Шёлковые оковы

Он резко развернулся и вышел в холл, где у стены бесшумно дежурила одна из служанок.

— Эльза.

Женщина тут же подошла, опустив голову.

— Да, дон Манфреди?

— Ту, что в подвале, — его голос был холоден и ровен, — не кормить. И не поить. Пока я не скажу.

На лице Эльзы не дрогнул ни один мускул. Она лишь молча кивнула:

— Слушаюсь.

Винченцо наблюдал, как она удаляется, чтобы передать распоряжение остальной прислуге. Внутри него что-то ёкнуло — короткий, резкий спазм, похожий на укол совести, которую он давно в себе похоронил. Он тут же подавил это чувство, заглушив его ледяной логикой.

Голод. Жажда. Они сломят любого. Они приведут её к покорности быстрее, чем любые угрозы и изощрённые наказания. Это был проверенный, эффективный метод. Он не видел в этом особой жестокости — лишь прагматичный расчет.

Он снова представил её, сидящую в темноте на холодном бетоне. Ослабевшую. Без её дерзкого блеска в глазах. Без сил для новых попыток побега. Ту, что будет ждать любого его слова, любого жеста, как манны небесной.

И это представление вызвало у него прилив тёплого, почти сладострастного удовлетворения. Да, это был верный путь. Путь к полному и безраздельному владению. Не только телом, но и духом.

День тянулся медленно и однообразно, как и положено дню, заполненному бумажной работой и звонками. Винс и Алессандро провели его, склонившись над документами по поставкам и схемами откатов турецким чиновникам. Воздух в кабинете был густым от запаха дорогой сигары Винса и кофе.

Алессандро старался сохранять деловой настрой, но мысль о девушке в подвале сидела в его сознании занозой. Он видел холодную одержимость в глазах Винса утром и слышал его слова: «Ее боль — моя». Это не укладывалось в привычную схему. Жестокость как инструмент — да. Но это... это было сродни какой-то болезненной алхимии.

Когда они наконец закончили, Алессандро, ссылаясь на голод, вышел из кабинета. Но его ноги понесли его не в столовую, а на кухню, где он знал, что застанет Эльзу.

Пожилая женщина начищала медный таз. Увидев его, она выпрямилась, вытирая руки о фартук.

— Синьор Алессандро? Вам что-то нужно?

Алессандро оглянулся, убедившись, что они одни.

— Девушка... — начал он, понизив голос. — Та, что внизу. Ей отнесли еду?

Лицо Эльзы стало совершенно непроницаемым, каменным.

— По приказу дона, синьор, — ответила она ровно. — Ее не кормить и не поить. Пока он не скажет.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и безжизненные. Алессандро почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он ожидал чего угодно — строгого режима, скудной пайки, но не этого. Это был не просто акт наказания. Это был метод медленного, методичного уничтожения. Пытка голодом и жаждой.

— Понятно, — выдавил он, чувствуя, как у него пересыхает во рту. — Спасибо, Эльза.

Он развернулся и вышел из кухни, ошеломленный. Его собственный желудок сжался в комок. Он представил себе Айлин — не дерзкую пленницу, а просто молодую девушку, одинокую, испуганную и измученную жаждой в холодной темноте. И приказ исходил от человека, который всего несколько часов назад говорил о ее «страданиях» с почти религиозным фанатизмом.

Это потрясло Алессандро до глубины души. Он видел много жестокости в своей жизни, но такая... такая холодная, расчетливая дегуманизация была чем-то новым и отвратительным. И он, сам того не желая, стал соучастником этого, просто находясь здесь и подчиняясь приказам. Впервые за долгие годы верной службы семье Манфреди, в его душе зародилась крошечная, но отчетливая трещина.

Ближе к полуночи, когда вилла погрузилась в сонную тишину, Алессандро снова оказался на кухне. Его движения были быстрыми и точными. Он достал из холодильника сыр, хлеб, несколько кусков холодной жареной курицы и спелый персик. Аккуратно сложив все на большую тарелку, он взял бутылку прохладного яблочного сока и, озираясь, бесшумно направился в подвал.

Айлин сидела на холодном бетонном полу, обхватив колени руками. Голод и жажда были уже не просто физическими ощущениями, а тупой, ноющей болью, заполнившей все ее существо. В полной темноте время потеряло смысл, и единственным якорем реальности был ледяной холод, проникающий сквозь тонкую ткань платья.

Внезапно дверь скрипнула и открылась, слепящий свет из коридора ворвался в комнату. Айлин зажмурилась, болезненно щурясь. Когда ее глаза немного привыкли, она разглядела в дверном проеме знакомый силуэт. Это был не Винс. Это был Алессандро.

Он молча вошел и, не говоря ни слова, поставил на пол перед ней тарелку с едой и бутылку сока. Запах пищи ударил в ноздри, и ее желудок предательски и громко заурчал, вопреки ее воле.

— Я принес тебе поесть, — тихо сказал Алессандро. Его голос в гулкой тишине подвала звучал непривычно громко.

— Я не голодна, — тут же буркнула Айлин, отводя взгляд. Гордость, последнее, что у нее оставалось, требовала сопротивляться.

Алессандро усмехнулся, но беззлобно.

— Не обманывай ни себя, ни меня. Голод — плохой союзник.

Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Слушай, девочка, — его тон стал серьезнее. — Не пытайся бороться с доном. Ты не представляешь, с кем связываешься. Твое сопротивление... оно не ослабляет его. Оно, наоборот, раскаляет. Он видит в этом вызов, а вызовы он любит. Чем сильнее ты бьешься, тем сильнее он будет давить. Ты только сделаешь себе больнее.

В глазах Айлин, несмотря на усталость и отчаяние, вспыхнула искра. Она ухватилась за его слова, за крошечный проблеск человечности в этом аду.

— Тогда помогите мне, — прошептала она, и в ее голосе впервые зазвучала не злоба, а мольба. — Вы же видите... это неправильно. Отпустите меня. Или... или хоть скажите ему, чтобы он остановился.

Надежда, хрупкая и наивная, светилась в ее взгляде, обращенном к Алессандро.

Она ждала ответа, ждала какого-то знака, что не все здесь — монстры.

Но ответа не последовало.

Внезапно свет из коридора, падавший на Алессандро и тарелку с едой, словно исчез, поглощенный большой и плотной тенью, накрывшей их обоих. Воздух в подвале стал тяжелым и ледяным.

Алессандро замер. Он не видел, кто стоит за его спиной, но ему не нужно было оборачиваться. Каждый нерв, каждая клетка его тела кричали об одном — он знал. Холодный ужас сковал его, заставив замереть в нелепой позе на корточках.

Айлин, сидевшая напротив, увидела, как лицо Алессандро исказилось маской чистого, животного страха. Ее собственное сердце упало, предчувствуя неотвратимое. Она медленно подняла взгляд выше, поверх его плеча.

В дверном проеме, заполняя его собой, стоял Винченцо Манфреди. Он был без пиджака, рукава белой рубашки закатаны до локтей. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но глаза... его глаза горели холодным, мертвенным огнем, в котором читалось обещание немедленной и жестокой расплаты. Он смотрел на Алессандро, и этого взгляда было достаточно, чтобы понять — игра окончена.

— Алессандро, — голос Вина был тихим, почти ласковым, и от этого становилось только страшнее. — Кажется, ты заблудился. Или забыл, чьи здесь приказы являются законом.

Алессандро резко выпрямился, отшатнувшись от тарелки с едой, словно от раскаленного железа. Он не нашел в себе сил что-либо сказать.

Винс медленно перевел свой взгляд на Айлин, на нетронутую еду, на бутылку сока. Его взгляд скользнул по ее бледному, испуганному лицу, и на его губах на мгновение дрогнула тень чего-то, что нельзя было назвать улыбкой.

— Убирайся, — снова прозвучал тот же тихий, стальной голос, обращенный к Алессандро. — Мы поговорим позже.

Алессандро, не говоря ни слова, боком, не поворачиваясь к дону спиной, проскользнул мимо него в коридор и исчез.

Винченцо шагнул в комнату. Дверь осталась открытой, но для Айлин она теперь не означала свободу. Она означала присутствие ее личного дьявола. Он наклонился, взял с пола бутылку сока, открутил крышку и с наслаждением, не спеша, сделал большой глоток, глядя на нее поверх горлышка.

— Жажда — ужасное чувство, не так ли? — произнес он, и в его глазах плясали черные огоньки. — Но, как я вижу, твоя гордость все еще сильнее. Это похвально. Интересно, надолго ли ее хватит.

Он поставил бутылку обратно на пол, в дюйме от ее протянутой руки, развернулся и вышел. Замок снова щелкнул.

Айлин осталась сидеть