Аптека Пеля

Глава пятая

Странное чувство преследовало Лушу пока она шла до аптеки, будто кто-то идет по пятам, но, обернувшись, она никого не замечала. Вернее не замечала того, кто за ней шел, наводя тревогу. А в том, что этот кто-то таскался за ней, она не сомневалась. Все остальные знакомые и прохожие, те, что околачивался каждый день и по ночам возле рынка и те, кто бывал тут по делу – ее не тревожили. Но был кто-то чужой, неясный, устрашающий до озноба меж лопаток.

Луша забежала в аптеку, поднялась по лестнице и, войдя, остановилась в ожидании возле раскидистой пальмы в кадке. Какая-то дама в шелковом платье и легкой шляпке с перьями и цветами стояла возле прилавка, беседуя с фармацевтом – мужчиной жгучей наружности со смоляными волосами и усами, щеголевато подкрученными вверх по последней парижской моде. Облаченный в белоснежную рубашку, короткий жилет и бабочку, аптекарь заискивающе улыбался покупательнице и, часто кивая, осыпал комплиментами. Дама действительно выглядела роскошно: от изысканного наряда до сверкающих на груди и в ушах драгоценностей. Когда та получала заказ, Луша услыхала обрывок фразы: «…как всегда мы позолотили ваши пилюли, мадам Домински. Приходите, всегда рады вас видеть. У нас великолепная краска для бровей из Лондона. И невероятно действенный лосьон для волос».

Забрав покупку, дама направилась к дверям, на ходу пытаясь надеть кружевную перчатку, но ей помешал маленький сверток, выданный фармацевтом. Перчатка упала. Заметив это, Луша, бросилась поднимать казалось бы надушенный аксессуар, но от него смердело, как от четырехдневного мертвеца.

Дама остановилась. Поля шляпы закрывали половину лица. Сухая рука, точно растрескавшаяся древесная кора в серо-зеленых бороздах, подхватила перчатку и дама улыбнулась, обнажая бледные десны. Единственный кроваво-рубиновый клык блеснул и тут же исчез за полоской сизоватых губ.

Изумленная баба, чуть шею не свернула, провожая странную даму до дверей аптеки, пока ее не окликнула из-за прилавка миловидная девушка в белом переднике и косынке с крестом.

Луша быстро пересекла пустой аптечный зал и подошла к прилавку.

– Лампушка, приходи ко мне сегодня для разговору, – сказала она, сдавленным шепотом, боязливо оглядываясь. – После аптеки заходи. Мне тебе что-то важное нужно сказать.

Девушка коротко кивнула и, не затевая расспросов, унеслась в недра аптеки к алтарю богини Панацеи, где с усердием и интересом выпаривала, перетирала и смешивала все, что положено по рецептам. Управляющий не поощрял посторонних разговоров. В аптеке немца Пеля должен быть орднунг во всем.

Вечер опустился на Петербург. Нежный ветер с Невы трепал засаленные подолы и нечесаные кудри ночных охотниц. Легкие в общении они громко хохотали и подмигивали слоняющимся по набережной деревенским мужикам, командированным семьями на заработки, да матросикам со стоящих на пристани неподалеку барок. Близился час трактирного беспредельного веселья. Скоро запоет, загудит ночной Питер! Но Евлампия Серёдкина, опустив глаза, спешила мимо копеечных проституток, не осуждая их и не проклиная. Она знала только, что эти женщины, возможно, еще не учтенные и не получившие от властей свой позорный желтый билет, подвергают опасности заражения и себя и клиентов. А, заработав срамную болезнь, под кустом или в грязной конурке ночлежного дома, уж точно не побегут лечиться, пока нос не провалится или доброхоты не заявят в полицию на распутных девок. Так и будут блудные мужики, отведавшие запретной любви, заражать своих жен, а те, безропотные, станут заботливо лечить похотливых кормильцев отваром фиалки или какой другой самодельной дряни. И никто не станет колоть им в зад арсол с сальварсаном, а потому что не господа. И такая несправедливость ей очень не нравилась.

Девушка поднялась по лестнице и, трижды прокрутив винт звонка, стала ждать, когда ей откроют. Вскоре в глубине послышались шаги и детские голоса. Когда дверь распахнулась навстречу ей выбежали двое ребят. Она присела, сгребла их в охапку, звонко расцеловала в щеки и, вынув из кармана по леденцу на палочке, вручила каждому.

– Ох, и балуешь ты их, Лампушка, – не зло укорила племянницу Луша и, прикрыв за ней двери, повела темным коридором в комнату, освещая дорогу керосиновой лампой.

Ребята, устроившись на кровати, болтали ногами и о чем-то спорили. Еще один, самый младший, крепко спал на сундуке: из-под лоскутного одеяла, виднелась крошечная розовая пятка

– А ну-ка ш-ш-ш! – зыкнула на них строго мать и те замолкли, продолжая облизывать сладкие гостинцы.

– Какая ты Луша бледная, – всматриваясь в лицо родственницы, озабоченно подметила девушка. – Ты не заболела? Живот не крутит?

– Здорова я. Это от огня, наверное, бледность во мне, – ответила та, ставя на стол лампу. – Как сама-то? Я тебя дня три как не видала в аптеке. Уезжала куды?

– Нет… – быстро присаживаясь к столу, ответила племянница, в тихом голосе слышалась какая-то затаенная радость. – Я в институт медицинский поступила. Буду лекарем. Экзамены сдавала. Вот сдала. Ой, Лушенька, –девушка вскочила и обняла тетку. – Я такая счастливая!

– Это что за институт такой? Кого лечить будешь?

– Женщин. Но сперва выучусь. – Она вынула из бархатного ридикюля бумажку и, развернув, положила на стол под лампу. Но заметив удивленные глаза Луши, опомнилась. – Ой, я забыла, что ты неграмотная у нас. Луша, а не пойти ли тебе учиться. Хочешь, устрою в вечерний воскресный класс для рабочих?

– А детишков куды? Или с ними можно? – хмыкнула та, разливая по стаканам компот из крыжовника. – Айда, пить! – грозно скомандовала и ребята в грубых рубашонках до пят, спрыгнув с кровати, ухватились за стакан, дергая каждый к себе, пока не выплеснули часть на пол. – Я вам! – прикрикнула мать, отобрала стакан, и сама напоила каждого. – И в кого ты у нас такая умная! Не иначе мамка твоя с барином согрешила, – присаживаясь за стол, Луша подперла голову изрядными кулаками – иной мужик позавидует, – и нежно взглянула на сияющую племянницу.

– Что ты такое говоришь…

– Да, ладно. Теперь то, что думать. А если и согрешила, так только на пользу. Вона какая разумница уродилась.

– Ой, выдумаешь тоже… – девушка, потрясла в воздухе бумажкой. – Вот это документ. Стипендию мне назначили. Отучусь и поеду в наш уезд. Доктором.

– А скока учиться?

– Пять лет.

– Ох, долгонько… – покачала головой Луша и зыркнула через плечо на кровать, где под одеялом уже сопели круглолицые счастливые ребята, мгновенно уснувшие, после сладкого ужина. – Я что тебя звала-то… – замялась тетка, старательно подбирая слова, чтобы не напугать родственницу. – Как бы тебе сказать… Эта… Ходю я в другой мир… – наконец, выдавила она, и золотистые брови на мгновенье подпрыгнули, будто Луша и сама изумилась таким словам.

Лампушка оторвалась от бумажки, которую разглядывала не без удовольствия и внимательно посмотрела на родственницу. Не зря та показалась ей какой-то бледной. Не захворала ли… Девушка взяла тетку за руку, легкими пальчиками пробежалась по запястью и, найдя пульсирующую жилку, уверенно прижала. После припала ухом к груди – сердце тетки колотилось без сбоев, четко и ровно. Лоб холодный – губами проверила.

– Ты знаешь, что. Ты воду не пей сырую. И ребятам только кипяченную давай. Руки после уборной мойте. Дети пусть сидят дома пока. В Петербурге снова холера.

– Да, кака холера! Это хуже! Уносит меня, не знамо куды… Вроде город тот же, ан все в нем чужое и страшное. Афтомобилев тьма на улицах. Огни горят на домах и всякие слова светятся. Жутко мне. Только на кладбище и спасаюсь. Началось все после того как птицу я увидала. Прозрачную такую…с длинным хвостом. Бабы сказывали, это твой Пель в башне адское зелье варит. Алхимничает.

– Да, что ты такое говоришь… – Лампушка удивленно сморщилась и тут же попыталась успокоить разволновавшуюся родственницу. Мягкие маленькие ладошки ласково поймали твердую теткину. Но та выдернула натруженную пятерню и спрятала обе руки под передник, сделавшись в миг кой-то холодной и отстраненной.

– Не веришь. – Синеватые огоньки играли всполохами на напряженном лице. Губы сжались в струну.

В глазах Лампушки забрезжил ужас. Ей стало трудно дышать, как будто воздух сгустился, превратившись из жидкого бульона в вязкий кисель. За окном громыхнуло. По жестяному карнизу ударили первые тяжелые капли летнего ливня. Она поднялась, путающимися пальцами растянула верхние пуговки на блузке и тут же снова опустилась на стул.

– И давно с тобой такое происходит? – Тихий потерянный голос, едва различимый за шумом дождя и раскатами грома, дрожал.

– Почитай с год…

– А ты ничего у доктора в лаборатории не прихватила случайно…– сконфуженно поинтересовалась Лампушка, заподозрив тетку не в воровстве, конечно, а в неосторожном обращении с реактивами и препаратами. Сама девушка никогда не была в лаборатории, но все знали, что та существует и профессор проводит там какие-то опыты. Она сама хлопотала, чтобы родственницу взяли поломойкой в аптеку, и точно знала, что Луша пару раз была вызвана самим Пелем убрать, что-то в подвале. Девушка не была любопытна и потому совсем не интересовалась, тем, что находилось внизу за замками. Да и неграмотная Луша вряд ли толково могла описать увиденное. Профессор наверняка понимал это и сам, оттого не опасался звать поломойку в свое святая святых.

– Да, что там брать, – возмутилась тетка, но девушка заметила, как вспыхнули ее щеки. – Склянки – банки – порошки. А смердит тама, как в преисподней. Поскорее вымыть, да бежать! – обиженно произнесла Луша и подтерла фартуком нос. – Ты это, не пужайся, – заметив растерянность на лице племяннице, успокоила она, – я не свихнулася. В уме… Если чо… так ты за детишками пригляди, не оставь их… – И баба заревела.

Саня заворочался на кровати. Его разбудил лупивший по подоконнику дождь. Переполненный мочевой пузырь звал в туалет, но чугунная голова не хотела отрываться от подушки, а в желудке уже раскручивалась спираль тошноты, – знакомое мерзкое чувство. Он приоткрыл глаза, повел ими, различая в полумраке: задернутое кисеей занавески окно, печку, лампаду в углу у иконы. Опершись на локти, Санек приподнялся – с обеих сторон от него спали дети. А когда привстал, так и обомлел – за широкой спиной бабы была она! – белокурая девушка – его недавнее прелестное обморочное видение из аптеки, только теперь без белого фартука и косынки с крестом. Нежное личико, обрамляли завитки волос, огромные янтарные глаза встревожено блестели в сумраке. Маленький алый рот похожий на бутончик то открывался, то закрывался, но Саня ничего не слышал, а различить по губам не мог. Потерявшись во времени, очарованный, он смотрел на фантом, затаив дыхание и боясь спугнуть. Девушка резко поднялась и несколько раз взволнованно прошла мимо, вскинув хрупкие руки в молитвенном жесте. За всю свою жизнь парень не видел ничего прекраснее этой тоненькой барышни с испуганными глазами. В легком золоте ее волос скрывался запах цветущего луга. Вдохнув, Санек окончательно опьянел.

Девушка села к столу, положила на него маленькие ладошки и принялась беззвучно барабанить, уставившись на закопченную лампу.

– Луша, – опомнившись, позвал Санек хрипло. – Ты меня видишь?

Баба обернулась – за спиной стоял квартирант в боксерах. Баба восхищенно ахнула, – по широкому лицу волной прошло изумление – и тут же, давясь кулаком, захохотала. Парень цапнул со стула висевшую шаль, но та и не думала его прикрывать, так и осталась на спинке.

– Твою пасть! – выругался он, скрывая в горсти самое ценное. – Где мои вещи?!

Он дико озирался, выискивая одежду, пока не понял, что его вещи остались в другом Питере. Баба не слишком его смущала, а вот незнакомка… Но та, похоже, не замечала внезапно появившегося мужчины и конфуза с ним приключившегося.

Девушка поднялась. Уступая дорогу, Санек дернулся в сторону, но движение было напрасным. Прекрасная гостья прошла сквозь него, как рентгеновский луч. Она наклонилась над тем малышом, что лежал с краю, заботливо поправила сползшее одеяло, погладила мальчика по голове и вернулась за стол.

– Да она тебя не видит, – нахохотавшись и утирая кулаком слезы, успокоила парня Луша. – Она думает, что я умом тронулась. Вот боюсь, упекут меня на Пряжку или к Пантелеймону отвезут. – Баба вмиг погрустнела. – Пытает меня, не брала ли я чего из лабалатории этой чертовой. А я ничего не брала… Ничего особенного… – Баба вдруг сделалась задумчивой… – окромя склянки одной… Так это с год уже как было. Я ее там случайно задела, ну и порошок рассыпался… Я, значит, быстро все подтерла – помыла и следа не осталось… А склянку ту взяла, чтобы профессор не заметил, она ж пустая, чуток на донышке. У него там этих склянок – тьма.

– А в склянке-то что? – рассеянно поинтересовался Санек. Ему было жутко неприятно торчать посреди комнаты этаким полуголым античным богом, пусть девушка его и не замечает. Потея от смущения, он тут же пообещал себе больше не снимать штанов на ночь. От этих перемещений скоро в сортир начнешь с опаской ходить. Вдруг окажется, что это и не сортир вовсе, а приемная генерал-губернатора. Одно утешало – в другом Питере его никто кроме Луши не видит.

– Я ж сказала, крупинки какие-то зеленые, али сини, навроде манки… Где-то она у меня была. Я ее дома схоронила. Склянку эту. Помню, пол с крупой этой отлично отмылся. Сиял! Я вот…

– Это кто? – перебил Санек, кивая в сторону девушки.

– Так это ж Лампушка моя, Серёдкина. Я ее позвала, чтобы все рассказать, а она думает, что я умом тронулась…

Продолжая шевелить губами, девушка поднялась, сдернула со стула шаль, ежась, накинула, наклонилась к Луше и расцеловала в обе щеки, в то время как та не переставала трещать, рассказывая Саньку про свою разумную племянницу. И тут, будто ледяной водой в лицо ему плеснули: а баба-то в каком-то другом измерении. И с ним и с Лампушкой одновременно! Мысль промелькнула в голове стремительным сапсаном, не задержалась, потому что ей на смену уже летела другая, приятно будоража окончательно проснувшийся Санькин мозг.

Лампушка скользнула за двери, оставив в затхлой комнатке чуть уловимый запах весеннего счастья.

Одурманенный Саня пружиной выстрелил следом. Разве мог он профукать такой шанс! В другом Питере толку от него, конечно, ноль, и все же не хотелось отпускать девушку одну в глухую ночь. Смущаясь, он отлил у воображаемой стены. По счастью темный переулок оказался пустынным, Лампушка пролетела его юркой птичкой, подхватив подол и перепрыгивая, блестевшие под Луной лужи. На Седьмой уже тускло мерцали фонари, редкие экипажи проносились в сторону Большого проспекта. «Золотой олень», как водится, гулял, осыпая мостовую брызгами фейерверка и шампанского. Какая-то дама, обернутая серым бархатом, похожая в своей огромной волнистой шляпе на старый гриб, стояла возле карминно мерцавшего кабриолета, дымя пахитоской. Хлыщеватые молодые люди ползали вкруг нее на коленях, вздымая руки и ухаясь лбом о булыжники мостовой.

«Весело тут у них», – хмыкнул Санек, и, походя, пнул одного в клетчатый зад. Но вопреки привычной легкости движения в эфирном мире, нога его, ощутила сопротивление, да такое, что с кудрявой головы господина слетел угольный котелок, а сам он проехался по камням подбородком. От нечаянной радости и изумления, что мир вдруг стал материальным Санек, остолбенел и уставился на живо вскочившего человека теперь попеременно потиравшего ладонью то зад, то подбородок. Ему явно расхотелось придуриваться, но остальные насмешливые господа, ничего не замечая, продолжали веселье.

Тут же, не раздумывая, Саня нагнулся за головным убором весельчака, но тщетно. С тем же успехом он мог бы зажать в кулаке сигаретный дым, манерно выдуваемый дамой под грибной шляпкой.

Тем временем темная фигурка девушки мелькнула в последний раз и скрылась за углом дома по Восьмой линии. Нужно было немедленно догонять, чтобы не потерять из виду, вдруг свернет в какой сквозной двор, и не отыщешь. Напоследок он все же не удержался и яростно сунул кулак в круглую фару самоходного экипажа, но опять безуспешно.

Торопливо шлепая босыми ногами по влажной после дождя мостовой, Санек испытывал необычайную радость. Хоть что-то в другом Питере можно осязать, иначе бы он провалился в преисподнюю или взмыл в облака, но пока, что дом, в котором он теперь жил, квартира, которую арендовал за кривую надпись, и вот эта почва под ногами, не давали ему окончательно свихнуться.

Совсем осмелев, парень разбежался и пролетел несколько кирпичных стен наискосок, чтобы срезать угол. Он выскочил на Восьмую аккуратно посредине и чуть не сшиб прекрасную Евлампию. Хотя какое там сшиб! Легким призраком питерской ночи она летела по прямой, уже до самого своего дома: вдоль ограды Благовещенской церкви к темному трехэтажному строению, не встречая на пути ни одного человека и экипажа. Какая все же смелая барышня, не отставая, удивлялся Санек. Ему хотелось непременно узнать, где и как она живет, ему хотелось снова и снова вдыхать ее запах, тонкий и нежный запах неминуемого счастья, случайно ворвавшийся в смрад питерской ночи. Он шел совсем близко с ночной феей и дышал, дышал… и не мог надышаться.

Лампушка скользнула за ограду трехэтажного строения, остановилась у входа, встряхнула на пороге шаль от мелких брызг, только что начавшегося дождя и несколько раз ударила металлическим кольцом в глухие двери. Она подождала с минуту и постучала снова. В первом этаже тускло забрезжил свет разгорающейся керосиновой лампы и, вскоре из-за дверей высунулась косматая голова с окладистой бородой. Заспанный мужик, почесывая башку, приоткрыл двери, и девушка юркнула внутрь.

Пройти сквозь стену и оказаться в комнате барышни – нет ничего проще. Но только если Лампушка жила на первом этаже. А если выше… ступени из тумана вряд ли выдержат Санькин центнер. Тут и пробовать незачем, его удел в другом Питере – земля, возможно вода, Правда, ходить по ней он еще не пробовал. И тут Саня задумался, а ведь странно, что во флигеле Пеля лестница крепка в любом Питере…

Парень отошел от дома и присел на корточки, обхватив мокрые, холодные плечи. Над его головой смыкались кроны лип, но сейчас в их листьях не было проку. Пытаясь скинуть воду, он затряс головой как пес. Да, он пес. И будет сидеть возле окон – вдруг одно из них помаячит ему – она здесь!

Так и случилось. Второе окно от дверей, прямо напротив в первом этаже пару раз мигнуло желтоватым светом. Санек медленно поднялся и, сделав несколько шагов, замер в нерешительности. Сейчас он мог запросто нарушить все законы физики и этики, нагло завалиться сквозь стену в девичью опочивальню и беспардонно зырить на все ее родинки, бантики, подвязочки… Хотелось очень, но он сдержался. Лишь узкая щель меж двух занавесок, досталась ему в награду за терпение. Через нее, вытянув шею, он мог различить блеск медного умывальника, матовое плечико, и золотистую дымку волос подобранных костяным гребешком. Воображение дорисовало белоснежную постель, простынь с подзором, высокую подушку… Закрыв глаза Санек испытал сладкое чувство, представляя как приляжет рядом, погладит ее ароматные локоны, раскиданные по подушке… Возможно от волнения и желания, голова его пошла кругом и в тот момент, когда небо с землей почти поменялись местами, грубый окрик выдернул из нежной грезы. Кто-то зло и безжалостно заломил руки и на запястьях сомкнулись ледяные кольца наручников.

Глава шестая

– Ты кто такой? – поинтересовался тот кто был за спиной уставшим голосом, и руки в браслетах с силой дернули вверх. От боли Саня сгорбился и медленно развернулся к собеседнику, а пока выпрямлялся, успел разглядеть на его ногах серые от пыли берцы, пузырями в них заправленные серо-синие брюки, ремень, кобуру, бляху и, наконец, в алой рамочке «визитку» – полиция. Страж порядка был ниже на две головы, зато шире на два торса. Невысокий и плотный, с девичьем румянцем на щеках, оценивающим глазом он скользнул по Саньку, теперь под светом прожекторов, в намокших светлых трусах казавшемуся абсолютно голым и беззащитным. – Ты кто такой? – повторил свой вопрос страж порядка, с таким видом, будто заранее не верит ни единому слову, будь перед ним потерпевший или преступник.

– Саня Чепухин, – честно признался парень, пока не понимая радоваться ему или нет, что снова закинуло в привычный Питер. Хотя то, что с ним теперь происходит, привычным никак быть не может. Он ничего не нарушал. Никогда. В чем тут же решил признаться. – Я ничего не делал. Меня за что?

– Ничего не делал… – повторил полицейский равнодушно. – Только ночью голый заглядывал в окно особо охраняемого объекта. С какой целью? – И не дав парню ответить, продолжил за него. – Пытался незаконно проникнуть. Давай, разворачивайся. Сейчас выясним кто ты такой. – И он ткнул Санька меж лопаток тупым и липким кулаком, направляя в сторону двери под козырьком, за которой совсем недавно скрылась барышня Серёдкина.

– Какой еще охраняемый объект? – недоумевал Санек, поскальзываясь на мокрых ступеньках.

– Читай, – коротко бросил полицейский. На стене под флагом России весела синяя доска и прежде, чем его затолкали в помещение, он успел прочесть: «30 отдел полиции».