Среди теней и мутной воды

Глава 1: Соль на ранах

Иллюминатор был холодным, как и сердце мужчины, сидевшего у окна. На высоте десяти тысяч метров, где воздух разрежен и чист, а облака лежат под ногами бесконечными полями ваты, он чувствовал себя не беглецом, а призраком. Самолет, этот герметичный ковчег из алюминия и пластика, уносил его прочь от Европы, от ее аккуратных, мощёных улочек, от ее серого неба, которое теперь навсегда было пропитано запахом горелой резины и разбитых стекол.

Он закрыл глаза, но под веками тут же вспыхнул тот самый кадр: фары встречной машины, мокрый асфальт, отражающий свет фонарей, как разлитое масло, и хрустальный смех, оборвавшийся на полуслове. Он резко открыл глаза, заставляя себя смотреть вниз.

Под ним проплывала Япония.

Она была совсем не такой, как на старых фотографиях в семейном альбоме или в туристических брошюрах. Сверху, сквозь дымку облаков, она казалась картой, нарисованной безумным картографом. Изумрудные горные хребты, покрытые густыми, почти черными лесами, прорезали тонкие серебряные нити рек. Береговая линия была изрезана фьордами и бухтами, и там, где суша встречалась с океаном, вода была не синей, а какой-то свинцово-серой, тяжелой. Океан, казалось, дышал, медленно и глубоко, как спящий зверь. Рядом с побережьем, точно пятна мха, лепились крошечные деревни, а города, сверкающие россыпью стекла и бетона, напоминали чужеродные наросты на древнем теле земли. Остров Сикоку, к которому держал путь самолет, был особенно диким, гористым, будто сама природа хотела спрятать его от посторонних глаз.

Возвращение к истокам. Полезно. Смешно.

Что может быть полезного в возвращении к корням, которые ты никогда по-настоящему не знал? Он был японцем по крови, но европейцем по духу. Его родители уехали из Осаки, когда ему было два года, в поисках лучшей жизни. Они нашли ее в маленьком городке на севере Франции. Они говорили с ним по-японски дома, но его мысли, его сны, его проклятия после аварии — все это было на французском. Он был человеком без страны, а теперь еще и человеком без будущего.

Дом его родителей, тот самый дом, где он родился и который покинул в возрасте двух лет, пустовал уже три года. После их смерти — сначала отца от сердечного приступа, потом матери от тихого угасания, которое врачи назвали "разбитым сердцем" — он так и не смог заставить себя приехать сюда. Слишком далеко, слишком больно, слишком много работы. Отговорки, одна другой жалче. А теперь... теперь у него не осталось выбора. Дом в Европе, который он делил с невестой, стал невыносим. Каждая вещь, каждый звук, даже запах кофе по утрам — всё это кричало о ней. И он сбежал. Сбежал туда, где, по иронии судьбы, его ждал другой дом, полный призраков.

Самолет начал снижение, и в иллюминаторе замелькали огни города Мацуяма. Сердце сжалось. Это было не волнение, а скорее тупое, ноющее чувство неизбежности.

Аэропорт встретил его стерильной чистотой, вежливыми улыбками и звуками на языке, который он понимал, но который казался ему чужим, как выученный в детстве стих. Он прошел таможню, получил багаж — один большой, потертый чемодан, в котором было всё, что осталось от его прошлой жизни — и вышел в зону прилета. Здесь его никто не ждал. Он заказал такси заранее, через приложение, и теперь искал нужный номер.

Машина, старенькая, но безупречно чистая Toyota, ждала его у выхода. Водитель, сухонький старик с морщинистым лицом и добрыми глазами, молча погрузил его чемодан в багажник.

— Куда едем? — спросил он по-японски, но мужчина, замешкавшись, ответил на английском:

— Деревня Ясуда. Отель... то есть, дом Танака. На побережье.

Старик понимающе кивнул, казалось, ничуть не удивившись. Он завел мотор, и они тронулись в путь. Город быстро остался позади, уступив место узким, извилистым дорогам, вьющимся между холмами. Мужчина смотрел в окно. Мир за стеклом был одновременно знакомым и пугающе чужим. Рисовые поля, разлившиеся водой, в которой отражалось небо, выглядели как гигантские зеркала. Бамбуковые рощи, высокие и зеленые, шелестели на ветру, отбрасывая причудливые, танцующие тени. Воздух, проникающий в приоткрытое окно, был влажным, соленым и пах водорослями и влажной землей. Он был густым, как сироп.

Дорога шла вдоль обрыва. Внизу, слева от них, ревело и билось о скалы Японское море. Оно было темным, почти черным, и лишь у самого берега взрывалось белой пеной, словно кипело от ярости. Ветер гнал по небу тяжелые, свинцовые тучи, грозя вот-вот разразиться дождем. Деревня появилась внезапно, как мираж. Она прилепилась к склону холма, спускающегося к морю, и состояла из нескольких десятков старых домов с традиционными черепичными крышами. Улицы были пусты. Ни души, ни звука, кроме криков чаек и гула прибоя. Казалось, время здесь остановилось, законсервировав это место в янтаре давно ушедшей эпохи.

Такси остановилось у самого края деревни, там, где дорога заканчивалась. Дом стоял на самом обрыве. Двухэтажный, с потемневшими от времени деревянными стенами и тяжелой, нависающей крышей, он выглядел так, будто в любой момент готов был сорваться вниз, в объятия жадного моря. Он был старым, очень старым. И он был его.

Мужчина расплатился с водителем, который, бросив на дом быстрый, нечитаемый взгляд, пожелал ему удачи и уехал, оставив его одного. Он стоял, держа в руке ручку чемодана, и смотрел на свое наследство. Соленый ветер бил в лицо, трепал волосы. Он чувствовал, как холод пробирается под тонкую куртку.

Ключ, как ему сказали в письме от нотариуса, был спрятан под камнем у входа. Он нашел его без труда. Замок поддался не сразу, с противным скрежетом, будто дом не хотел впускать его. Дверь отворилась с тяжелым вздохом, и в лицо пахнуло затхлостью, пылью и чем-то еще... сладковатым и неприятным. Запахом запустения.

Внутри было темно. Он нащупал выключатель, но свет не зажегся. Электричество, должно быть, отключено. Он достал телефон и включил фонарик. Луч света выхватил из темноты узкий коридор, ведущий вглубь дома. Стены были увешаны старыми фотографиями в деревянных рамках. Он подошел ближе. С фотографий на него смотрели незнакомые лица. Вот его родители, молодые, улыбающиеся, на фоне этого самого дома. Вот он сам, маленький мальчик с серьезными глазами, в традиционном кимоно. Он не помнил этого. Ничего из этого он не помнил.

Тони Танака. Так его звали. Человек, которым он был, и мальчик, которым он никогда не был, встретились здесь, в этом темном коридоре, среди пыли и призраков прошлого.

Он прошел в гостиную. Мебель была накрыта белыми чехлами, которые от времени пожелтели и покрылись пятнами. В воздухе висела густая пыль, танцующая в луче фонарика. На каминной полке стояла одинокая чашка. Простая, керамическая, с небрежно нарисованным синим драконом. Она выглядела так, будто ее забыли здесь много лет назад.

Тони протянул руку, чтобы взять ее, но пальцы, онемевшие от холода и усталости, не послушались. Чашка покачнулась. Он попытался ее поймать, но было поздно.

Дзынь.

Звук разбивающейся керамики показался оглушительным в мертвой тишине дома. Осколки разлетелись по деревянному полу, сверкая в свете фонарика. Тони замер, глядя на них.

Осколки лежали на полу, поблескивая в свете фонарика, как маленькие осколки льда. Тони смотрел на них, и в голове билась одна мысль: не успел зайти, как уже что-то сломал. Вот всё не ладится у меня почему-то последние несколько дней.

Он тяжело вздохнул, звук прозвучал гулко в пустом доме. Нужно было убрать. Он не хотел оставлять это так — эти синие черепки на полу, этот немой укор. Он направился вглубь дома, осторожно ступая по скрипящим половицам, и вскоре нашел маленькую каморку, забитую всяким хламом. Там, среди пыльных банок и старых газет, он отыскал веник с выцветшей ручкой и жестяной совок. Инвентарь был старым, но крепким.

Вернувшись в гостиную, он опустился на корточки и начал аккуратно сметать осколки. Веник шуршал по дереву, поднимая в воздух серую пыль. Тони старался не думать ни о чем, просто делать механическую работу. Собрав все до последнего черепка — он даже провел пальцами по полу, проверяя, не осталось ли мелких осколков — он высыпал их в мусорное ведро, стоявшее в углу кухни.

Чемодан он поставил тут же, в кухне, у стены. Тяжелый, набитый вещами, он казался единственным якорем реальности в этом доме призраков. Тони провел рукой по лицу. Усталость навалилась на него тяжелым одеялом, но голод был сильнее. Он не ел с самого Парижа.

Стол в кухне был покрыт слоем пыли. Тони нашел какую-то тряпку, смахнул пыль, и только потом достал из кармана телефон. Экран загорелся, высветив дату и время: 14:56, 13 сентября 2021 года. Он смотрел на эти цифры, и они казались ему чужими. Время здесь текло иначе, будто этот дом существовал в своем собственном измерении.

Тони пошарил по карманам рюкзака. Пальцы нащупали смятые купюры. Он вытащил их и пересчитал. 6800 йен. Он разменял их в аэропорту Парижа, наспех, перед самым вылетом. Хватит на еду, но не более того. Он усмехнулся, горько и безрадостно.

— Мда, немного я что-то разменял, — пробормотал он вслух. Голос прозвучал непривычно громко в тишине дома. — Ну ладно, завтра съезжу, поменяю еще. Или удастся расплатиться картой.

Он переоделся. Стянул помятую после перелета рубашку, надел чистую футболку и легкую ветровку, которую достал из рюкзака. Джинсы оставил те же. В зеркале, которого в доме не оказалось, он не увидел своего отражения — и слава богу. Он не хотел смотреть на себя.

Тони вышел на улицу.

Соленый ветер ударил в лицо, но на этот раз он был не таким холодным, как утром. День разгулялся. Небо, все еще затянутое облаками, стало светлее, и сквозь серую пелену пробивались робкие лучи солнца. Было довольно тепло — градусов двадцать, не меньше. Тони постоял на пороге, вдыхая влажный морской воздух, и оглянулся.

Море было прямо за домом. Оно простиралось до самого горизонта, темное, но уже не такое зловещее, как при сером свете. Волны ритмично накатывали на скалы внизу, и их шум был убаюкивающим, почти гипнотическим. Тони хмыкнул — сам не зная почему — и зашагал по дороге в сторону деревни.

Путь до ближайшего круглосуточного магазина, как подсказал ему карты в телефоне, занимал около пятнадцати минут. Дорога шла вдоль обрыва, огибала холм и спускалась к деревне. Тони шел неспешно, разглядывая окрестности.

Народу на улицах было мало. Слишком мало. Он встретил лишь нескольких человек — пожилую женщину с сумками, которая прошла мимо, не поднимая глаз, и старика, сидевшего на скамейке у дома и курившего трубку. Старик посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Тони кивнул ему, но ответа не последовало.

Пару раз он видел собак. Бродячих или просто гуляющих без хозяев — он не понял. Они трусили по улочкам, низко опустив головы, будто искали что-то в пыли. Одна из них, худая, с темной шерстью, остановилась и посмотрела на Тони. В ее глазах было что-то странное — не собачье, слишком осмысленное. Тони поежился и ускорил шаг.

На детской площадке, у дома с облупившейся краской, играла девочка. Лет шести, наверное. Она была одна. Качалась на качелях, медленно, без энтузиазма. Туда-сюда. Туда-сюда. Скрип качелей был единственным звуком, нарушавшим тишину. Тони прошел мимо, и девочка проводила его взглядом. Она не улыбнулась, не помахала рукой. Просто смотрела, пока он не скрылся за поворотом.

Странное место, — подумал Тони. Тиxое. Слишком тихое.

Вот и круглосуточный магазин. Он стоял на углу, небольшой, с яркой вывеской, которая казалась неуместной в этом сонном царстве. Свет из окон лился на улицу, обещая тепло и хоть какое-то подобие нормальной жизни. Тони толкнул дверь и вошел внутрь.

Тони вошел в магазин, и дверь за спиной мягко закрылась, отсекая шум прибоя. Внутри было чисто и на удивление просторно, несмотря на скромные размеры здания. Яркие лампы дневного света заливали помещение ровным, чуть холодноватым светом. Пол сверкал, полки были аккуратно расставлены, и нигде не было ни пылинки. Контраст с запущенным домом на обрыве был разительным.

За кассой стояла девушка. Лет двадцати — двадцати пяти, с темными волосами, собранными в небрежный пучок, и усталыми глазами. Она смотрела в сторону, на витрину с сигаретами, и, казалось, думала о чем-то своем. Что-то она грустная на вид, — подумал Тони. Но оно и не удивительно — постоянная работа на ногах. Он знал, каково это — стоять за стойкой часами, улыбаться покупателям, когда внутри пустота.

Он не стал ее отвлекать. Прошел мимо кассы вглубь магазина, к холодильникам с напитками. Стеклянные дверцы слабо гудели, испуская холод. Тони открыл одну из них и взял баночку пива — холодного, светлого, в простой алюминиевой банке. Он не пил уже несколько месяцев. С того самого дня. Но сегодня... сегодня можно было.

С пивом в руке он перешел к холодильнику с замороженными полуфабрикатами. Здесь было на удивление много всего: пельмени, какие-то котлеты в панировке, овощные смеси. Его взгляд зацепился за пиццу. Большую, с щедрой начинкой из сыра и пепперони, выглядевшую на упаковке почти аппетитно. На кухне я видел микроволновку, — вспомнил он. Надеюсь, она рабочая. Или я просто останусь без ужина.

Он взял пиццу. Потом, на всякий случай, потянулся к соседнему стеллажу, где стояла лапша быстрого приготовления. Несколько упаковок, разных вкусов. На всякий случай. Уж чайник у меня то точно есть. Он усмехнулся про себя этой мысли. Чайник. Единственное, в чем он был уверен в этом доме.

С продуктами в руках — пиво, пицца, три пачки лапши — он подошел к кассе. Девушка оживилась, когда он выложил все на прилавок. Она начала пробивать товары, ловко проводя упаковки по сканеру, и вдруг подняла на него глаза.

— Вы новенький тут? — спросила она. Голос у нее был мягкий, но с легкой хрипотцой. — Я вас никогда не видела в нашей деревушке.

Тони кивнул.

— Ну, можно и так сказать. Жил тут когда-то. Очень давно.

Девушка отложила пиццу в сторону и посмотрела на него с любопытством.

— Не сочтите за грубость, а где вы жили в нашей деревушке?

— Ну, пятнадцать минут ходьбы, у моря. Домик на обрыве. Дом Танаки. Хотя вряд ли вы знаете.

Девушка замерла. Сканер пискнул, пробив последнюю пачку лапши, но она не обратила на это внимания. Ее глаза расширились, и на лице появилось странное выражение — смесь удивления и чего-то еще, что Тони не смог прочитать.

— Дом Танаки... — медленно повторила она. — Я знаю этот дом. Моя мама рассказывала, что я играла в детстве с их сыном.

Тони почувствовал, как что-то холодное скользнуло по спине. Он смотрел на девушку, пытаясь найти в ее лице хоть каплю узнавания, но память молчала. Глухая, темная пустота. Он не помнил ни ее, ни этот магазин, ни эту деревню.

— Да, — сказал он тихо. — Я их сын. Жаль, что не помню тех времен. Тони. Тони Танака.

Он протянул руку. Девушка посмотрела на его ладонь, потом на его лицо, и вдруг улыбнулась. Улыбка была теплой, искренней, и в ней не было ни капли той усталости, что он видел минуту назад.

— Знакомство с человеком, с которым раньше дружили, но не знали друг друга, — сказала она, пожимая его руку. Пальцы у нее были прохладными. — У меня впервые такой опыт. Нами. Нами Ошихава. Рада знакомству.

Она отпустила его руку и чуть наклонила голову набок, разглядывая его.

— Заходите, если вам будет скучно дома. Я тут почти каждый день. Подскажу, как ориентироваться по городу. Где что находится, куда лучше не ходить.

— Куда лучше не ходить? — переспросил Тони.

Нами на секунду отвела взгляд, будто сказала лишнее.

— Ну, мало ли, — сказала она, снова улыбнувшись, но улыбка теперь была чуть натянутой. — Всякое бывает. С вас две тысячи шестьсот йен.

Тони достал смятые купюры, отсчитал. Нами приняла деньги, отсчитала сдачу и сложила продукты в пластиковый пакет. На дне пакета что-то глухо стукнулось — банка пива.

— Счастливой смены, — сказал Тони, забирая пакет.

— И вам... — начала Нами, но запнулась. — И вам спокойной ночи, Тони Танака.

Он вышел из магазина. Дверь за спиной закрылась с мягким щелчком. Тони постоял на крыльце, вдыхая вечерний воздух. Солнце уже клонилось к горизонту, и небо на западе окрасилось в бледно-розовые и серые тона. Тени стали длиннее. Улица, по которой он шел сюда, теперь казалась совсем другой — темной, таинственной. Фонари еще не зажглись.

Он достал телефон. Экран высветил 18:43. Время пролетело незаметно. Пора было возвращаться. Тони поправил пакет в руке и зашагал обратно по дороге вдоль обрыва. Море внизу потемнело, стало почти черным, и только белые гребни волн вспыхивали в сгущающихся сумерках, как короткие росчерки мела на грифельной доске.

Дом Танаки, — сказала она. Я играла с их сыном.

Тони шел и думал об этом. Деревня, в которой он родился, помнила его. А он не помнил ее. И это было неправильно. Глубоко, до самых костей неправильно.

Он не заметил, как дошел до дома. Тот стоял на краю обрыва, темный, молчаливый, с закрытыми ставнями, похожими на зажмуренные глаза. Тони посмотрел на него, потом на море за спиной, где последний свет дня тонул в воде. Взял ключ, который все еще был в кармане, и подошел к двери.

Замок поддался на этот раз легче. Дверь отворилась с тем же тяжелым вздохом.

Тони зашел в дом, и тьма сомкнулась вокруг него, как вода. Он постоял секунду, привыкая, потом достал телефон и включил фонарик. Луч света запрыгал по стенам, выхватывая из мрака знакомые уже очертания: чехлы на мебели, фотографии в рамках, пыль, танцующую в воздухе.

Он прошел на кухню, поставил пакет на стол и достал пиццу. Коробка была холодной, картон слегка отсырел. Тони открыл дверцу микроволновки — старой, потемневшей от времени, с механической ручкой, покрытой слоем жира. Он засунул пиццу внутрь, закрыл дверцу и повернул ручку. Раздался щелчок, потом глухой гул, и внутри вспыхнул тусклый желтый свет.

Ну и хорошо. Не придется давиться лапшой.

Пока микроволновка гудела, нагревая пиццу, Тони занялся обустройством. Он сдернул накрывающую пленку с дивана — та поддалась с противным шорохом, выпустив в воздух новую порцию пыли. Под пленкой диван оказался старым, продавленным, обтянутым выцветшей тканью в каких-то разводах. Но это было лучше, чем ничего. Тони нашел в углу гостиной низкий деревянный стул, принес его и поставил перед диваном вместо столика. Больше ничего подходящего не было.

Микроволновка звякнула. Тони достал пиццу — края подгорели, сыр пузырился, но запах был... нормальным. Человеческим. Он поставил коробку на стул, рядом — банку пива, и сел на диван. Пружины жалобно скрипнули под его весом.

Он ел молча. Откусывал горячую, чуть резиновую пиццу, запивал холодным пивом. Вкус был простым, почти безвкусным, но это была первая горячая еда за... сколько? Он уже не помнил. Дни после аварии слились в один длинный, серый туннель, где не было ни голода, ни сытости — только пустота.

Доедая последний кусок, Тони откинул голову назад, на спинку дивана. Потолок над ним был темным, в разводах, и где-то в углу блестела паутина. Он смотрел в эту темноту и думал.

Вот видишь, Лиза. А ты говорила, что я только и могу сидеть дома, в четырех стенах.

Он усмехнулся. Горько. Пусто. Воспоминание о ее голосе — легком, с французским акцентом, — резануло по сердцу, как осколок той самой чашки. Он закрыл глаза, посидел так минуту, потом встал.

Посуду — коробку из-под пиццы, пустую банку — он убрал в мусорное ведро, к осколкам чашки. Завтра надо будет вынести. Или послезавтра. Какая разница.

Он поднялся на второй этаж. Лестница скрипела под каждым шагом, и этот звук казался ему оглушительным в мертвой тишине дома. Наверху была спальня — большая комната с низкой кроватью, накрытой серым покрывалом, и тяжелым деревянным комодом у стены. В углу — еще одна дверь, ведущая, должно быть, в ванную. А в дальнем конце комнаты, за занавеской, которую он сначала принял за часть стены, обнаружился балкон.

Тони подошел ближе. Занавеска была старой, выгоревшей, но крепкой. Он отдернул ее и увидел стеклянную дверь, ведущую наружу. За ней — маленький балкончик с железными перилами, покрытыми ржавчиной. Дверь поддалась с трудом, но открылась.

Ночной воздух ударил в лицо — холодный, соленый, свежий. Тони шагнул на балкон. Перила скрипнули под его пальцами, но выдержали. Он облокотился на них и посмотрел вниз.

Звезды освещали пляж. Луны не было видно — только россыпь белых точек на черном бархате неба. Море было спокойным, почти без волн, и только легкий шелест прибоя доносился снизу, будто дыхание спящего. Песок внизу казался серебристым в звездном свете, и на нем не было ни души.

Тони сунул руку в карман куртки и нащупал пачку сигарет. Он достал ее, посмотрел на знакомую упаковку — красную с белым, французскую, из тех, что он покупал в Париже.

— А вот и моя пагубная привычка, — сказал он вслух. Голос прозвучал тихо, почти шепотом.

Он вытащил одну сигарету, прикурил от старой зажигалки, которую нашел в кармане рюкзака еще в аэропорту. Дым поплыл в воздух, растворяясь в темноте. Тони затянулся глубоко, чувствуя, как никотин растекается по телу, успокаивая, притупляя.

Он смотрел на море и думал. О Лизе. О ее смехе. О том, как она смотрела на него — с любовью, с надеждой. О том, как это всё исчезло в одну секунду, в визге тормозов и хрусте металла.

Мы живем в мире, где любовь — это всё, что у нас есть. И она остается с нами даже на небесах. Поможет ли мне забыть всю горечь утраты другая женщина?

Он задал этот вопрос в пустоту, и пустота не ответила. Только море шелестело внизу, да ветер шевелил волосы.

Тони посмотрел на телефон. Экран загорелся, высветив время: 00:16, 14 сентября 2021 года. Уже наступил новый день. Первый полный день в этом доме. В этой деревне. В этой жизни.

Он докуривал сигарету, когда краем глаза уловил движение внизу. Тони перевел взгляд на пляж. Вдалеке, у самой кромки воды, виднелся силуэт. Человек. Темный, тонкий, он шел вдоль берега, медленно, будто прогуливаясь.

Как странно. Кто-то решил искупаться в такое время?

Тони прищурился, вглядываясь в темноту. Силуэт приближался, шел в сторону его дома. Когда до берега под обрывом осталось метров триста, звездный свет упал на лицо человека.

Это была Нами.

Что она тут делает? Может, смена закончилась, и она решила искупаться?

Тони смотрел, как она идет. Ее движения были плавными, почти механическими. Она не оглядывалась, не смотрела по сторонам. Просто шла вдоль воды, и волны лизали ее босые ноги.

Он не знал, почему, но что-то в этом зрелище его встревожило. Может, то, что было слишком поздно. Может, то, что она была совсем одна. Может, то, как она шла — будто во сне.

Тони затушил сигарету о перила, стряхнул пепел в темноту. Накинул ветровку, которую так и не снял, сунул ноги в тапочки, стоявшие у балконной двери. И вышел из комнаты, вниз по скрипучей лестнице, к входной двери.

Ночной воздух на улице был еще холоднее. Тони поежился, но пошел вперед, к обрыву, туда, где начинался спуск к пляжу. Тропинка была узкой, каменистой, но он шел уверенно, освещая себе путь телефоном. Море становилось все ближе, его шелест — все громче.

Он вышел на пляж. Песок под ногами был мокрым и холодным, тапочки сразу промокли. Тони остановился, огляделся. Вокруг никого не было.

— Нами? — позвал он. Голос прозвучал глухо, поглощенный шумом прибоя.

Ответа не было.

Он пошел вдоль берега, туда, где, как ему показалось, он видел ее минуту назад. Следы? Да, вот они — цепочка босых ног, отпечатавшаяся на влажном песке. Но они обрывались у самой воды. Тони наклонился, всматриваясь. Следы были, но дальше... дальше их не было. Будто человек дошел до кромки и исчез.

Волна накатила, лизнула песок и отступила, стирая последние отпечатки. Тони выпрямился, огляделся еще раз. Пляж был пуст. Только море, песок и звезды.

Он постоял еще немного, вглядываясь в темноту, потом вздохнул и повернул обратно. Поднимаясь по тропинке к дому, он чувствовал, как холод пробирается под одежду, как намокают ноги в тапочках.

Показалось?

Он не был уверен. Но что-то в этом ночном видении — в том, как Нами шла по кромке воды, как исчезла, будто растворилась — не давало ему покоя. Он вернулся в дом, закрыл дверь на замок, поднялся наверх и лег в кровать, не раздеваясь. Сон не шел. Он лежал и смотрел в потолок, слушая, как море дышит внизу, и думал о девушке из магазина, которая играла в детстве с мальчиком, которого он не помнил.