Светлая печаль Авы Лавендер
- -
- 100%
- +
Именно это платье было на Вивиан, когда она познакомилась с Джеком, ставшим ей лучшим другом.
В день их встречи Вивиан, забравшись на большую березу, что росла у пекарни, смотрела, как мальчик что-то копает перед домом своего отца посреди заросшей поляны, считавшейся газоном. Именно эта яма, как полагал мальчик, в конце концов приведет его к останкам Тутанхамона. Проснувшись пораньше, нагруженный лопатами и ведрами ребенок брался, по его мнению, за серьезное дело, требующее порядка, многочасовой самоотверженной работы и, самое главное, веры. Утро он начинал с осмотра сделанного за предыдущий день, важного прохаживания по участку и измерения глубины ямы. Ведра стояли слева, лопаты лежали справа. Камни следовало сортировать отдельно от земли; червяков и всяких насекомых не убивать, а осторожно собирать в ведро, специально приготовленное исключительно для этих нежных созданий. В конце дня, когда садилось солнце, мальчик аккуратно переносил каждое насекомое из ведра на вздыбленную почву компостной кучи своей матери.
То лето Джеку запомнилось ощущением прохладной земли под ногтями и весомостью грядущего открытия, к которому вело каждое ведро. Вивиан же помнила, как от многочасового сидения на ветках у нее разболелись мышцы. Помнила размазанную по скулам Джека темно-коричневую грязь и как кривилось его лицо, когда из самой глубины раскопок он вытаскивал большой камень. Помнила, как его мокрые от пота волосы прядями спадали на лоб. А лучше всего помнила ощущение рези в животе, от которой она, разорвав подол крошечного свадебного платья, спрыгнула с дерева и подошла к краю той большой ямы.
Мальчик из глубины раскопок поднял на Вивиан глаза и, жмурясь от солнца, спросил:
– Хочешь знать, чем я занимаюсь?
– Да, – кивнула Вивиан, встав так, чтобы земля не ссыпалась обратно в яму.
– Хорошо. Но придется подождать. Ну, пока я не закончу. Вот тогда сама все увидишь. – Вытащив что-то из земли и аккуратно зажав в кулаке, он опустил это в рядом стоящее ведро. – Ты не против подождать?
Вивиан покачала головой. Нет, она не против.
Тогда он улыбнулся, и резкая боль в животе снова дала о себе знать – только много позже она поняла, что это были приливы желания.
Я иногда жалею, что никогда не увижу свою мать такой, как она была в детстве, – буйной и непослушной, вечно куда-то несущейся с развевающимися за спиной волосами и разинутым в ликующем крике ртом. И мне интересно, какой была бы ее жизнь, не встреть она Джека Гриффита, сына Беатрис и Джона. Появился бы у нее тогда пекарский талант, как у бабушки?
Говорят, все происходит по заведенному распорядку. Бабушка влюблялась трижды до наступления кануна своего девятнадцатилетия. Мама нашла свою любовь в соседском мальчишке в шесть лет. А я… Я родилась с крыльями – неприспособленный к жизни человек, не смеющий рассчитывать на что-то грандиозное вроде любви. Ведь только наша судьба, наша фортуна распоряжается таким, не правда ли?
Хотя, возможно, я пыталась убедить себя в этом. А что мне еще оставалось делать, ведь я была отклонением от нормы, неприкасаемой, изгоем? Что я могла сказать, когда ночью лежала одна и ко мне приходили тени? Как еще я могла усмирить буханье своего сердца, если не словами «Это моя судьба»? Что мне было делать, кроме как слепо следовать ей?
Вивиан и Джек были неразлучны весь остаток лета и школьного года. Мальчишки из округи нещадно дразнили Джека, пока не поняли, что Вивиан Лавендер бегает быстрее и плюется дальше любого из них. А еще она придумывала самые лучшие игры: именно маме пришла в голову остроумная мысль прямо на школьном дворе вызвать на поединок ребят, приехавших автобусом из Финни-ридж. Это соперничество потом продолжалось семь лет – пока Америка не вступила во Вторую мировую войну. Тогда роли в играх ненадолго перераспределились – американские солдаты против япошек, – но играть оказалось неинтересно, так как взрослые играли свой вариант той же игры.
Девчонки из округи почти не обращали внимания на дружбу Джека с Вивиан Лавендер. Вивиан вряд ли входила в число тех, кого хотят в подружки. Она, кажется, даже время проводила не так, как другие девчонки. Никогда не устраивала кукольных чаепитий и, наверное, даже не знала, как себя вести на чаепитии, где и чая-то не было. Их интерес к Джеку со временем рос. К тому моменту девочки едва ли хотели его в друзья, и каждая считала, что при необходимости без труда отобьет его у Вивиан Лавендер.
Глава пятая
Джон Гриффит принял решение в отношении Эмильен Лавендер уже давно. А решений своих Джон Гриффит не менял. Присмотревшись получше, можно было увидеть, что отношение Джона Гриффита к Эмильен Лавендер зиждилось на чувстве более мощном, чем ненависть.
Прорывалось это в том, как он на нее смотрел. На почте, у нее во дворе, в окне пекарни с погруженными в тесто руками, размазанной по щекам мукой и низким тугим пучком на затылке. В течение семнадцати лет страсть Джона Гриффита к Эмильен Лавендер билась в его венах, кровоточила на его деснах. Она проступала в красноте белков его глаз, в румянце на щеках. Ревность буквально прожигала горло, когда он видел своего сына с дочерью Эмильен, Вивиан.
Джон Гриффит был человеком злым и надменным и считал, что заслужил в жизни гораздо больше, чем имеет. Он водил фургон доставки в небольшой прачечной на Пайонир-сквер. Бóльшую часть своей скудной зарплаты тратил в наркопритонах Чайна-тауна. С 1925 года, когда семья Лавендеров переехала в Вершинный переулок, его жена Беатрис убирала на Ферст-Хилл в домах намного более шикарных, чем ее собственный. Длинный маршрут разноски газет занимал у его сына три часа. Только благодаря тяжелому труду обоих, Беатрис и Джека, дом Гриффитов не впал в полное запустение.
– Джек, ты обманываешь мои надежды, – сказал как-то Джон Гриффит сыну. – Всегда их обманывал.
Джон и Джек сидели по разные стороны кухонного стола. Джек наблюдал, как отец доедает очередной кусок шоколадного торта.
Беатрис потом часто думала об этой минуте, но ни сын, ни муж не помнили, что она тоже там присутствовала. Всего несколько месяцев назад больше двух тысяч американских моряков от имени Соединенных Штатов вступили во Вторую мировую войну. Состояние войны несло в себе многое, но для Беатрис Гриффит (сыну которой исполнилось только семнадцать, и он, к счастью, был слишком молод для фронта) оно заключалось в продовольственных карточках. Ей и без того было трудно поддерживать мир за обеденным столом, а тут еще муж, которому подавай отборный стейк в то время, как Гриффиты едва могли позволить себе овощи, которые Беатрис выращивала сама. При угрозе исчезновения яиц, сахара и масла угождать Джону Гриффиту за обедом становилось все сложнее. Ей приходилось прятать от него продовольственные карточки, чтобы ей и Джеку было что поесть. Видимо, чувствуя свою вину перед ним, Беатрис в тот вечер пошла у мужа на поводу: он потребовал свой любимый десерт, и ей пришлось пустить в ход последние четыре яйца.
Джон Гриффит почти никому не позволял наблюдать, как он ест, – по его мнению, это наводило других на мысль о его слабости. («Или человечности», – думала тогда Беатрис. Но вслух ничего не говорила. Да и вряд ли вообще когда-либо осмелилась бы сказать такое Джону Гриффиту.) Но тот вечер был исключением. В тот вечер жена и сын Джона Гриффита были удостоены чести смотреть, как он наслаждается изумительным вкусом каждого кусочка.
Джон Гриффит указал вилкой на Джека.
– Сын Амоса Филдза – капитан футбольной команды, – сказал он. – Сын Роя Зиммера, вернувшись с войны, примет на себя управление семейным бизнесом.
– У меня есть работа… – начал было Джек.
Джон вскочил со стула и бросился к сыну, уронив тарелку с шоколадным тортом на пол. Остановившись перед Джеком, он замер с вилкой, нацеленной на его адамово яблоко.
– И что, тебе за это медаль, что ли, навесить? – спросил он ледяным голосом. – Мнишь себя героем, потому что газеты разносишь?
Джек непроизвольно вздрогнул, и на отцовских губах, испачканных глазурью, заиграла холодная ухмылка. Пока жена убирала с пола, Джон замахнулся на следующий кусок торта.
– А вот взять сына Джона Гриффита, моего сына, – произнес он сквозь стиснутые зубы, – о котором только и вспомнят, что он трахал дочку местной ведьмы. – Джон хрюкнул. – С этим пора кончать, Джек. Пора бы тебе приносить пользу.
Он сверлил сына взглядом, пока Джек не отвел глаза, стыдясь этого проклятого желания моргнуть. Джон резко взмахнул огромной ладонью, отправляя Джека вон из-за стола. Поднимаясь с места, Джек вдруг с содроганием осознал, что в глазах отца, который себя считает великим, самое большее, чего может добиться он сам, – это быть полезным.
В январе 1942 года в Западном Сиэтле распахнул двери новый кинозал. Торжественное открытие «Адмирала» было обставлено с шиком, и почти все местные жители посетили его. На фото в газете «Сиэтл пост-интеллидженсер» целая толпа любителей кино собралась под ярко освещенным козырьком на фоне переливающейся надписи «Лучший кинозал Сиэтла». С краю стояли девочка и мальчик одного роста, его рука с нежностью обнимала ее за талию.
Вивиан встала на цыпочки, чтобы получше рассмотреть собравшихся. Ей казалось, что пришли все, кто жил неподалеку: Игнатий Лакс, один из любимых учителей Вивиан и Джека в средней школе, и будущая невеста мистера Лакса, Эстель Марголис. Были здесь и престарелые сестры Мосс. Пришла Констанс Квокенбуш и Делайла Зиммер, чей брат Уоллес вместе с Мартом Флэннери и Динки Филдзом по достижении восемнадцатилетия бросили школу и пошли в моряки. Война, похоже, сидела у всех в печенках. Вивиан протянула руку и переплела пальцы с Джеком, радуясь тому, что до них война пока не добралась.
Когда двери кинозала наконец открылись, Вивиан с Джеком поспешили внутрь и там любовались океаническими пейзажами на стенах, а также билетерами и привратниками в морской форме. Джек рассматривал современные откидные сиденья, периодически бросая на Вивиан взгляды, вопрошающие: «Можешь себе представить?..» – а Вивиан лишь улыбалась в ответ. Джеку нравилось все новое и блестящее. Вивиан, сняв пальто, положила его на спинку сиденья. В кинозале пахло свежей краской и новым ковровым покрытием – ароматы ожиданий и надежд. Вивиан откинула голову назад и глубоко вдохнула, вбирая в себя соленый запах попкорна, тяжелые ароматы духов, резкую пряность одеколона. И легкий запах мыла и «Тертл Вакс»[21] – запах Джека.
Сказать, что у Вивиан был тонкий нюх, – значит ничего не сказать. Едва уловив чье-то дыхание, она могла определить, что человек ел на обед. Никакая, даже самая едкая зубная паста не замаскирует резкого запаха лука или чеснока, маслянистого аромата куриного супа с лапшой. Вивиан не переносила запаха немытых волос, а также зараженных ран и жареного мяса. Однако ее необычная способность простиралась еще дальше. Она могла определить, что женщина беременна, – когда та еще этого сама не знала – лишь по запаху: тростниковый сахар в сочетании с восточной лилией. У счастья был жгучий запах, как у кислейшего лайма или лимона. Разбитые сердца пахли на удивление сладко. Грусть наполняла воздух соленым, как море, благоуханием; грустью пахла смерть. У людей были собственные ароматы. Именно поэтому она знала, когда Джек был поблизости, а еще знала, что две шушукающиеся головы впереди принадлежат лучшим подружкам – Констанс Квокенбуш и Делайле Зиммер. Обе учились в одном классе с Вивиан и Джеком. И как по сигналу девочки синхронно взглянули на Вивиан и вновь принялись шептаться о своих секретах.
Вивиан поерзала на сиденье, стараясь не слушать, что они там болтают. Зачем ей вообще это нужно, если уж на то пошло? Было совершенно очевидно, что Констанс положила глаз на Джека и не собиралась его никому уступать. Даже – а может, в особенности – Вивиан. Вивиан это почти не заботило – ведь даже чрезмерно надушенная Констанс всегда пахла кислым молоком и кошачьей мочой, – и не заботило бы вообще, если бы Констанс не была так чертовски мила.
В свои семнадцать с половиной Джек был симпатичным юношей с четкой линией подбородка, густыми лохматыми бровями и падающим на глаза темным вьющимся вихром.
Да и Вивиан была привлекательна. Конечно, черты ее лица не представляли собой ничего особенного – пара карих глаз, нос, губы, – однако Джек считал ее красавицей, а этого было достаточно и для Вивиан, и для многих других. Почти все довольствовались тем, что оставили их в покое – пусть себе идут уготованной судьбой счастливой дорогой. То есть все, кроме отца Джека и Констанс Квокенбуш.
Констанс снова обернулась, качнув головой так, что длинные светлые волосы красиво рассыпались по плечам. Она бросила взгляд на Джека, и лицо ее озарилось улыбкой.
– Привет, – сказала она.
Джек рассеянно поднял на нее глаза. Дважды моргнув, он неуклюже проговорил:
– Ой, Констанс, привет.
– Извини, что не сразу поздоровалась, – улыбнулась Констанс. – Я тебя не заметила.
Вивиан закатила глаза.
– Мы тут с моей дражайшей Делайлой пытаемся определить, на кого из восходящих голливудских звезд я похожа больше всего, – продолжала Констанс, – на Веронику Лейк или на Риту Хейворт.
– На светловолосую Риту Хейворт, – вмешалась Делайла, повернувшись и надменно посмотрев на Вивиан. Делайле было далеко до миловидности Констанс, но из-за невзрачности и вечной нужды в похвале роль подпевалы Констанс пришлась ей впору.
– Естественно, когда я поняла, что ты сидишь за нами, то подумала, мол, Джек наверняка знает. У тебя на все есть ответы, – мурлыкала Констанс. – Делайла считает, что на Риту Хейворт, а я вот сомневаюсь. – Констанс наклонилась к Джеку. – А ты знал, что настоящее имя Вероники Лейк – Констанс? Жутковато, да?
Джек поднялся и отряхнул колени, потом снова сел.
– Да нет, не знал, – ответил Джек. – Кажется, в двенадцатом веке была такая королева Сицилии по имени Констанция.
Констанс и Делайла обменялись взглядами восхищения.
– Правда?
– Могу поспорить, что она была красавицей, – восторженно вставила Делайла.
Джек пожал плечами.
– Вообще-то королева Сицилии Констанция до тридцати лет оставалась незамужней. Считают, причиной тому было уродство. В жены ее никто не брал.
Констанс нахмурилась и залилась румянцем. Пробормотав, что, похоже, начинается фильм, она отвернулась. Делайла бросила мрачный взгляд на Вивиан.
– Это ложь, – зашептала она. – Уверена, что ее звали не Констанс, а Вивиан.
Джек обнял Вивиан за плечи.
– Ну, в одном Констанс права, – прижавшись к нему, проговорила Вивиан.
– В чем же?
– У тебя и правда на все находятся ответы.
Джек искоса взглянул на Вивиан, на его губах играла улыбка.
– Хочешь сказать, что я всезнайка?
– Кто, я? Ни в коем случае.
Показывали фильм «Уик-энд в Гаване», в котором в главной роли снялась не Вероника Лейк и не Рита Хейворт, а диковинная Кармен Миранда. После фильма Джек отвез Вивиан в их любимое место – к городскому водохранилищу.
Водохранилище находилось на самой высокой в округе точке – холм в конце Вершинного переулка занимал второе место – и было скрыто от глаз кленовой рощей. Смотритель с женой жили в белом домике у кромки водохранилища и по осени целыми днями собирали с водной глади пятиконечные листья: оранжевые, золотые, красные. По вечерам, когда в парк у воды приезжали юные влюбленные, смотритель с женой, улыбаясь друг другу, прибавляли громкость радио и задергивали шторки, отгораживаясь от темноты. Каким было это место днем, Джек и Вивиан открыли для себя очень давно – они даже умудрились построить в кронах деревьев потайную крепость. С некоторых пор они стали приезжать сюда вечером, с удивлением обнаружив, как менялось это место в серебристом свете луны.
Джек остановил машину и заглушил двигатель.
– Тебе понравился фильм?
Вивиан кивнула, вспоминая яркие костюмы и зажигательные танцы.
– Жаль, я не умею танцевать, – мечтательно заметила она.
– Могу тебя научить, – предложил Джек.
Вивиан взглянула на него.
– Ты не умеешь.
Джек улыбнулся.
– Умею. Я знаю вальс, фокстрот. Даже танго.
Глаза Вивиан округлились.
– Где ты этому научился?
– Вычитал, наверное, где-то. – Джек распахнул дверь машины. – Давай покажу.
Выйдя из машины, Вивиан ощутила, как январский воздух холодит ей голые ноги. Она плотнее закуталась в пальто.
Джек взял ее за талию и притянул к себе, и, когда он говорил, его дыхание касалось ее лица.
– Принято считать, – начал он, – что танго родилось в публичных домах Буэнос-Айреса. – Он положил правую руку ей на позвоночник. – Думаю, что название происходит от латинского слова tangere, которое означает «прикасаться».
– Ясно.
Ее левую руку он положил себе на плечо, а правую – взял своей левой. Несмотря на холод, их ладони вспотели. Джек откашлялся.
– Итак, я сделаю два медленных шага вперед. Ты следуй за мной.
И они стали танцевать, а Джек отсчитывал ритм – Т-А-Н-Г-О, – пока Вивиан не начала двигаться в его руках с естественностью аргентинской prostitutа. Танец был совсем не быстрым, но, наверное, из-за того что происходил от латинского слова «прикасаться», Вивиан и Джек вскоре оба запыхались. Расцепив руки, они упали на траву, выдыхая губами облачка пара в морозный воздух.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Бабушка (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.
2
Френология (греч., от prehn – душа, разум и logos – слово, наука) – одна из первых псевдонаук, основным положением которой является утверждение о взаимосвязи между психикой человека и строением его черепа.
3
Маленький (фр.).
4
Друзья мои (фр.).
5
Супрефектура (фр.).
6
«Впечатление. Восходящее солнце» (фр.).
7
Полное название «Свобода, озаряющая мир» (фр.).
8
Хозяек дома и их дочерей (нем.).
9
Сердце мое (фр.).
10
Кармелита – красавица (исп.).
11
Американский бурый пеликан (лат.).
12
Фремонт (англ. Fremont) – творческий район в современном Сиэтле
13
Карточная игра для двух игроков.
14
Священный хлеб в католицизме, используется при обряде причастия; то же, что и облатка.
15
Стейлакум (англ. Steilacoom) – город в штате Вашингтон, США.
16
Квакеры – члены религиозного общества Друзей, протестантского христианского движения.
17
Дрожжевой хлеб (фр.).
18
Нормандский «отбитый» хлеб (фр.).
19
Деревенский хлеб (фр.).
20
Хлеб на каждый день (фр.).
21
Turtle Wax – компания, которая производит чистящие и полирующие средства для автомобилей и дома.