каждый год, и теми, с которыми он не виделся с тех пор, как уехал из Владивостока. Эти люди и их истории окружают меня. Очень хочется записать их или хотя бы запомнить, пока большинство из них не поблекло окончательно и не растворилось в пустоте. Ведь никогда не знаешь, что именно останется в памяти, какую картинку высветит луч внутреннего прожектора. И поэтому я пишу, рассказывая то, что знаю о нем и о нас – о тех, кто остался.