Не та Екатерина!

— Расчёт не делает поступок искренним.

— А искренность не запрещает человеку думать.

— Вам четырнадцать лет.

— Вы часто это повторяете.

— Потому что вы часто заставляете меня в этом сомневаться.

На мгновение Екатерине показалось, что он приблизился к разгадке.

Она отвернулась.

— Люди делают из расчёта гораздо худшие вещи, граф.

— Например?

— Женятся. Дружат. Клянутся в верности.

— А вы?

— Я пытаюсь выжить.

Сергей молчал.

— Это попадёт в отчёт? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Больной человек может сказать то, чего не сказал бы в здравом уме.

— Очень удобное объяснение.

— Пользуйтесь, пока можете.

Он поднялся.

— Сергей.

Граф впервые услышал от неё своё имя без титула. Это остановило его у двери.

— Я не хочу ждать восемнадцать лет, — прошептала Екатерина.

— Чего?

Она уже закрывала глаза.

— Ничего. Это горячка.

Утром по дворцу распространилась история о том, что немецкая принцесса в тяжёлой болезни попросила русского священника.

К полудню рассказ дополнился подробностями. Будто бы она отказалась от пастора с возмущением. Будто произнесла длинную речь о новой родине. Будто молилась на русском языке.

Екатерина не говорила ничего подобного.

Но история уже отделилась от неё и начала собственную жизнь.

Елизавета прислала драгоценный образ и личную записку.

Иоганна ходила по комнате с поджатыми губами.

Сергей стоял у окна.

— Поздравляю, — сказал он, когда они остались одни. — Теперь двор считает вас почти русской.

— Двор меня даже не знает.

— Это никогда не мешало двору иметь мнение.

Екатерина с трудом села.

Она получила первое заметное преимущество. Её поступок обсуждали. Императрица была довольна. Даже ложные подробности работали в её пользу.

В прежней жизни это назвали бы успешным началом кампании.

Но победа не радовала.

— Я не произносила речь, — сказала она.

— Через неделю все будут уверены, что произносили её вместе с вами.

— Можно остановить слух?

— Можно попытаться. Но тогда люди решат, что вы отказываетесь от красивой истории.

Екатерина посмотрела на присланный образ.

Вот она, настоящая власть чужого мнения. Образ уже существовал отдельно от человека, которого изображал.

— А что написали вы? — спросила она.

— Что вы попросили священника.

— И всё?

— И всё.

— Вы не упомянули наш разговор?

— Разговора не было. У вас был жар.

Он направился к двери.

— Почему вы мне помогаете? — спросила Екатерина.

Сергей остановился, не оборачиваясь.

— Я ещё не решил, помогаю ли вам.

Когда дверь закрылась, Екатерина снова легла.

Первый этап был пройден. Она попала в поле зрения императрицы, получила благоприятную молву и обнаружила возле себя человека, готового не включать в отчёты некоторые подробности.

Но главную ошибку она уже совершила.

Салтыков понял, что её поступки имеют скрытую цель.

Теперь ей предстояло убедить его, что эта цель не опасна.

Или сделать так, чтобы однажды он сам захотел её достижения.

Глава 6. Цена молчания

На следующий день жар спал.

Екатерина поняла это не по собственному самочувствию, а по тому, как изменилась комната. Пока она болела, вокруг двигались бесшумно, говорили шёпотом и смотрели на неё так, словно она уже одной ногой стояла в могиле. Теперь служанки снова начали переставлять вещи без спроса, мать прислала записку с упрёком, а лекарь позволил себе недовольно заметить, что молодые особы часто преувеличивают слабость.

Жизнь возвращалась вместе с раздражением окружающих.

Салтыков появился после полудня. На этот раз без бумаг.

Он вошёл, остановился у двери и дождался, пока служанка поправит одеяло и выйдет. Екатерина не торопила его. В прежней жизни она знала: если человек пришёл говорить неприятные вещи, молчание заставит его начать раньше, чем он собирался.

— Сегодня вы выглядите лучше, — сказал Сергей.

— Сегодня вы выглядите опаснее.

— Потому что пришёл без отчёта?

— Потому что не знаете, что в него писать.

Уголок его рта дрогнул.

Салтыков придвинул кресло, но сел не возле кровати, а чуть поодаль. Так садятся следователи, которые не хотят казаться следователями.

— Я мог сообщить императрице, что вы притворялись больной.

— Но не сообщили.

— Мог написать, что вы намеренно просили священника, чтобы произвести впечатление.

— И этого не написали.

— Мог упомянуть, что вы задаёте вопросы о дворе, запоминаете имена и умеете направлять разговор туда, куда вам нужно.

Екатерина сложила руки поверх одеяла.

— Вы хотите благодарности?

— Я хочу понять, за что однажды могу поплатиться.

Это было честнее, чем она ожидала.

Она посмотрела на него внимательнее. Салтыков не был человеком, которого можно купить одним обещанием. Ему требовалась причина. Не обязательно благородная, но убедительная.

— Вы ничем не поплатитесь, если я не представляю опасности.

— Все представляют опасность. Особенно те, кто уверяет в обратном.

— Тогда отчего вы промолчали?

— Любопытство.

— Плохая причина.

— Пока единственная.

Екатерина отвернулась к окну. За стеклом лежал холодный, белый Петербург, совершенно не похожий на города, где она когда-то проводила кампании. Здесь не было ни телевидения, ни социальных сетей, ни мгновенных опросов. Но люди оставались людьми. Они верили слухам, искали выгоду, боялись одиночества и любили чувствовать собственную значимость.

— Я хочу выжить, — произнесла она.

— Для этого не обязательно устраивать представление со священником.

— Обязательно, если вокруг ждут, что я окажусь бесполезной немецкой девочкой.

— Вам пятнадцать.

— Именно поэтому меня считают неспособной понимать, что происходит.

— А вы понимаете?

— Достаточно, чтобы бояться.

Сергей подался вперёд.

— Чего именно?

Ответов было слишком много. Неудачного брака. Унижения. Изоляции. Восемнадцати лет ожидания. Собственного знания о будущем. Ошибки, которая способна изменить всё.

— Что однажды меня отправят обратно, — сказала она.

Это было правдой. Просто не всей.

— И вы решили стать незаменимой?

— Сначала — приемлемой.

— Скромная цель.

— Реалистичная.

Он несколько мгновений изучал её лицо.

— Вы не похожи на человека, который согласится остановиться на приемлемости.

Екатерина улыбнулась.

— А вы не похожи на человека, который докладывает о каждом моём шаге.

Удар достиг цели. В глазах Салтыкова мелькнуло раздражение.

— Не принимайте одно умолчание за преданность.

— Не принимаю. Преданность нужно выращивать.

Он поднялся так резко, что кресло царапнуло ножками пол.

— Люди не растения, принцесса.

— Поэтому с ними труднее.

Сергей дошёл до двери, но Екатерина окликнула его:

— Граф.

Он обернулся.

— Скажите императрице, что я прошу позволить мне продолжить занятия русским, как только лекарь разрешит вставать.

— Только это?

— Пока да.

— А если она спросит, почему?

— Потому что я хочу понимать молитвы без переводчика.

На этот раз он не сумел скрыть улыбку.

— Вы быстро учитесь.

— Я просто стараюсь не повторять ошибок.

Когда он ушёл, в комнату проскользнула молодая служанка с подносом. Тёмная коса, внимательные глаза, осторожные движения. Екатерина видела её прежде, но не знала имени.

— Как тебя зовут?

Девушка испуганно замерла.

— Дарья, ваше высочество.

— Ты давно при дворце?

— Третий год.

— И всё замечаешь?

Поднос едва слышно звякнул.

— Я ничего не замечаю, ваше высочество.

— Значит, замечаешь очень многое.

Дарья побледнела. Екатерина взяла чашку, отпила разбавленного вина и сказала уже мягче:

— Не бойся. Мне нужны не чужие тайны. Мне нужно знать, что говорят обо мне.

— Зачем?

— Чтобы не повторять глупостей.

Служанка помедлила.

— Говорят, вы очень хотели увидеть русского священника.

— Это правда.

— Ещё говорят, будто вы плакали, когда он ушёл.

Екатерина не плакала. Но слух получился хорошим.

— А кто говорит?

— Все понемногу.

Это означало, что источник уже не установить. Идеальный результат: история потеряла автора и стала общей.

— Если услышишь что-нибудь ещё, скажи мне.

— Граф Салтыков велел докладывать ему о разговорах в ваших покоях.

— Докладывай.

Дарья вскинула глаза.

— Всё?

— Почти всё. Если сомневаешься, говори правду. Ложь плохо запоминается.

Служанка кивнула, хотя явно ничего не поняла.

Екатерина снова посмотрела в окно.

Первый слух разошёлся удачно. Первый наблюдатель оставил дыру в отчёте. Первая служанка призналась, кому должна доносить.

Однако это не было победой.

Просто теперь Екатерина знала цену молчания Салтыкова.

Пока ею оставалось любопытство.

Следовало сделать так, чтобы оно стало интересом, затем уважением — и только потом чем-нибудь более надёжным.

Глава 7. Три двора

Через четыре дня ей разрешили встать.

Мать явилась с раннего утра и немедленно раскритиковала её платье, причёску, цвет лица и манеру держать чашку. Иоганна говорила быстро, перескакивая с одного упрёка на другой, словно боялась, что дочь успеет вставить слово.

— Ты должна казаться здоровой, но не слишком весёлой. Скромной, но не испуганной. Умной, но не настолько, чтобы раздражать императрицу. И ради всего святого, перестань так смотреть на людей.

— Как?

— Словно решаешь, куда их поставить.

Замечание попало в цель.

— Я просто стараюсь запомнить имена.

— Необязательно помнить всех.

Екатерина застегнула браслет.

— Обязательно.

— Слуги не имеют значения.

— Слуги открывают двери.

Иоганна закатила глаза. Для неё двор состоял из людей, чьи титулы можно было предъявить как рекомендательные письма. Она не замечала тех, кто приносил записки, разжигал камины, подавал кареты и слышал разговоры через тонкие перегородки.

В прошлой жизни Екатерина называла это ошибкой верхнего этажа. Руководитель смотрит только на тех, кто сидит с ним за столом, и не понимает, что его репутация создаётся в коридорах.

После завтрака начался русский урок.

Учитель, сухой пожилой человек по имени Василий Ададуров, приготовился объяснять падежи, но Екатерина попросила его написать три выражения:

«Благодарю вас».

«Как здоровье вашей семьи?»

«Я помню, что вы мне говорили».

— Последнее слишком трудно, — заметил Ададуров.

— Поэтому я и хочу его выучить.

— Для беседы при дворе вам нужнее названия кушаний, предметов одежды и родственных связей.

— Я хочу говорить не о кушаньях.

Учитель внимательно посмотрел на неё, затем медленно вывел фразу. Екатерина повторила. Акцент был тяжёлым, согласные не слушались, язык уставал. Она повторила снова.

На шестой раз Ададуров одобрительно кивнул.

— Для чего вам именно эти слова?

— Люди любят, когда их помнят.

— При дворе это иногда опасно.

— Забывать опаснее.

После урока она попросила Дарью принести листы бумаги. На каждом написала имя человека, с которым уже встречалась. Под именем — происхождение, семейные связи, интересы, страхи, отношение к ней.

Карточек получилось двадцать три.

Императрица Елизавета: любит красоту, церемонии, преданность; боится заговоров и неблагодарности.

Иоганна: тщеславна, нетерпелива, хочет влиять на всех; не понимает собственной прозрачности.

Пётр: увлечён солдатиками, резок, болезненно чувствителен к насмешкам.

Салтыков: наблюдателен, скрытен; любит правду, если она не направлена против него.

Возле последнего имени Екатерина задержалась.

Она хотела написать: «опасен».

Подумав, добавила: «Не уверен, на чьей стороне».

Карточки она спрятала под подкладкой дорожного сундука. Тайник был примитивным, но пока никто не искал у пятнадцатилетней принцессы систему анализа окружения.

К вечеру её пригласили в малую гостиную. Это было первое появление после болезни.

Екатерина заранее определила три аудитории.

Первая — императрица. Для неё нужно было быть почтительной и благодарной.

Вторая — придворные. Им следовало показать, что немецкая принцесса быстро осваивается, но не претендует на внимание.

Третья — слуги. Именно они должны были разнести правильные подробности.

Елизавета сидела у камина в платье серебристого цвета. Рядом находились несколько дам, Пётр и Салтыков. Наследник выглядел скучающим и сразу отвернулся, когда Екатерина вошла.

Она поклонилась императрице.

— Ваше императорское величество, благодарю за заботу.

Фраза прозвучала неуклюже, но по-русски.

Елизавета оживилась: