- -
- 100%
- +
Ванесса не дает мне написать письмо как следует: она ужасно спешит.
Искренне ваша,
Вирджиния Стивен
98: Вайолет Дикинсон
Воскресенье, 30 августа [1903] [Нэтэрхэмптон-хаус, Солсбери]
Моя Вайолет,
ты ядовитая рептилия – всего один лист для наперсницы, и это после того, как я велела тебе купить побольше бумаги для меня! И ничего о твоей ужасной спине. По словам Нессы, она слишком вытянута, чтобы принести хоть сколько-то пользы этому миру. Однако мы надеемся, что она еще пригодится. Когда в следующий раз будешь писать, вложи в письмо немного нежности, как сахара в крепкий чай. Я всегда так делаю. Наверняка ты погрузилась в печаль, а все твое внимание занимает Нелли. Упрямая старушка Беатриса окончательно отвергла наше приглашение, сказав, что не может оставить мать [леди Бат] и тетку. Мне все-таки кажется, что в последний момент она струсила от одной только мысли о встрече со Стивенами. Не представляю, как Беатриса может утешать кого-то на Манчестер-сквер – я бы точно не стала обращаться к ней за утешением в том доме и в такой ситуации. Ее сочувствие было бы судорожным, и я буквально имею в виду мышечные судороги. Впрочем, если мы действительно скоро уедем, времени на ее визит не осталось – может, оно и к лучшему.
С тех пор как ты уехала, нас терзает нашествие самцов: Ронни Нормана и одного индийского кузена, не говоря уже о Джеке и Джеральде. Норман – настоящий сухарь. Половину радостей и прелестей жизни он уже вычеркнул, а остаток дней проведет в ужасном самоограничении. Попомни мои слова. Я всегда это предсказывала.
Несса ответила тебе по поводу твоих планов. Я тоже пыталась, но мой литературный стиль захлебнулся и задохнулся, и я пришла к выводу, что письма – это обман, но что же мне делать, когда придется писать торговцам, ведь я жена бедного викария и мать шестерых детей, рожденных за три с половиной года? Побегу на ближайшую почту и телеграфирую Вайолет!!! В сущности, этим я и занимаюсь здесь.
Кстати, я тут выяснила, что у сиделки, хотя ей всего 29 лет (мне казалось, что 39), огромный опыт и талант к нескончаемым разговорам. Я регулярно заглядываю к ней и сажусь на кровать, или она приходит к нам, и мы болтаем вплоть до следующего приема пищи. Вот закончу это интересное, очень интересное, письмо и пойду к ней. Несса, наверное, уже написала тебе об отце – впрочем, особых изменений нет, хотя, полагаю, со стороны заметней, что он ослаб. За все это время кровотечение ни разу не прекращалось и, кажется, даже усилилось. Конечно, он переживает об этом, но почти не говорит. Вчера мы вместе ездили в Бемертон и Уилтон. Думаю, ему понравилось: он вышел, чтобы отыскать памятник Джорджу Герберту289, и несколько минут гулял в садах Уилтона290, но все же он очень слаб. Бог его знает, что мы будем делать по возвращении, ведь Лондон пуст, а отец слишком слаб, чтобы выходить из дома. Впрочем, все это обычно разрешается каким-то непостижимым образом. Веселого мало…
Мы с радостью выходим из дома и почти весь день проводим на свежем воздухе, хотя дождь мешает сидеть в саду, но я прекрасно понимаю, что сейчас очень важно дышать им, и даже настаиваю на этом, ведь я женщина, у которой немало власти.
Когда приедешь, останься подольше. Те два дня были сущим хаосом.
Твоя Воробушка
99: Эмме Воган
30 августа [1903] Нэтэрхэмптон-хаус, Солсбери
(наш адрес)
Дорогая Жабица,
ты мне сегодня приснилась, и это побудило написать тебе. Мы встретились в Лондоне, и ты сказала: «Наконец-то лето закончилось», – что и скажешь, наверное, через месяц при тех же обстоятельствах. Однако лето – это напрасная фантазия наших сердец: с тех пор как мы приехали, почти каждый день льет дождь, и ураганный ветер мы теперь называем хорошей погодой. Сегодня и то и другое – жалкое воскресенье. Потом ты растаяла в воздухе. Марни что-то говорила о твоем велосипедном туре, и, если это правда, я фактически теряю надежду когда-нибудь снова тебя увидеть. По возвращении в Лондон я собираюсь держаться четырех стен, иначе сама исчезну. Интересно, не встречала ли ты в своих странствиях мисс Хикман291. Сейчас ее можно увидеть повсюду в Англии. Наша сиделка очень этим взволнована. Она знает и госпиталь, и итальянский квартал, где сама как-то раз заблудилась. Но к тому времени, как ты получишь мое письмо, если вообще получишь, шумиха уляжется.
А вот Фишеры более постоянны. Для нас они своего рода источник развлечения. Я видела Аделину и Ральфа на вокзале в день их приезда, но Аделина так уставилась, что я молча прошмыгнула мимо. Я не собираюсь делать шаги навстречу. Затем – ни звука в течение десяти дней, пока тетя Мэри не написала: «Неужели я вас так и не увижу?» Тогда мы с Нессой нанесли ей визит, и это была чрезвычайно гнетущая встреча. Эти Фишеры и Эдем бы сделали непригодным для жизни. Тетя Мэри сидит за квадратным столом на жестком стуле с прямой спинкой и пишет; в камине тлеют дрова, которые уже не разгорятся; снаружи моросит дождь. Один красный диван без подушек, а в центре комнаты стоит накрытый скатертью стол, как в приемной у Фэрбенкса292, с разбросанными тут и там книгами. Неудивительно, что, выглянув в окно, мы увидели Герви, растянувшегося ничком на одеяле в центре газона. Эмми, в черных очках и трауре, была в дурном настроении и едва ли проронила хоть слово. Немытый и растрепанный Чарльз тоже был в черных очках и т.д. и т.п. Они пробормотали что-то про чай, но мы сбежали и остаток дня чувствовали себя вялыми и подавленными. Они были у нас дважды. Оба раза я их не застала, а 10-го они уезжают.
Вероятно, мы вернемся 18-го: отцу здесь не очень удобно, и ему не терпится домой. Интересно, где ты сейчас. Кажется, тебе эта погода как раз по вкусу. Мы каждый вечер бродим по грязной дороге, а под ногами плюхаются черные жабы, но из любви к тебе мы их щадим (если честно, мне бы вообще не хотелось кого-то раздавить, так что это сказано лишь ради красного словца). Как там наша святоша Марни? Похоже, она вполне счастлива одна в Лондоне и действительно наслаждается Хокстоном. Думаю, история с оспой была лишь отговоркой. Напиши и расскажи, что нового. Как там Падстоу293; появятся ли вскоре на свет новые Воганы294; как поживают Ишемы и какие у тебя планы?
С любовью, АВС
100: Эмме Воган
2 сентября [1903] Нэтэрхэмптон-хаус, Солсбери
Дорогая Жабица,
несомненно, нас связывает некий дух. В воскресенье вечером я сидела и писала тебе письмо, а потом вдруг сказала, вернее, меня вдруг осенила, и я будто услышала, как мне на ухо нашептали: «Прямо сейчас тебе пишет Жаба». Я чуть было не вставила эту фразу в письмо, но подумала, что тогда это точно неправда, – вот до каких суеверий я докатилась.
Но ведь правда странно: после шести с лишним недель молчания мы одновременно и без всякой на то причины решили, что именно сейчас нужно написать друг другу. Уже несколько дней у меня была смутная мысль написать тебе, но в воскресенье это стало необходимостью – бог его знает почему. Надеюсь, эта замерзшая старушка Марни пришлет нам подробный и яркий отчет о Падстоу. Ты туда поедешь? Как там Джон [Ишем]? Я знаю, с кем ты собираешься ездить верхом – еще один пример духовной связи, – и ее имя начинается с буквы «В»! 295
От Фишеров ни звука, лишь Чарльз на днях заглянул к нам и выглядел так, словно только что вылез из постели – впрочем, все они сейчас так выглядят. Извини за этот неграмотный и судорожный текст. Кажется, у меня начинаются писчие судороги и паралич мозга. Поцелуй за меня тротуары Кенсингтона, но не то чтобы я хоть капельку хотела их снова увидеть. Возможно, ты встретишь Тотти и Клару [Патер] в их красных плащах: они как раз должны вернуться, поскольку их летние хвори обычно загоняют обеих обратно в город и к врачам аккурат в первую неделю сентября. Полагаю, ты сейчас совершенно счастлива, вдыхая воздух Хай-стрит. Впрочем, радоваться жизни можно и так, как я: сидя и глядя на струйки дождя по стеклу. У нас здесь есть леди-пони, которая, полагаю, давно миновала детородный возраст. Это разочарованная особа без амбиций терпеть не может холмы и едва не врезается во все попутные возы с сеном. Я езжу с отцом, и, как только нам навстречу кто-то едет, он вырывает у меня поводья, я роняю кнут, и мы врезаемся в живую изгородь под дикий хохот местных крестьян! Не исчезай, чем бы ты там ни занималась. Похоже, половина лондонских женщин сходит с ума.
Интересно, не пишешь ли ты мне сейчас? Ну, теперь, когда я это озвучила, конечно же, нет.
Твоя Коза
101: Вайолет Дикинсон
[19? сентября 1903] Гайд-парк-гейт, 22
Моя Вайолет,
вот мы и вернулись. Сиделка говорит, что отец менее утомлен, чем она ожидала, и он, безусловно, необычайно счастлив снова быть дома. Как оно будет дальше, я не знаю. Сейчас все довольно мрачно, мы сидим тут и ждем без всякой возможности выбраться, даже просто выйти из дома. Думаю, все же вернемся к обычному распорядку.
Я написала тебе «коллинза»296, но забыла его отправить, так что оно уже немного запоздало, хотя тебе оно все равно покажется своевременным, а еще загадочным и нежным. Я не зачитывала твое письмо Нессе, и мы договорились, что твои письма подпадают под те же правила, что и письма Сноу: никто, кроме адресата, не должен их читать. Так что не стесняйся, обнажай свою костлявую грудь и тот потухший вулкан, который у тебя зовется сердцем. Как там Нелли? Как твоя спина?
У меня в голове сегодня ни одной мысли, отчасти потому что ужасно уныло снова быть в Лондоне; кажется, будто мы уехали только вчера, а в доме к тому же бардак и хаос. Джек внизу разговаривает с Нессой, Воробушка что-то строчит за своим голубым столом, а через полчаса будет большой семейный ужин. Такие вот дела, как, впрочем, и много лет подряд.
Китти вдруг осознала, что отец болен, и пишет Нессе очень нежные письма. Она хорошая женщина и все такое, и я знаю, что ради Нессы она готова на все и действительно многое делает, но в итоге все равно выходит, что между ней и Воробушкой нет того, что можно было бы назвать родством душ. Ее отношение к происходящему почему-то вызывает у меня раздражение, хотя, по сути, так относятся все, и только моя Вайолет говорит нужные слова и действительно чувствует то, что нужно. Джордж больше ничего не говорит, но почти каждый день спрашивает, как, по нашему мнению, чувствует себя отец – словно преданная собака, – и все равно не слушает наших ответов. Джордж, в общем-то, человек добрый, готовый помочь чем угодно, но умел бы он еще выражать свои чувства. Он подходит к отцу и спрашивает, как тот себя чувствует, а отец отвечает, что как обычно, и тогда Джордж с сияющим видом идет к нам. Зато он отдал нам свою комнату и все милые безделушки, а это многое значит.
Мое письмо, которое Китти назвала бы проявлением литературного темперамента, чертовски эгоистично… Но мне плевать! Придется тебе смириться с этим, моя бедная Вайолет.
Твоя Воробушка
Только что пришло твое письмо, не очень-то теплое.
102: Вайолет Дикинсон
[Конец сентября? 1903] [Гайд-парк-гейт, 22]
Моя Вайолет,
нет времени на достойные или даже недостойные письма, какие я обычно пишу, но эти ручки ты должна получить немедленно, потому что Воробушка хочет еще одного послания. Твои письма как запах нечестивых фиалок297 на моей тарелке за завтраком, тех самых, что растут в неосвященной части кладбища, где меня однажды и похоронят.
Здесь тоже безупречно жаркое солнце, но нет, пожалуй, времени года печальнее этого. Китти говорит: «Ерунда». А мне оно всегда навевает мысли о смерти и увядании.
Твоя Воробушка
103: Вайолет Дикинсон
[Конец сентября 1903] Гайд-парк-гейт, 22
Моя Вайолет,
напиши и заставь лентяя Крама тоже мне написать, пусть расскажет, как ты себя чувствуешь. Уверена, ты чертовски больна и все это время скрываешь. Ради Бога и Воробушки (редкое сочетание), береги себя и расскажи, что случилось. Это я говорю совершенно серьезно.
Вот самая важная часть моего письма.
У нас тут был разгул семейства Тинн. В один прекрасный день в гостиной объявились Кэти и Беатриса. Там было полно других людей, и мы оторопели, но каким-то образом Кэти вписалась в нашу компанию. На вид она уставшая, но все равно очень красивая; в ней уже видна печальная усталость от будущего материнства.
Сегодня мы обедали на Манчестер-сквер, чтобы встретиться с Кэти, но она так и не пришла. Бог знает почему, но добиться внятного объяснения от Беатрисы просто невозможно298. Мы молча обедали с леди Бат и Беатрисой в окружении трех лакеев, все молчали, только собаки в углу грызли наши куриные косточки, а на запястье у леди Б. тикали часы «Waterbury». «Никто меня не хвалит», – сказала Беатриса. От нее порой и правда наворачиваются слезы. Моя Женщина, ты счастлива или же костлява, колюча и лохмата? Хотела бы ты почувствовать носик Кенгуренка у себя на груди? Скажи «приди», и я приду; скажи «уйди», и я уйду – «и она последовала за ней на край земли»299. Хотела бы я лучше знать Святое Писание. Как ты понимаешь, это цитата (весьма уместная) из Руфи. Мирские сети стягиваются вокруг нас. На следующей неделе начнутся занятия с мисс Кейс и в Академии тоже, но, может, мне как-нибудь приехать к тебе? Скажи суровое «нет» – мне будет наплевать.
У нас здесь, в общем-то, все по-старому. Медленно, но верно близится неизбежное. Думаю, мы как-нибудь справимся, но времена тяжелые, и ничто этого не изменит.
Одно хорошо: Джеральд поговорил с Нессой и всецело принял нашу сторону, говорит, что мы, разумеется, должны уехать из этого дома, а себе он хочет снять отдельное жилье300. Полагаю, он давно об этом думает. Сказал, что чувствует, будто они с Джорджи старше нас на целое поколение, а мы должны устроить собственную жизнь. Считает, что нам нужно снять небольшой дом, быть может, в Блумсбери и жить вчетвером. Собирается уговорить на это Джорджи.
Спокойной ночи, моя Вайолет. Поверь, я утыкаюсь в тебя своим носиком, мягко и утешительно, а ты просто поправляйся.
Твоя Воробушка
104: Вайолет Дикинсон
[Конец сентября 1903] Гайд-парк-гейт, 22
Моя Вайолет,
вот твое письмо. Если хочешь, читай его с лупой, а потом верни и признай, что я была абсолютно права. И что же бедная Воробушка могла поделать в этих обстоятельствах? Я действительно не смогла извлечь горничную и Язык, и три фунта золота из этих материалов [неизвестно, что имеется в виду].
Вчерашний день стал большим облегчением, телесным и духовным. Если бы я жила в твоем коттедже, то, наверное, сделалась бы святой.
Пожалуйста, постарайся внушить своему «мужу», чтобы он даже словом не обмолвился о возможных переменах [о переезде] в нашей семье. Если Джордж или Джеральд узнают о слухах, они придут в ужас и только все усложнят. Джеральд очень просил нас ни с кем это не обсуждать, пока он не уладит все с Джорджем.
Разумеется, не имеет никакого значения, что ты поговорила об этом с «мужем»: знаю, он ничего не скажет, просто я вечно страдаю от своей неосмотрительности! (Бедная Воробушка!)
Твоя Воробушка
105: Вайолет Дикинсон
Пятница, 2 октября [1903] Гайд-парк-гейт, 22
Моя Вайолет,
интересно, как ты выдержала дорогу. Я думаю и о твоих бледных щеках, и о боли, которая все это время не проходила, и о длинных сутках в пути. Впрочем, теперь ты там301, и это уже неплохо. Ради любви к Воробушке возвращайся гораздо более здоровой. Ненавижу, когда ты болеешь.
Это жестокий мир, а я в чертовски скверном настроении. Надеюсь, ты не против бранных слов, неразборчивого письма и вообще всего дурного. У нас тут бесконечные визиты людей, преисполненных сентиментальности; они явно не знают, что говорить, и несут всякую чушь. Почему в этом мире нельзя быть простой и прямолинейной – вот что мне интересно. Я всегда говорю то, что думаю, даже если я со своим кенгуровым носиком похрюкиваю, повизгиваю и распускаю когти, но все равно ведь говорю. И я далеко не святая. Жизнь была бы куда проще, если бы с нее содрали фасад: весь этот треп, притворство, сантименты и т.д. и т.п. Вот почему мы с тобой ладим, разве нет? (Здесь ты должна растрогаться.)
А теперь к делу, моя Вайолет. О Кэти новостей нет, только записка от Беатрисы в тот вечер, когда мы виделись с тобой. Она пишет, что у Кэти и ребенка все хорошо и что приятно слышать детский голос. Я о таком не думала, но разве это, то есть ребенок, не сковырнет каких-нибудь застарелых наростов Беатрисы? Думаю, да. Полагаю, этот мрачный дом несколько оживится, и, слава богу, ребенок еще не успел перенять манеры Батов. Как думаешь, у его колыбели будут дежурить два лакея? Джеральд проезжал мимо тебя в Париже; пока никаких разговоров, разве что Несса и Тоби сидят и планируют его карьеру (да, с буквой «у»!302). Вот это и вызывает жалость, будь она проклята. Я терпеть не могу воспринимать жизнь всерьез, строить планы, думать о деньгах и будущем, но приходится. Тоби хочет стать юристом, и я уверена, что так оно и будет. Мои занятия с Кейс возобновились, как и учеба [Нессы] в Академии. Бедняжка Вайолет, сколько же сухих подробностей тебе приходится выносить. Скажи мне честно: тебе лучше, хуже или как? Помни, что у женщин, которые близки, есть тонкий инстинкт, беспроводная телепатия – сущий пустяк, конечно, но благодаря этому чувствуется малейшая ложь, а я знаю, что ты испытываешь на самом деле, даже если не пишешь об этом. Надеюсь, и у тебя со мной такая же связь, ибо я даже не стараюсь сейчас писать грамотно. Джон Бэйли не одобрил бы. Хестер вернулась? А Маргарет Литтелтон303? Джордж всецело поглощен Элси [Карнарвон], но только как сын матерью. Думаю, Дакворты по натуре склонны к сдержанным отношениям (Джон [?] бы вычеркнул это предложение). Для них мы всегда сестры и матери, но не жены.
Сиделка зашла за книгой и спросила, как у тебя дела, а потом добавила: «Мисс Дикинсон была бы прекрасной сиделкой: она такая волевая, бескорыстная и практичная», – это ее точные слова, а ведь такую похвалу она приберегает только для избранных. Помнишь тот день во Фритэме на заре наших отношений? Я тогда сказала: «Я бы хотела, чтобы вы за мной ухаживали, если я заболею». Разве это не было пророчески, интуитивно? Как и многое в нашей жизни.
Моя Вайолет, как ты? Не люблю письма с глупыми вопросами, а повторы – признак слабости, но ответь же мне, повторяю я вновь.
Нравится ли кухарке за границей? Должно быть, у нее богатое воображение.
Мне все время снится лондонская больница, в которой я как будто медсестра, хотя из всех моих возможностей эта наименее вероятная.
У нас мало что изменилось, но царит какая-то ужасная печаль, если можно так выразиться, хотя, казалось бы, грустить не из-за чего.
Моя Вайолет, береги себя.
Твоя Воробушка, АВС
106: Вайолет Дикинсон
Воскресенье [начало октября 1903] Гайд-парк-гейт, 22
Моя Вайолет,
боюсь, тебе придется ждать писем, ибо я не сразу поняла, что с почтой проблемы. Впрочем, и сказать-то особенно нечего. Кажется, отец неуклонно слабеет: он все меньше читает или разговаривает и все больше лежит с закрытыми глазами или спит. Одна из перемен в том, что он хочет видеть людей, так что недавно у нас была Беатриса, а еще мистер [Вернон] Лашингтон.
Надеюсь, по мере того как слабость будет усиливаться, он станет меньше тревожиться о деньгах и собственной беспомощности. Последние два-три дня он очень подавлен. Разумеется, они [врачи] говорят, что «особых изменений нет», но сиделка считает, что он слабеет; в остальном нам ничего толком сказать не могут, а мы и не спрашиваем.
Беатриса приходит регулярно – верная старушка. Не знаю, насколько это из чувства долга, но думаю, что ей здесь интереснее, чем на Манчестер-сквер, и ее присутствие уж точно скрасило нам эти длинные унылые дни. Тоби и Адриану нравится, что она рядом.
Китти меня злит: она ни разу не заходила, зато пишет сочувственные записки, а теперь уехала на неделю на север, так и не объявившись. Конечно, у нее есть оправдание, но глупо повторять, будто она не приходит, потому что от нее, мол, нет никакой пользы. А что, от кого-то есть? Можно просто сесть и поговорить. Она странная особа, но я злюсь. Кажется, Нессу это задевает.
Впрочем, через несколько дней приедет Сноуден, и Несса будет по-настоящему рада ее увидеть – ну и вкусы же у нее! И Джек тоже зайдет, и Беатриса, как обычно, а скоро вернется и моя Вайолет, которую мне хочется увидеть больше всего.
Сегодня вечером мне не пишется, но я должна сказать: мы немного поговорили с Д. и Д. о будущем, и Джеральд заявил, что собирается от нас съехать, а Джордж – что останется в любом случае. И оба согласны, что Блумсбери – лучший вариант. Джордж был столь необычайно чуток и участлив, что забываешь, как он умеет раздражать – думаю, теперь мы поладим.
Какое эгоистичное письмо!
Мы, как кроты, живем под землей, и внешний мир будто померк, но мы в его гуще.
Прощай.
Твоя АВС
107: Вайолет Дикинсон
[11? октября 1903] Гайд-парк-гейт, 22
Моя Вайолет,
боюсь, тебе не понравится этот лист бумаги, но такова уж воля Божья. Ты прислала мне очень хорошее письмо. Как и подобает честной женщине. Как считаешь, это грамматически правильно? Пишу с трудом: мой электрический свет мигает, будто у него пляска святого Вита304, а все потому, что провод перетерся, но бедная Воробушка трудится в поте лица (еще ни один кенгуренок так не потел за свою добродетель). Сегодня я надела кальсоны и фланелевые штаны небесно-голубого цвета с подтяжками –очень гигиенично, но как же жарко! С меня сошло семь потов, и кожа ужасно раздражена. К этому вообще можно привыкнуть? Мало того, меня уговорили купить элегантное черное пальто, которое, по-моему, было рассчитано на даму с ребенком, то есть на беременную. К тому же оно очень толстое, стоит колом, как броня, и ужасно тяжелое, а кальсоны как власяница, которую надевали на голое тело в знак покаяния.
Моя Вайолет, как твоя спина? Лучше, хуже или так же? В любом случае скажи честно и, ради Бога и Воробушки, береги себя. Ты скорее счастлива или несчастна, или что-то среднее? Думаешь ли ты о Воробушке с радостью и нежностью? Ты правда сильно ее любишь? Ты для меня как скала среди зыбучих песков Китти и Сноу.
Мы недавно заходили справиться о Кэти. «Ее светлость чувствует себя очень хорошо, и ребенок тоже», – должно быть, это все, на что способны их странные порывистые умы. Надо попытаться застать Беатрису до ее отплытия в Египет. Китти сейчас в самом центре политики – в Бирмингеме с Джо [Остином Чемберленом] и Милнером305. У нее голова кругом от всех этих теорий. Джордж перешел в Казначейство, получил прибавку и стал главным секретарем306. Когда мы сегодня утром спустились к завтраку, в холле стоял гигант – казначейский курьер с важными письмами из кабинета министра, настолько срочными, что это не могло подождать даже до понедельника. В подобные моменты Джордж аж светится от своего мирского счастья. А Воробушка пришла к печальному эгоистичному выводу: она дура. Мне никогда и ни за что не постичь всех этих цифр и фактов, тогда как остальные свободно о них говорят. Ты в этом что-нибудь понимаешь? Британские мозги питаются фактами и расцветают на голых данных, а мне этого не дано. Думаешь, я буду глупой писательницей?
Несса позеленела, услышав про твоего «мужа» и Сарджента. В следующем месяце они увидят его в Академии. Кейс пунктуальна, как часы. На самом деле она приятная женщина и иногда даже обнимает Воробушку! Что касается сиделки, она прекрасна. Покупая цветы, она всегда приносит и нам по букету. Приходит в любое время, даже когда я в постели, и болтает без умолку. Никогда не слышала, чтобы кто-то говорил так много (письма Воробушки тоже болтливы). Она опрятна, здорова и адекватна. Кажется, она тебя обхаживает – и не только словами.
Отец, по-видимому, слабеет: после нашего возвращения он ни разу не выходил на улицу, разве что на порог как-то раз. Сейчас он заканчивает «Гоббса»307. Есть еще несколько маленьких работ, которыми он сможет заняться после. На днях отец сказал старой квакерше-сестрице, что чувствует себя гораздо слабее прежнего, не понимает, в чем дело, но спрашивать у сиделки не хочет. Ему нравится, когда к нему заглядывают люди, чтобы полчаса поболтать, но большую часть дня он чувствует себя очень усталым. Говорит, что не боится умереть в одиночестве, но хотел бы чаще видеться с детьми. Думаю, он понимает, что мы выросли и можем говорить с ним на равных, а еще ему хочется увидеть, какими мы станем. В этом смысле отцу, наверное, тяжело, но мне кажется, что не очень.