Стоит ли мне писать?

– Не уж то это умертвие? – прошептал гвардеец, не забыв поцеловать медальон прихода.

Тощая фигура, тем временем ожесточенно разметала весь передний ряд оборонявшихся. Пыль немного успокоилась и, на мновение, тень вышла в поле зрения. Это действительно было настоящее умертвие. Именно таким, каким его рисовали старые баллады и изображали фрески древних храмов.

Чем еще оно могло быть? Жалкие лохмотья черной материи, которых постеснялся бы и нищий, облепили умертвие наподобие плаща. Высокий, досуха высохший костяк. Тонкие крючковатые руки. И мертвенный голубой свет исходящий из провала глаз – «Совсем как у наших ультропов».

К слову, умертвие, похоже, столкнулось со стоящим противником. Потому что, издав возмущенный вопль, больше похожий на хор мертвецов, взывающих к миру живых из мира мертвых, оно было отражено с линии защиты гвардейцев.

К авангарду проскакало еще несколько человек. Мельхиоту хотелось метнуться вперед, что бы получше рассмотреть происходящее. Поучавствовать, в конце концов. Но он понимал, что никто не позволит ему без приказа покинуть строй.

Тем временем, в умертвие угодила настоящая молния, пущенная с рук кого-то из магов. Яркая вспышка быстро погасла в дневном свете, но успела слегка ослепить.

Пыль значительно улеглась. Крики и беспорядочная возня все более приводились к осмысленным дествиям. Метавшиеся без свякого толку гвардейцы снова встали в щитовую, и теснили бесновавшееся умертвие, с высшим паладином на острие атаки. В ожившую легенду некромантии ударило еще несколько молний и шаров святого огня.

Наконец, издав вопль, от которого даже у Мельхиота вспотели ладони, и застучало в висках, умертвие озарилось голубым огнем. И сгорело менее, чем за один вздох.

Следующие несколько минут все растеряно озирались. Сновно непонимая, зачем они здесь находятся. Изумленный шепот, неуверенные шутки. Гвардейцы с трудом верили собственным глазам.

– Всякое я повидал. – не угомонился тот знаток, который побвал в наемниках у баронов.– Видал даже ожившего мертвяка разок. Но что бы умертвие…

– Да полно те заливать. Какого мертвяка ты видел!? Ты перед этим горло промочил? – тонко, почти истерично засмеялись.

– Говорю тебе, дурья твоя башка, видел как тебя вижу. На границе с Лихолесьем, бывало вылазили. Так их обычно отряды клириков сжигали, из Рейнса. Так меня как-то раз к ним мечником подрядили.

– Там же эти, как их, тролли живут? Откуда там мертвяки?

– А ты такой умный, что все знаешь? – не сдавался гвардеец. – В Лесном Пределе не только тролли живут, вообще то. Ну да тьма с ними. Все они от нее, что тролли, что быкоголовые, что нежить любая.

– А кто тут сумневался про мертвяков? Как есть говорю: слышал не от последних дураков, что погосты Шизара давно уже неспокойными стали. И ожившим мертвецом там уже никого не удивишь.

– Впере-е-ед арш.

Колонна лениво потекла своим привычным шагом.

Проходя мимо места недавней схватки, Мельхиот насчитал двенадцать тел, прикрытых плащами. Возле небольшой горки обожженного костяка ожесточенно спорили несколько клириков и магов. Их спор внимательно слушал маршал и офицеры. Обрывки фраз долетали до марширующих.

– …если и так, то непонятно, чего он хотел этим добиться?

– Это же нежить! Как ты заставишь её драться в рядах с живыми воинами?

– Я бы не так сказал. Как ты её вообще заставишь что-то делать?

– Есть же пример – отрекшиеся.

– Это другое дело…

Высший паладин, оперевшись на меч возле поверженного умертвия, читал какие-то молитвы, или просто стоял с опущенной головой.

Чем дальше они заходили в Беорнинг тем более зловещей становилась картина происхдящего. По центральному тракту, одному их многих, соединяющих все баронства Приматиона, шла толпа беженцев. Дорогу гвардейцы им, конечно же, не уступили. И те вынуждены были двигаться по обочинам. «Добрые», как выразился поваренок-эфион, клирики, конечно же, не спешили врачевать бегущее от опасности отребье Приматиона.

Вид этих беженцев ничем не отличался от множества других, видимых Мельхиотом, за все время службы в разных уголках королеваства. Грязные, оборванные, уставшие люди и нелюди тащили с собой кто что успел прихватить у себя, или у соседа. Кто тащил почти пустые телеги. Кто впряженные раненными взмыленными конями, кто вместо коней. Но слова они говорили весьма необычные.

– Барон сошел с ума.

– Ландан помутился рассудком.

– Он предался тьме.

– Проклятый тиаморец.

– Мертвые ему отныне слуги, а не живые.

На вопросы, что происходит, большая часть безумно вращала глазами, и теряли дар речи.

– Что-то напугало этих людей до полусмерти.

– Ты и сам чуть не обгадился когда увидел умертвие.

– Не мели чепухи.

Мельхиот по прежнему не обронил ни слова, с момента начала марша. Но он внимательно слушал. Из разговоров получалось, что барон Ландан ставил опыты в некромантии. Публично приносил в жертву приговоренных к смерти преступников самыми изощренными способами. Преступниками при этом, как водится, становились все, на кого падал указующий перст Ландана.

Говорили, что у него немало союзников, среди баронов Приматиона, которые его смертельно боятся. Но еще больше у него врагов. Которые обьявили о своем неучастии в противостоянии королевству, после того, как по дорогам и улицам Беорнинга начали бродить умертвия, разоряя баронство. И это же являлось причиной того, что их дружины до сих пор не заняли центральный город Беорнинга.

Союзники же, более из страха перед той же нежитью, снабжали барона припасами и рабами. Нетрудно догадаться, что это были, в основном, соседние бароны.

Говорили и о более странных вещах. Говорили о личах – владыках мертвых. И разве что не о костяных драконах. По мнению Мельхиота, можно было смело отметать половину того, что он слышал, как сущую бредятину насмерть перепуганой черни. Но и другой половины хватало на настоящий оживший Некрономикон.

Поэтому действия баронов Приматиона, до сих пор не имевших ни короля, ни полномочного представителя в Канцелярии, можно было легко предсказать: как бы они не ненавидели королевство, фактически, они находились в его составе. Ну так пускай трон Иммиафала с этим и разбирается – «Это так похоже на человека. Они бы терпели его до последнего. Откупались рабами и взятками. Но не объединились бы ради общего блага».

Стены Беорнинга вырастали впереди размытым пятном. До конца дня марш прошел без особых приключений. Маги и клирики уничтожили несколько зомби. Примитивных таких, насколько понял Мельхиот, простых восставших злобных мертвяков, которых так любят различные сказочники.

Даже если забыть про умертвие, с каждым километром становилось понятнее почему люди бежали в таком ужасе. Мельхиот видел земли разоренные войной. Это было иное. Сама земля, казалось, прокляла тех кто по ней ходит.

Трупы все обезображены до неузнаваемости. На некоторых следы человеческих зубов. Иные выглядели так, словно их пожевал и выплюнул какой то великан. Большая часть оказались истощены и высушены почти до костей. Обвислая кожа покрыта болячками и нарывами. Другие наоборот отвратительно распухли, и издавали наиболее нестерпимые запахи.

Дома вдоль тракта большей частью разрушены до оснований. Казалось, даже деревянные бревна поддались какой то болезни. Подозрительно позеленевшие, отвратительно воняли и испускали гниль. Каменные дома оказались наименее поврежденными. Но оставляли какое то гнилостное, мертвецкое ощущение, словно умирающий прокаженный. Трупы животных мало чем отличались от людских и нелюди.

Возле каждого поселка от армии отделялась группа клириков и гвардейцев, в основном линейных пикенеров. Они заматывали рты тряпками. Гвардейцы, стаскивали трупы алебардами, клирики сжигали горы гниющего мяса. Странно, но святой огнь клириков, не оставлявший ни дыма ни запаха сжигая все что ни видел Мельхиот за свою жизнь в армии. Поднимал тучи густого черного смога пожирая трупы пораженных темной магией некромантии несчатных.

Сами трупы горели крайне неохотно. Двуручник ни разу не видел, что бы живая ли, мертвая ли плоть, так усердно сопротивлялась огню клириков. Святой огонь Кафедрала сжигал все, что он ни видел: крепчайшую сталь доспехов, плоть под ними, сплавляя их воедино; сами камни под ногами обреченных сгореть в огне Йенира; и даже, казалось, воздух вовкруг. Хотя какой то маг, и объяснял им разок, что такое невозможно. Но дышать рядом со святым огнем становилось трудно как в горах.

Вскоре, такие отряды стали отправляться вместе с разведчиками. И где бы не проходила гвардия. Вместе с тошнотворным запахом смерти и разложения их встречал, не менее отвратительный, запах горелого мяса.

Настрой армии падал с каждым километром. Молодые были в ужасе, кто поопытней, еще как то держал себя в руках. «А ты?» – спросил себя Мельхиот, разглядывая черные стены Беорнинга вырастающие в дали. – «А мне наплевать. Лишь бы не подохнуть от какой заразы.» У них один выход: атаковать с марша. Если разобьют на ночь лагерь, подумал он, то начнутся дезертирства.

Вскоре полк начали разворачивать для штурма небольшого но, в необычном, для баронов, стиле укрепленного городка. Обычно бароны не строили мощных, обнесенных стенами городов, для защиты населения. Это было в стиле северян, защищавшихся в свое время от армии Джатара Мекка в трехсотлетней войне.

Линейную пехоту: легких пикинеров, бронированных копейщиков, строили по флангам. Копейщики по тяжести доспехов могли поспорить с благородными отпрыками рыцарей, но обладая куда меньшей силой и сноровкой, были медлительны, зато выносливы. Могли выдержать несколько арбалетных залпов, почти игнорировали угрозу простых лучников. И могли остановить даже натиск кавалерии, если к их копьям прибавлялись длинные алебарды пикинеров.

Иногда третьи ряды линейной пехоты – легких пикинеров, с длинными алебардами прятали в недра батальонов мечников. Тогда плотные, закрытые щитовые построения мечников, ощетиненные алебардами, становились главной атакующей силой, способные справиться почти с любой угрозой, кроме магии. Так обычно поступали, если противник обладал сильными лучниками, и есть угроза фланговой атаки кавалерии.

Центр займут квадраты мечников, готовые закрыться щитами, и превратиться в неприступную крепость на поле боя. Тая в себе довольно грозную прорывную силу: несколько десятков двуручников. В одном из таких предстояло драться Мельхиоту, который должен быть готов пробивать бреши в рядах пехоты противника, для батальона щитоносцев, не забывая отступать под их защиту. Отдать свою силу мечникам, в случае если батальон столкнется с аналогичной обороной противника, и прейдет в обычное давление «щит в щит». Как нигде, здесь оказывались полезны сильные тяжелобронированные рыцари. И прикрыть, в случае отступления. Двуручнику, при этом, скорее всего конец. Но при отступлении один умелый двуручник стоил поболее трех мечников. По всем этим причинам к двуручникам в рядах батальонов мечников гвардии всегда было особое отношение.

Немного позади, в промежудках батальонов мечников выстраивались несколько рот арбалетчиков. Почти так же тяжело бронированные как линейные копейщики, могли спокойно выдержать стрелковый залп. Предполагалось, что они должны, в случае опасности отступить под защиту мечников. Но слишком часто «забывали» это сделать. Основная их задача, прикрыть в случае прорыва почти не имевших брони лучников, расположившихся за батальонами мечников. Иногда они даже выступали вместе с линейной пехотой, обычно, если пикинеров отправляли к мечникам. Более смертоносной угрозой для пехоты противника, чем комбинация слаженных в своих действиях арбалетчиков и копейщиков, является разве только магия, да и то спорно.

Лучники заняли центр за мечниками. Несколько сотен – три батальона. По флангам от них клирики и маги. В арьегарде осталась кавалерия, готовая отразить почти любую фланговую или тыловую атаку, или даже спешиться и укрепить силы линейной пехоты.

Гвардия королевства действительно была слаженной, отработанной и безотказной военной машиной. Но Мельхиот с болезненными уколами стыда вспоминал того паренька, которого впервые привезли к воротам академии гвардии – «Как барана.»

– Что волочишься, баран!? Стройтесь живее, ленивые ублюдки. – окинув офицера со сдреживаемой яростью, Мельхиот мечтал в это мгновение только об одном: выпотрошить этого рыцаря.

«Ради чего я должен их терпеть? Раньше лгал себе, что я должен это делать ради чести фамилии. Но, со временем, я понял, что как раз, ради этой чести я должен убить, или искалечить сейчас эту скотину. Ради чести своего отца? Получается, что честь фамилии, и честь отца – разные вещи? Так было до тех пор, пока я не понял, что мне наплевать на свою фамилию, своего отца, и свою честь.»

– Двуручник, ты заснул? Займи позицию. – «Какой Тьмы этим ублюдкам от меня надо? Я все делаю как обычно, но всегда найдет идиот, который решит что я занял неположенное мне место. Может дело в том, что мне вообще нет места среди них?»

– Что-то подозрительно тихо.

– Ага. Я уж думал там костяные драконы на стене нас поджидают.

– Сматрите эвон, маршал уже речь что ли толкать собрался или еще не?

– Да тьма их пойми, офицеры, они весь день с клириками да магиками советуются пока мы тут торчим.

– Так, поди, думают как бы получше нашими задницами эту дыру заткнуть.

Мельхиот смотрел на чернеющие, в клонящемся к закату солнце, стены Беорнинга, и мечтал только об одном – поскорее оказаться в гуще боя, размахивать мечом, и ни о чем не думать. Вкладывать в каждый взмах свою боль, свою ярость, свою ненависть – «Пусть другие почувствуют то, с чем я живу всегда.»

От этих мыслей, как обычно, начинали набухать вены на мускулистых руках. Кисти сами стискивали сильнее рукоять меча. Мельхиот медленно накапливал напряжение, как натягивающаяся тетива арбалета, подогревая собственную ярость. И чем сильнее он взводил себя, тем слаще становился миг, когда сдерживаться больше не будет необходимости. Тогда и только тогда, он мог показать свое настоящее лицо. Скоро, уже скоро, ярость его поглотит. Она похоронит под своей всесокрушающей волной его страхи, мысли, неуверенность, его проблемы. Будущее, прошлое, настоящее, короли и бедняки, боги и демоны, все перестанет иметь смысл.

Его тело чувствовало это. Это разум чувствовал это. Его душа чувствовала это. Они отвечали ему предвкушающей дрожью. Он цеплялся за жизнь только ради этих мгновений. Он выдерживал раны, которые отправляют на тот свет даже болотных троллей. Они заживали только его волей к борьбе, волей к жизни, только его ненавистью.

– Что-то они зашевелились.

– Ага, щас палить начнут!

– Да не бзди, салага. Сначала мы на штурм должны пойти. А до сюда то они не дострелят.

– Знаю я. Ишь ты, бывалый нашелся.

– А как мы штурмовать то? Стены же.

– Да!

– Чо?

– Как без лесниц то?

– А магики на что тебе?

– Заткнитесь там.

– Да пошел ты.

– Сам иди, щас опять Килгора накличите. – напомнил рядовой про на редкость мерзкого в общении рыцаря, которого Мельхиот до сих пор хотел выпотрошить.

– Тьмою проклятый лиховерец. – прошептали рядом.

– А что маги сделают? Не уж то стены разберут?

– А ты под Орнессом не был. Там магики целый бастион с землей сравняли.

– Так уж и бастион.

– Мечом клянусь!

– Ты про ту ржавую железку, что у тебя на поясе?

– А вот я как дам ей тебе по башке.

– Какой бастион? Там только стену одну с башней снесли. – крикнули из глубины батальона.

– А тебе мало? Стены Орнесса то в двое выше этих были.

– Чо ж не в трое?

– Так там два полку было, и магиков роты четыре.

– Да батальон целый, че уж там.

– Ты че все подтруниваешь?