Иван, не ставший Грозным

— Вы желали говорить? — спросил Михаил.

— Желаю понять.

— Что именно?

— Зачем вам всё это.

— Чтобы невиновных не казнили.

— Государь, невиновность — слово скользкое. Каждый скажет, что невиновен.

— Потому и нужны доказательства.

— А если доказательства станут искать против людей, полезных государству?

— Особенно против них.

Адашев посмотрел на царя с откровенным недоверием.

— До пожара вы рассуждали иначе.

Снова тот же вопрос, который уже задала Анастасия.

— До пожара я считал, что власть делает человека правым.

— А теперь?

— Теперь думаю, что она только позволяет дольше скрывать ошибки.

Адашев подошёл к столу и просмотрел листы с показаниями.

— Из этих бумаг можно составить порядок для будущих разборов.

— Составьте.

— Я?

— Вы заметили недостатки быстрее других.

— За такую службу меня возненавидят многие.

— Значит, назначим вам помощников. Пусть ненависть распределяется равномерно.

На этот раз Адашев улыбнулся открыто.

— Как назвать новый порядок?

Михаил задумался.

Слово «процессуальный кодекс» пришлось бы объяснять до утра.

— Уложение о розыске и суде, — сказал он. — Запишите прежде всего: человек долвет

Совет собрали в небольшой кремлёвской палате.

Михаил сознательно отказался от парадного зала. Там сама обстановка превращала разговор в церемонию: государь говорил, остальные соглашались. Ему требовалось место, где люди могли спорить.

Пришли Алексей Адашев, протопоп Сильвестр, дьяк Иван Висковатый, князь Воротынский, двое представителей московского посада и мастер-плотник, участвовавший в разборе сгоревших улиц.

Последний вошёл так осторожно, словно ожидал, что его немедленно арестуют.

— Садитесь, — сказал Михаил.

Никто не сел.

— Это приказ.

Присутствующие заняли лавки. Бояре старались не смотреть на посадских. Посадские не знали, куда девать руки.

На столе лежал план Москвы. Его составили по распоряжению Михаила на основании старых описей и рассказов жителей. Получилась приблизительная схема, но она позволяла увидеть главное: улицы были слишком узкими, дома стояли вплотную, колодцев не хватало.

— Москва сгорит снова, — начал Михаил.

Князь Воротынский нахмурился:

— Не призывайте беду, государь.

— Беда не спрашивает, призывают ли её. Если восстановить город прежним, достаточно сухого лета и одной искры.

Мастер-плотник робко кивнул.

— Что предлагаешь? — спросил Михаил.

Человек растерялся:

— Мне?

— Ты строишь дома. Значит, знаешь о них больше сидящих здесь князей.

Бояре напряглись.

— Проходы надобны шире, — сказал мастер. — И чтоб кровли не всюду деревянные. Только тёс дешевле камня. Люди каменную кровлю не потянут.

— А если государство даст кирпич в долг?

Мастер задумался.

— Тогда можно. Ещё колодцы надобно ставить не по дворам знатных людей, а по улицам.

Дьяк начал записывать.

— Первое решение, — сказал Михаил. — Составить правила восстановления Москвы. Определить ширину главных улиц. Между большими дворами оставлять противопожарные разрывы. Создать общественные колодцы и запасы багров, вёдер и топоров.

— Кто оплатит? — спросил Висковатый.

— Часть казна, часть город.

— Казна после пожара истощена.

— Значит, узнаем, сколько в ней денег.

Эта фраза вызвала более сильное беспокойство, чем противопожарные правила.

— Государь, казённые книги ведутся, — осторожно заметил дьяк.

— Я хочу видеть общий счёт: что собрано, что потрачено, что хранится и что должны получить.

— Такого счёта нет.

— Будет.

Сильвестр внимательно наблюдал за Михаилом.

— Человек может сосчитать монеты, государь. Но нельзя одной мерой измерить всякое дело.

— Согласен. Поэтому начнём с того, что измерить можно.

Михаил положил на стол второй лист.

— Второе решение. Учредить Приказ государевых жалоб. Дважды в неделю принимать письменные и устные прошения на действия наместников, судей и сборщиков.

— Жалоб будут тысячи, — сказал Адашев.

— Значит, узнаем, на что жалуются тысячи людей.

— Половина окажется ложной.

— Значит, половина окажется правдивой.

Князь Воротынский покачал головой:

— Вы дадите черни надежду судиться со знатными. Они перестанут знать своё место.

Тело Ивана отозвалось вспышкой гнева.

Михаил увидел, как легко мог бы унизить князя. Одной фразой напомнить, кто здесь царь. Заставить его встать на колени.

Он сделал медленный вдох.

— Их место там, где определяет закон, — сказал Михаил. — Как и наше.

— Боярин и ремесленник не могут отвечать перед одним судом.

— За разные обязанности — по-разному. За одинаковое преступление — одинаково.

Тишина стала почти осязаемой.

Адашев первым нарушил её:

— Если мы запишем такое правило, придётся менять весь Судебник.

— Поэтому это третье решение. Готовить новый Судебник.

— За какой срок?

— За два года.

— Это невозможно.

— Тогда за три.

— Я имел в виду не срок.

Михаил улыбнулся:

— Знаю.

Он перечислил основные положения. Письменное обвинение. Запись показаний. Учёт заключённых. Ответственность судей за взятки. Право местных людей сообщать о злоупотреблениях наместников.

Чем дольше он говорил, тем мрачнее становились лица части советников.

Наконец поднялся Сильвестр.

— Государь желает справедливости. Намерение благое. Но слишком быстрые перемены рождают страх. А страх рождает сопротивление.

— Что предлагаете?

— Менять людей прежде порядков.

— Я боюсь, что моей жизни на это не хватит.

— Тогда меняйте и тех и другие, но не думайте, что бумага сильнее человеческой жадности.

— Не думаю. Бумага только помогает назвать жадность преступлением.

Сильвестр склонил голову.

— В таком случае я помогу вам.

Адашев посмотрел на него, затем на царя.

— И я.

Висковатый взял чистый лист.

— Как назвать сегодняшний совет?

Михаил чуть не сказал «рабочая группа». Удержался.

— Никак. Пока это люди, собранные для дела.

— Но в записях надобно поставить заголовок.

— Напишите: «Совет о восстановлении государства».

Дьяк обмакнул перо в чернила.

В этот момент открылась дверь. В палату вошёл молодой слуга с небольшим свёртком.

— Что там? — спросил Михаил.

— Нашли при разборе царских вещей, государь. Сказали передать вам лично.

Внутри свёртка лежал обгоревший кусок бумаги.

Михаил сразу узнал страницу из «Зерцала государей». Ту самую рукопись он видел в университетском архиве.

На одной стороне проступали старые буквы. На другой современным почерком было написано:

«Историю нельзя изменить бесплатно».

Ниже стояла дата.

Двадцать первое июня 1547 года.

День, который наступит завтра.

Михаил поднял голову.

— Кто принёс эту бумагу?

— Не ведаю, государь. Свёрток лежал у дверей.

— Найдите человека.

Слуга поклонился и выбежал.

Советники ждали объяснений.

Михаил медленно сложил обгоревший лист и спрятал его в рукав.

— На сегодня всё, — сказал он. — Завтра начнём заново строить Москву.

Один за другим советники покинули палату. Последним задержался Адашев.

— На листе была угроза?

— Предупреждение.

— От кого?

Михаил посмотрел на закрывшуюся дверь.

— От человека, который знает будущее.

Адашев решил, что государь говорит образно. Поклонился и вышел.

Оставшись один, Михаил подошёл к окну. Внизу, среди обгоревших улиц, двигались тысячи людей. Они разбирали завалы, искали уцелевшие вещи, ставили временные жилища и хоронили погибших.

В университете история представлялась дорогой, уже проложенной из прошлого в настоящее.

Теперь Михаил видел другое.

История была огромным городом после пожара.

Её можно было построить заново.

Но прежде следовало выяснить, кто собирается поджечь её снова.

Глава 6. Царица

Вода в серебряном тазу была ледяной, но Михаил не чувствовал холода. Он плескал её в лицо снова и снова, пытаясь смыть не грязь, а липкое, удушающее ощущение чужой кожи. Капли стекали по подбородку, падали на расшитый золотыми нитями ворот рубахи, но слуги, стоявшие у дверей с полотенцами из грубого холста, не смели приблизиться без приказа.

— Уйдите, — хрипло бросил он, не оборачиваясь.

Двери тихо затворились. В просторной, сумрачной палате, освещенной лишь трепетным огнем нескольких лампад и тусклым светом луны, пробивающимся сквозь слюдяные окна, осталась только тишина. И она была невыносимой. В университетском архиве тишина пахла пылью и старой бумагой. Здесь она пахла ладаном, воском, сырым деревом и едва уловимым, сладковатым запахом лекарств, которым поили государя во время жара.

Михаил уперся руками в края тяжелого дубового стола. Дерево было гладким, отполированным поколениями царских ладоней. Он закрыл глаза, и тут же перед мысленным взором вспыхнули образы, не принадлежащие ему: запах конского пота, хруст снега под копытами, дикий, животный восторг от загнанного оленя, и — хуже всего — тошнотворное, липкое чувство вседозволенности, когда ты знаешь, что за любой твой каприз кого-то могут избить плетьми.

Это были воспоминания Ивана. Они не приходили как мысли, они приходили как рефлексы. Тело помнило то, что разум Михаила отвергал. Шестнадцатилетний организм, переполненный гормонами и не знающий границ, требовал действия, агрессии, доминирования. Михаилу приходилось тратить колоссальные усилия воли, чтобы просто стоять ровно и не сжать кулаки, когда кто-то из придворных смотрел на него с плохо скрытым сомнением.

Дверь скрипнула. Михаил вздрогнул и резко обернулся, инстинктивно отступая на шаг. Движение было слишком быстрым, слишком резким для изможденного болезнью царя.

На пороге стояла Анастасия.

Она сменила тяжелое парчовое платье на более простой, домашний сарафан из темного шелка. Волосы, скрытые под легким повоем, казались еще темнее в полумраке. В руках она держала глиняную кружку, от которой поднимался тонкий дымок.

— Я велел всем уйти, — сказал Михаил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я не «все», — тихо ответила она, делая шаг внутрь и закрывая за собой дверь. — Я твоя жена, Иван. Или ты и это забыл в своем горячечном сне?

Михаил посмотрел на нее. В учебниках истории Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева оставалась бледной тенью, идеализированным образом кроткой и богобоязненной женщины, чья ранняя смерть сломала первого русского царя. Но сейчас перед ним стояла не тень. Перед ним стояла девушка, которая выросла в условиях жестокой боярской грызни, которая видела, как её родственников унижают, и которая умела выживать, молча наблюдая и запоминая. В её глазах, темных и глубоких, не было страха. Была настороженность.

— Я ничего не забыл, Настя, — сказал он, используя имя, которое подсказала ему чужая память, вспыхнувшая где-то в глубине сознания теплым, почти детским чувством привязанности. — Но мне нужно было побыть одному.

Она подошла ближе и поставила кружку на стол.

— Пей. Это отвар на меду и травах. Лекарь Арнольф сказал, что он успокоит сердцебиение. После совета на крыльце оно у тебя колотилось так, что было слышно сквозь кафтан.

Михаил взял кружку. Глина обжигала пальцы. Он сделал глоток. Отвар был горьким, с привкусом полыни и мяты.

— Ты сегодня говорил с людьми так, словно не боялся, что они разорвут тебя на куски, — произнесла Анастасия, не сводя с него глаз. — Ты смотрел на бояр так, словно видел их насквозь. А на меня… На меня ты смотрел так, словно видел меня впервые.

Михаил поставил кружку. Он знал, что врать ей бесполезно. Она была слишком умна, а он — слишком плохим актером. К тому же, ему нужен был союзник. Один-единственный человек в этом огромном, чужом и враждебном мире, которому он мог бы доверять. Но как объяснить необъяснимое? Как сказать женщине шестнадцатого века, что её муж умер, а его тело занял призрак из будущего, который знает день её смерти?

— Ты спрашивала, кто я, — медленно начал Михаил, подбирая слова, которые могли бы прозвучать понятно в эту эпоху. — Помнишь, в Воробьёве я сказал, что видел дурной сон?

— Ты сказал, что это был не просто сон.

— Это было… видение, — он запнулся, ища подходящую метафору. — Представь, что ты стоишь на берегу быстрой реки. Ты видишь, как вода несется мимо, разбивается о камни, уносит щепки. И вдруг ты понимаешь, что ты не на берегу. Ты — в воде. И течение несет тебя прямо к водопаду. Ты видишь, как другие тонут, как их разбивает о камни, но ты ничего не можешь сделать, потому что ты часть этой воды.

Анастасия слушала, не перебивая, её лицо было неподвижным, только пальцы нервно перебирали край рукава.

— Во время жара, — продолжил Михаил, глядя в темное окно, где отражался его чужой силуэт, — я словно выпал из реки. Я оказался на берегу. И я увидел весь путь этой воды. От истока и до самого конца. Я увидел, чем всё закончится, Настя. Я увидел Москву, залитую кровью. Я увидел людей, которых я казню по подозрению. Я видел, как я схожу с ума от страха и одиночества. Я видел… тебя.

Голос его дрогнул. Чужая память, память Ивана, отозвалась острой, пронзительной болью в груди, от которой перехватило дыхание. Это была не его боль, но она была настолько реальной, что Михаил невольно прижал руку к сердцу.

— Меня? — тихо переспросила Анастасия. — Что ты видел?

— Твою смерть, — выдохнул он. Слова упали в тишине палаты, как тяжелые камни. — Я видел, как ты уходишь. И я видел, что эта смерть убивает не только тебя. Она убивает всё человеческое во мне. После тебя остается только зверь. Зверь, который носит корону и убивает всех, кто попадается ему на глаза, потому что боится, что его предадут.

Анастасия побледнела. В свете лампады её лицо казалось высеченным из мрамора. Она медленно опустилась на лавку, словно ноги перестали её держать. В шестнадцатом веке смерть была частой гостьей, но услышать о своей собственной кончине из уст мужа, да еще и в таком контексте, было испытанием, к которому невозможно подготовиться.

— Господь милостив, — прошептала она, машинально касаясь нательного креста. — Но если ты это видел… значит, это воля Божья?

— Нет, — твердо сказал Михаил, поворачиваясь к ней. — Если бы это было волей Божьей, мне бы не дали это увидеть. Видение — это не приговор. Это предупреждение. Это шанс изменить течение реки.

Он подошел к ней и опустился на колени. Это движение далось ему трудно — тело Ивана, привыкшее к тому, что перед ним падают ниц, сопротивлялось, мышцы спины напряглись от оскорбленной гордыни. Но Михаил заставил себя. Он взял её холодные руки в свои.

— Я не тот Иван, которого ты знала, Настя. Тот Иван остался в горячке. Он мог бы стать великим, но страх и власть сожрали бы его душу. Я… я человек, который знает, как спасти тебя. И как спасти Россию от него. Но я не смогу сделать это один. Мне нужно зеркало.

— Зеркало? — растерянно переспросила она.

— Да. Зерцало. Человек, который будет смотреть на меня и говорить правду. Если я начну поступать как тот, из моего видения… если я начну кричать, подозревать, требовать крови… ты должна остановить меня.

Он вспомнил кольцо, которое отдал ей в Воробьёве.

— Помнишь уговор? Если я прикажу казнить без суда, если я увижу измену там, где её нет, ты вернешь мне кольцо. И это будет знаком, что я проиграл. Что зверь проснулся.

Анастасия долго смотрела на него. В её глазах боролись страх, недоверие и зарождающаяся надежда. Она видела перед собой своего мужа, его лицо, его руки, но за его плечами стояла чужая, непостижимая мудрость, которой не могло быть у шестнадцатилетнего юноши.

— Ты говоришь странные речи, государь, — наконец сказала она, и в её голосе впервые за вечер прозвучала твердость. — Ты говоришь о реках и зеркалах, о зверях и видениях. Бояре скажут, что в тебя вселился бес. Сильвестр скажет, что тебя нужно отчитывать.

— Пусть говорят, — усмехнулся Михаил. — Но ты-то что скажешь?

Она медленно высвободила одну руку и коснулась его щеки. Её ладонь была прохладной и мягкой. От этого прикосновения в сознании Михаила снова вспыхнула чужая память: зимний вечер, тепло печи, смех, ощущение абсолютного покоя. Он закрыл глаза, позволяя этому чувству на мгновение затопить себя. Это была любовь Ивана. И она была настоящей.

— Я скажу, что мой муж вернулся из могилы, — тихо произнесла Анастасия. — И что он принес с собой страшную ношу. Я не понимаю твоих слов о будущем. Я не знаю, как ты можешь знать то, чего еще не было. Но я вижу твои глаза. В них нет безумия. В них только огромная, невыносимая боль.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Я буду твоим зеркалом, Иван. Я буду напоминать тебе, кто ты есть на самом деле. Но обещай мне одно.

— Что?

— Обещай, что ты не станешь бояться меня. Если ты начнешь бояться тех, кто тебя любит, ты станешь тем зверем, о котором говорил.

Михаил открыл глаза и посмотрел на свою жену. В этот момент он понял, что самая большая опасность для него исходит не от бояр, не от иностранных послов и не от таинственного автора записок. Самая большая опасность — это он сам. И единственная защита от неё сидит сейчас перед ним, сжимая его руку.

— Обещаю, — сказал он.

Они просидели так еще долго, пока свечи не догорели до самого основания, и луна не ушла из окна, оставив палату в полной темноте. Михаил не знал, уснет ли он сегодня. Но впервые с момента переноса он почувствовал, что он не один в этом чужом времени. У него был союзник. И этого было достаточно, чтобы начать войну с историей.

Глава 7. Список будущих бед

Утро в Кремле начиналось не с пения петухов, а с гула колоколов. Звон плыл над деревянными крышами, отражался от стен Китай-города и проникал сквозь толстые слюдяные окна царских покоев, требуя от мира пробуждения и молитвы.

Михаил проснулся до того, как первый луч солнца коснулся пола. Тело Ивана было отдохнувшим, полным сил, но разум Михаила ощущал себя так, словно он не спал вовсе, а всю ночь разгружал телеги с камнями. Он лежал, глядя в расписной потолок, и пытался структурировать хаос в своей голове.

Знания студента-историка были обширными, но они были знаниями наблюдателя. Он знал даты, причины и следствия, читал монографии и спорил на семинарах о природе опричнины. Но теперь ему требовались знания созидателя. Ему нужна была карта минного поля, на которое он только что ступил.

Он сбросил тяжелое одеяло, накинул халат и подошел к массивному дубовому столу в углу палаты. Это было его новое рабочее место, заменившее ему привычный стол в университетской библиотеке. Здесь не было ноутбука, электричества и бесконечных баз данных. Здесь были только стопки плотной, шершавой бумаги, чернильница из рога и гусиные перья.

Михаил обмакнул перо. Чернила были густыми, пахли железом и дубовой корой. Он придвинул к себе чистый лист и замер. С чего начать?

В университете он писал курсовые, выстраивая логические цепочки. Здесь ему предстояло выстроить цепочку выживания. Он решил использовать метод, который казался бы любому современнику ересью или безумием: он начал рисовать схемы, стрелки, блоки, создавая визуальную карту истории, которую ему предстояло сломать.

В верхнем левом углу он написал крупными, четкими буквами: 1547. Пожар. Бунт. Это уже случилось. Это точка отсчета. Точка, где он перехватил управление.

Ниже он провел линию времени и начал расставлять вехи.

1552. Казань.

В реальной истории взятие Казани стало триумфом Ивана, но также и началом жестокой религиозной войны, череды восстаний и насильственной христианизации, которая связала огромные ресурсы государства на десятилетия.

Задача, написал Михаил, обводя слово жирной чертой. Избежать резни. Интеграция через торговлю и элиты, а не через меч. Нужны переводчики, школы, общие законы. Казань должна стать воротами на Восток, а не кровоточащей раной.

1553. Болезнь и измена.

Михаил остановился. Перо зависло над бумагой, и капля чернил, сорвавшись с кончика, оставила на листе черную кляксу. Это был первый, самый страшный перелом. В 1553 году настоящий Иван тяжело заболеет. Будучи на грани смерти, он потребует от бояр присягнуть своему младенцу-сыну Дмитрию. И бояры, во главе с Владимиром Старицким и даже некоторыми из Избранной рады, заколеблются. Они начнут интриговать, предпочитая взрослого Владимира Старицкого младенцу.

Иван выживет. Но он никогда не простит этого колебания. Именно в 1553 году в его душе поселится паранойя. Именно тогда он поймет, что окружающие его люди — не слуги, а предатели, ждущие его смерти.

Это корень опричнины, подумал Михаил. Если я не заболею, или если я обеспечу железобетонную систему престолонаследия до болезни, paranoia не получит почвы. Мне нужна постоянная, профессиональная армия и бюрократия, преданные не роду, а государству и закону.

Он вел стрелку дальше.

1556. Астрахань. Присоединение. Относительно легкое, но требующее контроля волжского пути.

1558. Ливонская война.

Михаил тяжело вздохнул. Ливонская война. Двадцатипятилетняя мясорубка, которая истощит страну, приведет к международной изоляции, сожжению Москвы Девлет-Гиреем и, в конечном итоге, к поражению. Иван ввязался в неё ради выхода к Балтике, недооценив силу коалиции противников.

Дипломатия, написал он. Торговые союзы. Если нужен флот, строить его на Белом море с англичанами, а не воевать со всей Европой сразу. Экономическое давление вместо военного.

Затем его рука дрогнула. Он дошел до даты, которая была для него самой болезненной.

1560. Смерть Анастасии.

В учебниках писали сухо: «царица скончалась от болезни». Но Иван был убежден, что её отравили бояре. Это убеждение стало спусковым крючком для опричного террора.

Михаил посмотрел на закрытую дверь палаты. За ней, в соседней комнате, спала его жена. Живая. Здоровая.

Она не должна умереть, яростно черкнул он на бумаге, вдавливая перо так, что оно чуть не сломалось. Медицина. Гигиена. Изоляция от дворовых интриг. Никаких стрессов. Если в Москве будет мор или смута — увозить её в тихую резиденцию, подальше от ядов и сплетен. Я должен создать вокруг неё непробиваемый щит.

1564. Опричнина.

Слово, от которого у любого историка начиналась мигрень. Разделение страны на две части. Государство в государстве. Террор, конфискации, массовые казни, разорение Новгорода. Это был акт абсолютного отчаяния человека, который решил, что единственный способ управлять страной — это держать её за горло.

Не допустить, написал Михаил. Опричнина — это симптом слабости государства, неспособности управлять законными методами. Если я создам работающий суд, прозрачную налоговую систему и эффективный сыскной приказ, подчиненный закону, а не личной прихоти, мне не понадобятся псы с метлами.

И, наконец, последняя точка. Та, о которой было страшно даже думать.

1581. Убийство царевича Ивана.

Михаил закрыл глаза. В его голове, непрошено, вспыхнула картина, яркая и омерзительная до тошноты. Он увидел не страницу учебника, а реальность. Тяжелый, окованный железом посох в своей руке. Лицо сына, искаженное гневом и страхом. Удар. Хруст. Крик невестки. И потом — бесконечный, разрывающий душу вой человека, который понял, что своими руками уничтожил свое будущее.

Тело Ивана отреагировало мгновенно.

Михаила бросило в жар. Сердце заколотилось где-то в горле. Правая рука, сжимавшая перо, начала непроизвольно дергаться, мышцы предплечья свело судорогой. Он почувствовал фантомный вес посоха в ладони, ощущение отдачи от удара о кость. Ему захотелось закричать, разнести всё вокруг, схватить кого-нибудь за горло, чтобы заглушить этот чужой, но такой родной для этого тела ужас.

— Нет! — выдохнул он вслух, отшвыривая перо. Оно брызнуло чернилами, испачкав край стола.

Михаил встал, шатаясь, и уперся руками в стол, тяжело дыша. Пот градом катился по его лбу. Это была не просто память. Это была химия мозга, нейронные связи, которые еще не сформировались в реальности, но уже существовали в потенциале этого тела. Зверь, о котором он говорил Анастасии, жил здесь, в извилинах этого юного мозга, и ждал только повода, чтобы проснуться.

«Я не стану им, — мысленно повторил он, как мантру, глядя на свои дрожащие руки. — Я не стану им. Я сломаю этот сценарий. Я перепишу его».

Он заставил себя сесть. Вытер пот рукавом. Взял другое перо.

Под списком дат он написал заголовок: СИСТЕМА.

Чтобы противостоять хаосу и паранойе, ему нужна была система.

Закон выше воли. Судебник должен быть не набором советов, а жестким механизмом, который ограничивает самого царя.

Информация. Ему нужна сеть осведомителей, но не опричников, а профессиональных аналитиков, собирающих данные об экономике, настроениях, урожаях.