Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

Глава 3. Общественный договор

Тишина после его слов повисла тяжёлым, удушающим покрывалом. Пахло розами. Слишком сладко.

— Я не хочу с тобой разговаривать, Артём, – мой голос прозвучал тихо, но чётко в тишине комнаты. Я не отводила взгляда от его аккуратно уложенных волос. Смотреть в глаза было невыносимо.

— Карина, просто дай мне шанс объясниться, – он сделал ещё шаг, игнорируя Лену, которая стояла, как живой щит.

— Объяснить что? – голос Лены зазвенел, как натянутая струна. – Как ты чуть не изнасиловал её вчера? Объяснения тут излишни. Уходи.

Артём наконец-то перевёл на неё взгляд. В его глазах на миг вспыхнуло что-то опасное, но мгновенно погасло, сменившись вежливым недоумением.

— Лена, это не твоё дело. Это между мной и моей невестой.

— Твоей невестой она послезавтра, а пока она моя подруга, которую ты напугал до полусмерти!

Голоса нарастали, гремели в пределах моей спальни, и этот шум, наконец, долетел до ушей тех, для кого тишина и порядок были превыше всего.

Шаги на лестнице теперь были быстрыми, тяжёлыми, несущими угрозу. Дверь, уже распахнутая, отступила ещё, и в проёме возникла фигура отца. За его спиной маячило бледное, напряжённое лицо матери.

— Что здесь происходит? – голос отца, привыкший к тишине в своём доме, резал воздух, как нож. Его взгляд скользнул по мне в халате, по Лене, красной от гнева, и остановился на Артёме с букетом. На его лице произошла почти физически видимая перезагрузка: гнев сменился на озадаченную учтивость. — Артём? Ты так рано? Что случилось?

Артём, мастер перевоплощений, мгновенно надел маску почтительного смущения.

— Виктор Петрович, Марина Станиславовна, простите за вторжение. У нас… небольшое недоразумение с Кариной. Я принёс извинения.

— Недоразумение? – мама проскользнула в комнату, её глаза-буравчики мгновенно всё оценили: мой заплаканный вид, враждебную позу Лены, эти дурацкие розы. Её тон стал ледяным и обращённым ко мне. — Карина, что ты ещё натворила? Почему ты в таком виде перед гостем?

— Он не гость, мама, он…, – начала я, но голос снова подвёл.

— Он твой жених, – отрезал отец, входя в комнату. Он подошёл к Артёму, похлопал его по плечу. — Артём, извини за эту сцену. Девчонки, эмоции. Всё уладится. Проходи вниз, присоединишься к завтраку.

— Я бы с радостью, Виктор Петрович, но Карина…, – Артём бросил на меня взгляд, полный напускной печали.

Отец повернулся ко мне. Его взгляд был не отцовским. Это был взгляд партнёра, оценивающего вышедший из-под контроля актив.

— Карина. Извинись перед Артёмом за истерику и присоединяйся к нам. Не позорь нас. Сейчас же.

Это был приказ. Чёткий, не терпящий возражений. Давление этой комнаты, этих взглядов – отца, матери, Артёма – сжало меня, как тиски. Лена пыталась поймать мой взгляд, её глаза кричали: «Не сдавайся!». Но я была не героиней романа. Я была двадцатилетней девушкой, которую с детства учили, что неподчинение равно катастрофе.

Губы сами собой раздвинулись. Я не смотрела на него.

—Извини, Артём, – прошептала я в пол.

— Всё в порядке, дорогая, – он ответил мгновенно, голос снова стал бархатным, победным. – Я тоже был неправ.

— Вот и отлично, – отец выдохнул, дело было сделано. – Карина, оденься и спускайся. Лена, спасибо, что зашли, но, думаю, семейный завтрак…

Это было мягкое, но недвусмысленное указание на дверь. Лена закусила губу, её взгляд метался между мной и моими родителями. Она понимала – сейчас она бессильна.

— Я помогу Каре собраться, – буркнула она, бросая вызов.

Мама кивнула с холодной благодарностью, и родители вышли, уводя с собой Артёма, который на пороге обернулся и бросил мне один последний взгляд. В нём не было ни раскаяния, ни любви. Была власть. И предупреждение.

Как только шаги затихли на лестнице, Лена схватила меня за плечи.

— Ты не должна была извиняться! Ты видела его лицо? Он теперь точно уверен, что может делать с тобой что угодно!

— Что я могла сделать, Лен? – голос мой сорвался на шёпот. – Выгнать их всех? Ты знаешь, что будет потом?

— Потом… потом мы придумаем что-то!

Но в её глазах читалась та же безнадёжность. Она помогла мне одеться – простые джинсы, свитер, как доспехи. Каждое прикосновение ткани к коже, которую я натерла до красноты, было напоминанием.

— Я не оставлю тебя, – сказала она, когда мы спускались. – Я буду там. На этой дурацкой свадьбе. И если он посмотрит на тебя косо…

Я слабо улыбнулась. Её верность была единственным тёплым угольком в этом ледяном доме.

Завтрак был тихим и чреватым. Стол ломился от изысков – свежие круассаны, три вида сыра, ягоды, омлет с трюфелями. Мне казалось, я чувствую запах каждого продукта отдельно, и от этого тошнило.

Мама, восстановив безупречный вид, вела с Артёмом светскую беседу.

—…а тётя Ирина подтвердила, что приедет со всей семьёй. Я, честно говоря, волнуюсь за фуршет после церемонии, повар обещает утку в апельсинах, но ты же знаешь, как она может быть капризной…

Артём кивал, вставлял уместные реплики, изредка бросая на меня взгляды – «видишь, какой я образцовый?». Я ковыряла вилкой ягоду на своей тарелке, чувствуя, как каждый кусок застревает в горле комом.

Отец, доедая омлет, посмотрел на мою почти нетронутую тарелку и усмехнулся. Сухо, беззвучно.

— Не привыкай к такому изобилию, Карина. Через два дня переедете с Артёмом, и там, думаю, будет более… рациональное меню. Мужчины ценят хозяйственность, а не изыски.

Его слова висели в воздухе. Напоминание. Ты уходишь. Ты больше не наша проблема. Ты – его собственность, и его правила. Артём снисходительно улыбнулся.

— Не переживайте, Виктор Петрович. Я позабочусь, чтобы у Карины было всё необходимое.

Мне захотелось крикнуть. Но я лишь сильнее сжала вилку в руке.

После завтрака отец ушёл в кабинет, а мама, вставая, бросила мне беглый приказ:

— Карина, проводи Артёма.

Я медленно поднялась из-за стола. Лена хотела встать со мной, но мама бросила на неё взгляд, и она замерла, сжав кулаки под столом.

Мы вышли в прихожую. Тишина давила. Он взял мою руку, его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья – плотно, властно. От его прикосновения по спине побежали мурашки отвращения.

— Спасибо за завтрак, – сказал он, глядя прямо на меня. Его глаза были тёмными и ничего не выражающими. – Я рад, что мы всё уладили.

Я молчала, глядя на дверную ручку. Скорее бы он ушёл.

Проводив его до двери, я попыталась выдернуть руку и развернуться, чтобы бежать назад, в свою комнату, запереться.

Но он не отпустил. Резким, неожиданным движением он притянул меня к себе. Его другая рука обхватила мою шею, пальцы вцепились в волосы у затылка, запрокидывая голову. Он поцеловал меня.

Это не был поцелуй вчерашний, жадный и влажный. Этот был твёрдым, требовательным, знаком собственности. Кратким, но унизительным актом утверждения власти. Он отпустил меня так же внезапно, как и схватил.

Я отшатнулась, пошатнувшись, губы горели.

— Завтра отец приглашает нас на ужин в ресторан, – сказал он ровным голосом, поправляя рукав пиджака. – Не опаздывай.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стенке прихожей, пытаясь перевести дыхание, сдержать рыдания.

И тут из гостиной вышла мать. Она подошла ко мне стремительно, тихо, как змея. Её пальцы, тонкие и сильные, как стальные прутья, вцепились мне в запястье выше того места, где только что была его рука. Она пригнулась к самому моему уху. Её голос был шипящим шёпотом, в котором клокотала бешеная ярость.

— Ещё раз так себя поведешь – с истериками, со сценами перед женихом – закончишь свою жизнь в подворотне. Поняла? Ты думаешь, мир будет тебе аплодировать за твое «нет»? Мир сожрёт тебя заживо. Он – твой шанс. Единственный. Не упусти его, дура.

Она отпустила мою руку, на которой уже проступали красные отметины от её пальцев, и, бросив на меня последний ледяной взгляд, удалилась на кухню. Я стояла, не в силах пошевелиться. Слёзы, которые я сдерживала всё утро, хлынули наконец ручьём, беззвучно, унизительно капая на кафель прихожей.

Из гостиной выскочила Лена. Её лицо было искажено гневом.

—Что она тебе сказала? Да я ей…

Но её порыв пресёк отец. Он вышел из кабинета, услышав шум.

—Лена, пора. Семье нужно успокоиться. Карина проводила жениха, и теперь ей нужно отдохнуть. Спасибо за визит.

Это был приказ, облечённый в вежливые слова. Лена посмотрела на меня, на мои слёзы, на закрытое лицо отца. Я увидела в её глазах понимание – сейчас она ничего не может изменить.

— Я позвоню, – тихо сказала она. – Держись.

Она ушла. Дом снова погрузился в гнетущую, победную тишину. Я поднялась по лестнице, каждый шаг отдавался тяжестью в висках. Вошла в свою комнату, закрыла дверь. Повернула ключ. Звук щелчка замка был самым сладким звуком за этот день.

Я не рыдала. Я просто села на ковёр, прислонившись спиной к двери, и смотрела в пустоту. Слова матери жгли мозг: «…закончишь в подворотне…». Её мир был чёрно-белым: либо роскошная клетка замужества по расчёту, либо грязная гибель в нищете и одиночестве. Другого она не признавала.

Но где-то там, на окраине сознания, пульсировала другая мысль. Мысль о побеге. О машине, мчащейся по ночной трассе. Это была безумная мысль. Побег от мужчины, от семьи в неизвестность. Но это был хоть какой-то шанс. Шанс не на спасение, а на иную форму гибели. Ту, которую я выберу сама.

Я провела так весь день. Запертая. Никто не постучал. Мир снаружи, с его свадебными планами и деловыми ужинами, прекрасно обходился без меня. Я была лишь деталью, которую нужно было водрузить на подготовленный пьедестал ровно через два дня.

А в голове, тихо, настойчиво, стучал новый план. Не ужин с отцом Артёма. Не свадьба. А дорога. Тёмная, незнакомая, ведущая в никуда. Но ведущая прочь.

Глава 4. Мятежный бархат

Утро началось не с будильника, а с тяжёлого, металлического ощущения в груди. Сегодня вечер. Ужин с его родителями. Финальная репетиция перед сдачей товара.

Я спустилась вниз, где за завтраком царила атмосфера делового спокойствия. Папа читал газету, мама просматривала на планшете последние подтверждения от флориста. Аромат кофе казался мне сейчас ядовитым.

— Спишь? Приведи себя в порядок, после завтрака поедем на маникюр и укладку, — не глядя на меня, сказала мама. — Я забронировала того же стилиста, что будет делать тебя в субботу. Нужно, чтобы всё было безупречно.

Это было последней каплей. Тишина, в которой я жила последние сутки, взорвалась изнутри.

— Я не хочу безупречности, мама! — голос прозвучал громче, чем я планировала. Отец опустил газету. — Я не хочу этого ужина, этой свадьбы, этого всего! Вы меня продаёте, как кусок мяса на аукционе!

Слова повисли в воздухе, неприличные, грубые, вырвавшиеся прямо из самого тёмного угла души.

Мама медленно подняла на меня глаза. В них не было гнева. Была ледяная, презрительная усталость.

— Заканчивай истерику, Карина. Ты не в том возрасте, чтобы строить из себя трагическую героиню. Тебе предоставили блестящую возможность. Войдешь в одну из самых влиятельных семей в городе. Будешь ни в чём не нуждаться.

— А я в чём-то нуждаюсь? Здесь? — выпалила я, чувствуя, как трясутся руки.

— Нуждаешься, — вступил отец, его голос был спокоен и страшен этой спокойностью. — В здравом смысле. В понимании, что жизнь — не роман. Что стабильность, обеспеченность и социальный статус — это не «продажа», а разумный выбор взрослых людей. Мы тебя растили, одевали, образовывали. Теперь пора показывать результат.

— Результат? — я засмеялась, и этот смех был похож на всхлип. — Я для вас — проект? Инвестиция?

— Ты наша дочь, — сказала мама, и в её голосе впервые зазвучало что-то, похожее на эмоцию. На раздражённую досаду. — И мы желаем тебе лучшего. Артём — лучшее. Его семья — лучшее. Твои бредни о «любви» оставь для фильмов. Любовь — это когда он обеспечивает тебя, а ты создаёшь ему уют и репутацию. Всё. Остальное — гормоны и глупость.

Они смотрели на меня не как на человека в отчаянии, а как на некую программу, выдающую сбой. Их аргументы были отточены, как скальпели, и резали без крови. Я поняла, что говорить бесполезно. Моя боль, мой страх — для них лишь непозволительная слабость, каприз.

Я отодвинула стул. Он противно заскреб по полу.

— Я не поеду на маникюр.

— Карина…, — голос отца приобрёл предупреждающие нотки.

— Я сказала — не поеду. У меня свои планы.

Я вышла из-за стола под их молчаливым, давящим взглядом. Их непонимание было стеной, о которую я разбивалась вновь и вновь.

В полдень, когда напряжение в доме достигло точки кипения, я позвонила Лене.

— Вывози меня. Куда угодно. Сейчас.

Через двадцать минут её машина тормозила у нашего дома. Я выскочила на улицу, не оглядываясь на окно гостиной, за которым, я знала, стоит мама.

Мы поехали в самый большой торговый центр на окраине. Цель была не в шопинге. Цель — раствориться в толпе, в шуме, в нормальности. Мы пили кофе, смеялись над глупостями, и на пару часов я почти смогла забыть.

Потом мы зашли в один бутик. Не тот, где мне покупали «приличные» вещи. А тот, где одежда была дерзкой, чувственной, с намёком. И тут я её увидела. Платье. Не для ужина с будущими свёкрами. Ни в коем случае.

Это было платье цвета спелой вишни, бархатное. Облегающее, с глубоким V-образным вырезом сзади почти до талии и с разрезом на бедре. Оно кричало. Оно бросало вызов. Оно было полной противоположностью тому пастельному, скромному образу, который для меня готовили.

— Ты с ума сошла? — прошептала Лена, но в её глазах читался восторг. — В этом тебя просто не пустят в приличное заведение.

— Именно, — сказала я, и впервые за долгое время почувствовала не страх, а щекочущее нервы возбуждение. — Я его беру.

Пока я примеряла платье, зазвонил телефон. Мама.

— Где ты? Пора возвращаться. Мы выезжаем через час.

— Я доберусь сама, — ответила я ровным голосом, глядя на своё отражение в зеркале. В этом платье я не выглядела ни послушной, ни милой. Я выглядела… опасно. И это было прекрасно. — Не ждите.

Я положила трубку, не слушая её возмущённых возражений. Расплатилась наличными, которые копила «на всякий случай». Прощаясь с Леной, я увидела в её глазах тревогу, но и гордость.

— Дай им жару, Кара. Но будь осторожна.

Я приехала в ресторан на пятнадцать минут позже назначенного времени. Мой «Мерседес» припарковался рядом с чёрным представительским Lexus отца Артёма. Я сделала глубокий вдох, поправила платье, которое обнимало каждую изгиб моего тела, подчёркивая и грудь, и бёдра, всё, что во мне считалось «пышным» и «женственным», и вышла из машины.

Эффект был мгновенным.

Когда я вошла в приватный зал ресторана, разговор за столом резко оборвался. Первой подняла голов мать Артёма, Ирина Витальевна. Её тонкие, накрашенные брови взлетели к идеальной чёлке. Её глаза, холодные и оценивающие, прошлись по мне с ног до головы, и в них я прочла не скрытое восхищение, а шок и брезгливую неприязнь.

Мой отец, поднявший бокал с водой, замер. Я увидела, как по его лицу прошла волна красноты, а затем смертельной бледности. Казалось, он вот-вот рухнет под стол или сквозь пол. Он был не просто раздражён. Он был уничтожен моим видом.

Мама сидела, будто вырезанная изо льда. Её щёки горели алым румянцем унижения. Она смотрела на меня не глазами — двумя ледяными иглами.

Артём встал. Медленно. На его лице играла неуверенная улыбка, пытавшаяся превратить этот кошмар в некую эксцентричную шутку. Но его глаза… в них клокотала ярость.

— Карина, дорогая… ты… оригинально сегодня выглядишь, — выдавил он, подходя ко мне. Он взял меня за локоть с такой силой, что я чуть не вскрикнула, и отвёл в сторону, к высокой пальме в кадке. — Ты в своём уме?

Его шёпот был ядовитым, шипящим.

— Что? Разве платье не красивое? — спросила я с наигранной невинностью, глядя куда-то мимо него.

— Ты выглядишь как… как проститутка с центральной улицы! — выдохнул он, его лицо приблизилось ко мне, пахло дорогим виски и злостью. — Ты думаешь, это смешно? Унизить меня и наших родителей? Посмотри на себя! — его взгляд презрительно скользнул по моей груди, по бёдрам. — Твои формы, Карина, — это не повод для вульгарности. Ты должна подчёркивать достоинства со вкусом, а не выставлять их на всеобщее обозрение, как на рынке! Ты должна быть благодарна! Благодарна мне, что я, видя… это, — он мотнул головой в мою сторону, — всё же согласился на этот брак. Благодарна моей семье, что они готовы принять тебя с твоим… простоватым происхождением. А ты вместо этого устраиваешь цирк!

Каждое его слово било по мне, но странным образом не ранило, а закаляло. Он видел во мне только тело, только несоответствие его стандартам, только проблему. И в этот момент я поняла, как же он мне противен.

Я ничего не ответила. Просто смотрела на него тем пустым, отстранённым взглядом, которому научилась за этот день. Молчание взбесило его ещё больше.

— Изменить ты ничего не сможешь, — прошипел он в итоге. — Так что веди себя прилично. Хотя бы попробуй.

Ужин был пыткой. Вилки звенели о тарелки с неестественной громкостью. Отец Артёма, суровый мужчина с лицом полковника, говорил в основном с моим отцом о политике и новых контрактах. Ирина Витальевна пыталась наладить светскую беседу с моей матерью, но та отвечала односложно, её взгляд периодически останавливался на мне, полный немой ярости.

— Карина, ты, я слышала, увлекаешься искусством? — как-то раз обратилась ко мне Ирина Витальевна, её улыбка была тонкой, как лезвие. — Как мило. Для женщины это прекрасное… хобби. Чтобы заполнить время.

— Да, — ответила я. — Особенно мне нравятся художницы-феминистки. Те, что бросают вызов канонам.

За столом повисла неловкая пауза. Артём под столом сжал мне колено так, что я вздрогнула от боли.

— Карина шутит, — засмеялся он неестественно. — Она у нас ещё та шутница.

Обратная дорога в машине родителей прошла в абсолютной тишине. Давление было таким, что, казалось, стекла треснут. Я сидела сзади и смотрела в тёмное окно на убегающие огни города.

Едва переступив порог дома, мама, не снимая пальто, резко развернулась ко мне.

— Всё. Достаточно.

И она ударила меня. Резко, со всей силы, по щеке. Звонкий шлепок оглушил меня на секунду. Щека вспыхнула огнём.

— Завтра, — её голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, — ты будешь идеальной. Милой. Спокойной. Послушной. Ты наденешь то, что тебе скажут. Ты будешь улыбаться. Ты будешь благодарной. Потому что если нет…, — она не договорила, но её взгляд закончил мысль. В нём было обещание чего-то худшего, чем пощёчина. Обещание полного разрыва. Изгнания.

Она повернулась и ушла наверх. Отец, не глядя на меня, проследовал в кабинет. Я осталась стоять одна в темноте прихожей, прижимая ладонь к горящей щеке.

Боль была острой, унизительной. Но в глубине души, под слоем страха и отчаяния, тлела искорка. Искорка того самого неповиновения. Сегодня я надела бархатное платье. Завтра… завтра я сделаю что-то большее. Я уже почти знала что. План, родившийся в отчаянии, обрастал плотью и дерзостью.

Завтра была свадьба. А значит, завтра же должен был случиться и побег.

Глава 5. Побег к лешему

Белые кружева давили на грудь, словно саван. Я смотрела в зеркало, и в нём смотрела на меня не невеста, а переодетый для жертвоприношения агнец. Макияж был безупречен, укладка — скульптурна, а глаза — пусты, как два тёмных колодца. Сегодня моя свадьба. Сегодня всё должно было закончиться. Или начаться.

Ресторан сверкал хрусталём и самодовольством. Гости в дорогих смокингах и платьях от кутюр больше походили на актёров на премьере собственной успешности. Я ловила на себе их взгляды — оценивающие, одобрительные, завистливые. «Какое счастье», — должно быть, думали они. Я же чувствовала лишь ледяную тяжесть в желудке.

Артём, сияющий в идеально сидящем фраке, положил тяжёлую руку мне на талию.

— Всё идёт по плану, — удовлетворённо бросил он, его губы изогнулись в улыбке хозяина положения. — Через час — церемония.

План. Их общий. Папы, мамы, Артёма. Я была ключевой, но молчаливой фигурой. Пешкой, которую вот-вот передвинут на клетку «жена», и игра будет выиграна.

И вдруг, сквозь этот туман отчаяния и фальшивого шампанского, в мозгу щёлкнуло. Чётко, ясно, как выстрел. Не мысль. Команда.

Беги.

Адреналин ударил в виски, заглушив всё. Я извинилась, сославшись на поправление макияжа, и направилась в дамскую комнату. Меня там уже ждали две подружки мамы, обсуждая какие-то сплетни.

— О, невеста! Посмотрите на неё, красота!

Я заперлась в кабинке, прислонилась лбом к прохладной двери. Сердце колотилось, выпрыгивая из тугого корсета. Сейчас. Или никогда.

Сняла туфли на умопомрачительных каблуках — оружие пытки, — сунула их в крошечную свадебную сумочку. Собрав тяжёлую, многослойную юбку в охапку, влезла на унитаз. Замок на маленьком окне был старым, заржавленным. Он поддался после трёх отчаянных рывков, срезав кожу на ладони. Свежий вечерний воздух, пахнущий свободой и городской пылью, ударил в лицо.

Внизу — глухой служебный дворик, кучи чёрных мусорных мешков. Высота — три метра. Без обдумывания, на одном животном порыве, я перевалилась через подоконник. Платье рвалось с противным шелестом, кружева цеплялись за гвозди, торчащие из рамы. Последний рывок — и я полетела вниз.

Приземление было мягким и вонючим. Я упала на бок в груду пакетов, больно ударив плечо. Лежала секунду, задыхаясь, глядя на узкую полоску грязноватого неба между высокими стенами. Потом вскочила. Босиком, в грязном, порванном платье, помчалась по асфальту, к своему чёрному «Мерседесу», скрывшемуся в дальнем углу парковки.

Ключи! В сумке. Телефон я выбросила в первый же мусорный бак — он уже вибрировал от бешеных звонков. Двигатель взревел с неприличной для этого дня яростью. Я вырулила на ночную улицу, давя на газ. В зеркале убегало здание, похожее на гигантский кремовый торт.

Имя всплыло само, как спасательный круг в ледяной воде. Артур.Друг отца. Тот, кого побаивались. Человек из другого мира, не подчинявшийся правилам моего.

Я ехала двести километров, не думая, почти не видя дороги. Руки сами крепко держали руль, нога давила на газ. Слёзы текли по щекам, смывая идеальный макияж, но я их не замечала. Когда на горизонте вместо огней города начали вырисовываться тёмные, угрюмые силуэты гор, в груди что-то ёкнуло. Не пустота. Мелкая, вибрирующая дрожь. Страх. И предвкушение.

Посёлок, куда я приехала, спал мёртвым сном. Улицы были пустынны, в окнах — ни огонька. Я бросила машину у какого-то забора и вышла. Ночь была холодной, босые ноги замерзали на асфальте. Я не знала адреса. Я даже фамилии его не знала. Идея казалась безумием.

И тогда я увидела слабый свет. Круглосуточный магазин «У дяди Васи». Спасение.

Я втолкнулась внутрь, позвякивая колокольчиком на двери. За прилавком дремала дородная женщина лет пятидесяти. Она подняла на меня глаза и обмерла. Вид у меня был, должно быть, впечатляющий: разорванное свадебное платье, босые грязные ноги, размазанная тушь, дикий взгляд.

— Девушка, ты… жива? Что случилось?

— Простите… вы не подскажете, где живёт Артур? — мой голос звучал хрипло и отчаянно.

Она смотрела на меня, не понимая.

— Какой Артур? Их тут несколько.

Чёрт. Чёрт! Я даже фамилию не знаю.

— Артур… друг моего отца. Он бывший военный. Живёт… на отшибе, наверное.

Женщина думала, жевательной резинкой двигая челюсть. И вдруг её лицо просветлело.

— А-а-а! Артур Королёв! Да, точно, Королёв. У нас его так и зовут — «наш король», только не вслух. Он того… строгий.

Сердце ёкнуло. Королёв. Фамилия подходила ему, даже не зная его.

— А где?

— До конца улицы, потом налево, на грунтовку. Иди по ней. Минут двадцать пешком. Там будет его… ну, ферма что ли. Дом за высоким забором. Только, детка, ты уверена? К нему просто так не ходят.

Я уже не слышала её предостережений. Поблагодарив, я выскочила обратно в ночь.

«Минут двадцать» оказались тридцатью минутами борьбы с тяжёлым платьем по колючей грунтовой дороге. Камни впивались в босые ступни, ветки цеплялись за кружева. Я шла, почти падая от усталости и адреналинового похмелья, не зная, к кому иду. К спасителю? К маньяку? К последней надежде?

И вот он показался. Не дом — крепость. Высокий, глухой забор из тёмного дерева с кованными воротами. За ним угадывался силуэт брутального каменного дома и какие-то тёмные хозяйственные постройки. Ни одного лишнего огонька. Тишина стояла абсолютная, звенящая.

Я подошла к воротам. Не было ни звонка, ни домофона. Только тяжёлое железо. Я собрала последние силы и стала бить кулаком по воротам. Сначала тихо, потом отчаяннее, громче.