Дневники: 1915–1919

9 января, суббота.

Сегодня в два часа ночи несколько барж, пришвартованных на реке, вышли из-под контроля. Одна из них врезалась в Ричмондский мост и снесла внушительных размеров кусок каменной арки; остальные баржи пошли ко дну или поплыли вниз по течению. Обо всем этом я упоминаю не потому, что мы что-то видели или слышали, а так как заметили повреждения моста, когда днем шли в Кингстон56. Внутри камень желтее, чем снаружи, что делает его заметней. У нас была очень хорошая прогулка. Пурпурные поля вокруг Кингстона почему-то напомнили мне Сарагосу57. В возвышающемся на фоне заката городе, к которому ведет утоптанная тропинка через поле, есть что-то иностранное. Интересно, почему инстинктивно чувствуешь абсурдность комплимента Кингстону, когда говоришь, что он похож на иностранный город. По пути мы встретили длинную вереницу имбецилов58. Первым навстречу нам шел очень высокий молодой человек, достаточно странный, чтобы взглянуть на него дважды, но не более; второй шаркал и смотрел в сторону, а потом мы поняли, что каждый в этой длинной цепочке был жалким неумелым шаркающим идиотским существом без выраженного лба или подбородка, с имбецильной ухмылкой или диким подозрительным взглядом. Ужасное зрелище. Их, конечно, нужно убивать. В Кингстоне мы обнаружили такой же рынок, как в Мальборо59, и купили ананас за 9 пенсов. Продавец сказал, что все плоды на прилавке уже дозрели, и, поскольку он ожидает новую поставку во вторник, ему приходится продавать их в убыток. Мы выпили плохой чай в очень претенциозном месте. Обратно возвращались на поезде в компании рабочего и двух маленьких мальчиков. Рабочий начал рассказывать нам о скандалах с поставкой мяса в «Lyons»60 и поведал, что его прикрепили к летному департаменту в Хаунслоу61. Он был весьма умен и мог бы стать ЧП или, по крайней мере, журналистом. Читаю «Times», где цитируют слова Уилла Вогана62 о том, что учителя пренебрегают грамматикой современного языка и слишком много говорят о стилях в литературе, но ничто так не закаляет характер и ум, как грамматика. Как это на него похоже!

10 января, воскресенье.

Сегодня утром я сидела и печатала на машинке, когда раздался стук в дверь и вошел человек, которого я сначала приняла за Адриана. Это был Уолтер Лэмб63 – прямо от короля64. Всякий раз после встречи с ним он приходит посплетничать. Он настоял на прогулке в Ричмонд-парке. О чем говорили? Забыв о короле, Уолтер рассказал нам длинную и невыносимо тоскливую историю о неэффективности французских солдат, которую ему поведал профессор Хаусман65. Что бы ни говорил Уолтер, все звучит плоско и серо; один его голос испортил бы самую страстную поэзию этого мира. Но страстных стихов он и не читал. Его жизнь проходит среди респектабельных и богатых, среднего ума людей, которых он отчасти презирает, поэтому рассказы Уолтера всегда звучат немного снисходительно. Единственная страсть в его жизни – это здания XVIII века. Во время прогулки он постоянно предлагал полюбоваться то лепниной, то оконной рамой или даже «веерным светильником». Уолтер «осматривает» все подобные дома, которые сдаются в аренду, и уделяет особое внимание их внутренней отделке. Он знает, кто живет в них сейчас и кто жил раньше. Уолтер прекрасно соответствует Кью66, Академии67 и королевской семье. На пороге нашего дома он разразился рассказом о своем последнем визите, когда король, который теперь относится к нему как к другу (или, по словам Леонарда, скорее, как к высокопоставленному лакею), вдруг перестал любоваться картинами и спросил принцессу Викторию68, кто делает ей вставные челюсти. «Мои постоянно падают в тарелку, – воскликнул Георг, – а в следующий раз они провалятся в глотку. Мой врач – мошенник. Я собираюсь его сменить». Виктория ощупала свои передние зубы языком и ответила, что они в полном порядке, – идеально белые и удобные. Король вернулся к картинам. Стиль речи Уолтера напоминает мне Георга III из дневников Фанни Берни69 – словно ему должны быть за что-то благодарны. Он отказался отобедать у нас, сказав, что всю неделю питался фазанами, а ревень ему противопоказан из-за кислотности. Целый день льет дождь, и теперь Марджори Стрэйчи70, которая должна была ужинать с нами, не придет из-за простуды. Вчера вечером я узнала от мистера Чабба, что старый Спенс не намерен сдавать ни одной комнаты дома на Брансвик-сквер.

11 января, понедельник.

Утром Леонард принимал ванну, а я лежала в постели и размышляла, стоит ли протянуть руку «Робу Рою»71, когда услышала шум в соседней комнате, а потом кто-то бросился вниз, вопя странным, неестественным голосом: «Пожар! Пожар!» Поскольку было понятно, что дом не охвачен пламенем, я надела свой дождевик и туфли, прежде чем выглянуть в окно. Затем до меня донесся запах горящей бумаги. Я вышла в коридор и увидела, что из открытой двери соседней комнаты валит дым. Времени на спасение было предостаточно, поэтому я начала спокойно выходить и услышала, как Лиззи72 возвращается с жильцом, говоря: «Я лишь положила немного бумаги, чтобы развести огонь». Тогда я догадалась, что произошло. «Еще 10 минут, и вся комната была бы охвачена пламенем», – ответил квартирант. Вошел Л., мы выглянули в окно и увидели, как на лужайке полыхает большая японская ширма. Позже я узнала, что загорелась бумага, драпировка на камине, еще одна ширма и деревянная отделка. Поскольку все комнаты в доме обшиты сухим старым деревом, неплотно оклеенным обоями, я думаю, что через 10 минут потушить огонь кувшинами с водой уже бы не вышло. Жилец был в ужасе, особенно когда увидел свои бесценные ковры, которые, по словам миссис Ле Грис, «стоят сотни и сотни». Зная Лиззи, удивительно, как мы до сих пор не пострадали. Вчера она разбила очень красивый фарфор.

После обеда мы отправились в Лондон: Л. – на встречу с редактором73 «New Statesman»74 по поводу статьи о дипломатии75, я – осмотреть квартиру на Мекленбург-сквер. Там мы потом и встретились. Однако, когда мы добрались до дома, квартирант отказался впускать нас, поэтому пришлось обратиться к владелице, живущей всего через несколько домов оттуда. Нас провели в большую комнату, ужасно изуродованную бархатными занавесками, гигантскими фиолетовыми подушками и кучей обыкновенных позолоченных и лимонного цвета предметов. Сама владелица сидела в инвалидном кресле, напоминающем детский стульчик с перекладиной поперек. Ее волосы (соломенного цвета парик) были уложены по обе стороны головы, и выглядела она как обыкновенная толстая напудренная и нарумяненная тетка из Блумсбери. Такой вид всегда вызывает у нас обоих физический дискомфорт. Однако она оказалась очень разумной деловой женщиной, владеющей и, я полагаю, успешно управляющей несколькими домами. Она заставила осмотреть ее дом, а не тот другой. Нас сопровождала маленькая и сморщенная, очень любезная старушка, которая изуродовала свою часть дома до неузнаваемости. Например, гостиная, где она расточала свое мастерство, пестрела бесчисленными, не сочетающимися друг с другом, отвратительными мелочами: две связки флагов на столах произвели на меня особенно сильное впечатление. Там были флаги всех наций, я думаю, и фотографии всех королевских семей. Словно смотришь в калейдоскоп на бесчисленные цветные точки, хотя снимки были черно-белыми. Потом я пошла в «Days»76, а Л. – в Лондонскую библиотеку77. Ему нужно написать статью о дипломатах в 1200 слов к полудню среды – замечательная тема, как ни крути.

12 января, вторник.

Сегодняшний день с пожара не начался. Однако Л. пришлось призвать миссис Ле Грис к ответственности за грехи Лиззи. Бедной женщине ничего не оставалось, кроме как согласиться. Поскольку она знает, что Лиззи увольняется, ей все равно, сколько тарелок разбито, лишь бы ушла. Миссис Ле Г. не может найти прислугу, но она и платит всего £16 в год.

Я заметила, что Сесил78 пришел к обеду в штатском. На самом деле, им с Филиппом совершенно не нравится армия, и они не видят никаких шансов попасть на фронт. С одной стороны, Сесил хочет стать постоянным военным, потому что это лучше, чем жизнь барристера79. С другой, они с Филиппом могут отправиться в колонии. Странность Вулфов, на мой взгляд, заключается в их крайней расхлябанности. У нас дискуссии и волнения по поводу малейших изменений образа жизни были бы бесконечными, но Вулфам, кажется, все равно, станут они фермерами, сбегут ли с чужой женой или женятся на дочери польского еврея-портного. Я помню, как тщательно тетушка Мэри80 скрывала тот факт, что девушка Герви81 была своего рода торговкой, и насколько неугомонно себя вела, пока они не расторгли помолвку. Возможно, у Вулфов нет семейных традиций. В любом случае это дает ощущение свободы. Больше сказать нечего. После обеда Л. и Сесил пошли в Кингстон, я же прошлась по магазинам, купив немного мяса и овощей, а еще взяла несколько книг из местной библиотеки. Я думаю, мы найдем ее более полезной, чем Лондонскую, поскольку никто, кроме нас, здесь не читает солидных книг. Сейчас Л. пишет свою статью о дипломатии, а мне надо идти печатать. Прекрасный день для чуда.

13 января, среда.

Сегодня утром я вступила в небольшой спор (с Л.), пытаясь съесть свой завтрак в постели. Верю, что однажды эта процедура будет иметь смысл, особенно если я смогу избавиться от яичной скорлупы. Потом Л. отправился в редакцию «New Statesman» со своей статьей. Я пообедала и поехала в «Days», чтобы взять еще книг. В 4 часа дня «Days» – это прибежище модных дам, которые хотят, чтобы им подобрали чтиво. Более жалких существ я еще не видела. Они приходят в мехах, словно тюлени, и пахнут как виверры82, кичливо кладут на стойку несколько романов, а затем томно спрашивают, нет ли «чего поинтересней». Работники там – самые смиренные и услужливые из мужчин. Всегда почтительные к «их милости», они таскаются с этими престарелыми графинями и наглыми юными миллионершами. Лондонский Вест-Энд вызывает у меня отвращение: я заглядываю в автомобили и вижу внутри толстых вельмож, похожих на огромные драгоценные камни в атласных футлярах. Вторая половина дня нынче какая-то длинная и скучная, словно сейчас не зима и не весна. Я приехала домой к чаю. Л. вернулся с Гордон-сквер, где виделся с Мейнардом83 (он говорит, что немецкая экономика рушится) и Саксоном, который восстанавливается после гриппа. У Леонарда разболелась спина, поэтому вместо похода на кооперативное собрание мы остаемся дома.

14 января, четверг.

Сегодня утром нас разбудил (чувствую, эта фраза скоро станет такой же заезженной, как «Однажды, давным-давно» в сказках) глухой пульсирующий звук, будто на крыше пытались завести моторный омнибус84. Однако опыт подсказывал, что Лиззи просто развела на кухне сильный огонь, а в трубах не оказалось воды. Когда Л. открыл кран, из него пошел пар, словно из пасти дракона Зигфрида85 в Ковент-Гарден, а потом с ржаво-красной водой выплыли куски труб. Никто, однако, не подумал, что котел мог и лопнуть. Мы писали все утро. Кстати, я получила весточку от Адриана86, который заселился в комнаты Кембриджа без единой простыни. Теперь, когда Уотерлоу замолкли, я начинаю писать и звонить по поводу простыней. После обеда мы отправились в Кингстон, чтобы купить несколько очаровательных чашек, которые продаются там всего по пенни за штуку. Если Лиззи не уедет и продолжит вести себя так, словно каждый рабочий день для нее последний, нужно дать ей что-нибудь дешевое для вымещения гнева. Мы возвращались домой на двухэтажном автобусе, придумывая фразы на манер Уолтера Лэмба. Леонард собирается пойти на выступление фабианцев87, а я думаю развлечь себя посещением кинодворца88. Но зачем? Разумеется, я выйду оттуда, сказав себе: «Ничто и никогда не заставит меня снова пойти в кинодворец». Также я получила письмо от Энни89, которая, очевидно, намерена стать нашей постоянной кухаркой, поскольку у нас, я думаю, самые лучшие условия работы в Англии. Уотерлоу говорят, что ее молодой человек переехал – или был заменен другим – в Уиллсден90. Статья Л. о дипломатии должна выйти в субботу. После отправки в редакцию он, конечно, был уверен, что ее завернут (это примечание на будущее).

15 января, пятница.

Я все же cходила в кинодворец, а Л. к своим фабианцам, и в целом он считает, что его разум, дух и тело получили бы больше пользы от кино, чем от Веббов91 и докторов, говоривших о своей этике. В кинодворце было две или три великолепных кинокартины: в одной – баржа с древесиной, проплывающая мимо Багдада, в другой – восточный дворец, наводненный обезьянами и бродячими собаками, в третьей – затонувшая яхта. Но, как обычно, драма очень скучна. Хотелось бы любить то, что нравится всем остальным. Зал был переполнен, раздавались взрывы смеха, аплодисменты и т.д.

Сегодня утром я получила известие от Эмфи Кейс, которая хочет, чтобы я разузнала о месте в Льюисе92, где Лили родила ребенка, поскольку она знает молодую женщину, которая тоже хочет завести детей. Интересно, как Эмфи и Джанет узнают о таких вещах.

Днем мы ходили в Хогарт, чтобы понять, действительно ли шум школьников – существенный недостаток. Очевидно, это касается только Саффилда93. Ну… Интересно, что в итоге получится. Я бы многое отдала, чтобы перевернуть страниц тридцать и узнать, как у нас обстоят дела. Мы ходили в парк и видели, как военные Территориальной армии94 бьют кнутами и пришпоривают своих лошадей, а еще видели огромное упавшее дерево. Мы ужинаем рано и идем в Зал95 – неслыханное мотовство, хотя было время, когда я ходила в оперу, на вечерние концерты и т.д. по крайней мере 3 раза в неделю. Уверена, в конце вечера мы оба поймем, что «чтение хорошей книги было бы лучше». Л. продолжает читать дипломатов, а я о 1860-х: Кемблы96, Теннисон97 и т.д., – чтобы проникнуться духом того времени ради «Третьего поколения»98. Они были невероятными учеными: всегда откапывали вымерших монстров, смотрели на звезды и пытались обрести Веру. Сейчас мне кажется, что у человеческой расы вообще нет характера: она ни к чему не стремится, ни во что не верит и воюет только из унылого чувства долга. Я начала лечить свою мозоль. Это нужно было сделать еще неделю назад.

16 января, суббота.

Думаю, вчерашний вечер в Зале (Колизее) стоил своих денег, несмотря на недостатки в программе. Что мне обычно нравится, так это «сценки»: комические певцы, или мужчины, пародирующие примадонну, или жонглеры. Я не люблю пьесы в одно действие. Мне нужен целый акт, чтобы вникнуть в суть, а одноактные представления – это в основном чистая скука. Поэтому вчера я была разочарована просмотром трех одноактных пьес: сначала «День» Барри99 – чистейший вздор высшего сорта об Императоре; затем была пьеса100 о женщине, которая говорит «пират», имея в виду «попугай»; третья – «Доктор Джонсон»101. В начале Джонсон выплевывает хлеб с маслом через нос, а в конце он сентиментален и нежен, словно женщина, каким, собственно, и задумывался этот персонаж. Однако там был человек, который пародировал примадонну, а еще патриотическое ревю102 – больше всего люди хлопали Грею103. Мы ушли как раз в тот момент, когда восточная ваза104, окрашенная в серый и фиолетовый цвета, взорвалась посреди сцены. Военные образы мне не понравились, и я тихонько ретировалась, как ягненок.

Все утро мы писали. Кстати, статья Л. в «New Statesman» читается очень хорошо. Я получила запрос от Адриана на столовое серебро, стаканы и кухонные принадлежности. Похоже, они обустроили жилье без единого предмета. Он писал мне при свече, воткнутой в блюдце. Л. ушел в библиотеку, а я гуляла с Максом вдоль реки, но нам сильно помешала украденная им кость, мои спадающие чулки и собачья драка, после которой его порванное ухо сильно кровоточило. Я подумала о том, как же я счастлива и без тех переживаний, которые когда-то мне казались счастьем. Мы с Л. некоторое время спорили об этом, а также о никчемности всех человеческих трудов, которые только и поддерживают счастье их творцов. Теперь я наслаждаюсь своим творчеством исключительно потому, что люблю писать, и мне, честно говоря, все равно, что скажут другие. В какие только пучины ужаса ни нырнешь за этими жемчужинами, но они того стоят.

17 января, воскресенье.

Утро было непримечательным, а после обеда пришел Герберт105 и пригласил Л. на прогулку. Я отправилась в Квинс-холл и осталась на три прекрасные мелодии106, а вернувшись, обнаружила, что Герберт задержался. Марджори Стрэйчи пришла на ужин; сразу видно, что она изменилась, в лучшую сторону, как мне показалось, хотя и заметно похудела. Она жаловалась на бессонницу и – в присущей всем Стрэйчи манере – на «разбитость», на «слишком пугающую» жизнь. Однако говорили мы о совершенно обычных вещах, пока после ужина она не начала вдруг усиленно талдычить о замужестве. (Ни с того ни с сего она заявила нам: «У меня есть друг, который считает меня очень красивой и очень глупой», – и, заподозрив неладное, я ответила: «Ох, он рабочий, ты не должна выходить за него».) В общем, она продолжала давить на нас вопросами о семейной жизни, о том, стоит ли ей выходить замуж; порой я думала, что это обычная болтовня незамужней женщины, а иногда подозревала, что там кроется что-то большее. Наконец, кто-то из нас (возможно, я) сказал:

– Ну, Марджори, а ты-то чего хочешь?

– Замуж, – трагично ответила она.

– Но есть ли кто-то, за кого ты хочешь выйти?

– Да.

– А он хочет на тебе жениться?

– Да.

– И кто же он?

Она зарылась лицом в ладони, а затем воскликнула: «Женатый мужчина! Джоз Веджвуд107!» Мы оба ахнули, и повисла тишина. А потом еще час или два мы не обсуждали ничего другого. Это самое странное, что я когда-либо слышала – вот как можно описать произошедшее. Прошлым летом Джоз ушел от жены, или она ушла от него, что, конечно, сомнительно. С тех пор он жил в Лондоне и плакался Филиппу Морреллу108 (и не только) на свое одиночество. Филипп рекомендовал проститутку. Потом Оттолин109 сосватала ему Марджори. Они пригласили ее на ужин, после которого Оттолин танцевала за раздвижными дверьми, оставив Марджори тет-а-тет с Джозом. И хотя это была их первая встреча, он рассказал ей о своей жизни и невзгодах. На следующий день Джоз навестил леди Стрэйчи110. Потом они с Марджори постоянно встречались, а примерно за неделю до Рождества он сделал ей предложение в Локридже111. К тому времени она уже была сильно влюблена и согласилась, но что же им делать дальше? Она против развода Джоза, ссылаясь на то, что это позор, а он, ко всему прочему, говорит, что развод погубит его политическую карьеру. Он чрезвычайно амбициозен. Она хочет жить с ним в роли жены, но это, конечно, также означает полный политический крах. Быть просто любовницей – немыслимо для Марджори. Леди Стрэйчи только усложняет дело: она пришла бы в ужас от любой нетрадиционности, поэтому ей вообще нельзя ничего сообщать. Кроме того, есть и страх перед миссис Веджвуд [Этель Боуэн]. Если та все узнает, то попытается ли она вернуть Джоза? Удастся ли ей? Половина семьи Стрэйчи (включая Литтона) советуют М. больше не думать об этом. Она явно влюблена, а также совершенно растеряна и вымотана. Марджори собирается на юг Франции, а Джоз тем временем отправляется на фронт. Ну и что со всем этим делать? Видя влюбленность М., я чувствовала, что единственный выход – пойти на крайний вариант, но, когда я задумалась о том, как именно все это произошло и насколько быстро, о манипуляциях Оттолин, у меня возникли сомнения – в основном по поводу Джоза. Не повторяется ли история Сидни Уотерлоу112? Серьезны ли его чувства, даже если ее таковы? Он был женат на Этель 20 лет, и у них 7 детей. Леонард настроен пессимистично, и я с ним почти согласна. Он считает, что М. выбрала наихудший путь с точки зрения собственных перспектив, и указывает на ужас ее положения в качестве любовницы мужчины, который, конечно, больше всего озабочен своей карьерой и был ниспослан ей для удовлетворения желаний, которые могут быстро пройти. Однако какое-то время они теперь проведут врозь, и все может наладиться само собой. Так или иначе, я чувствую, что для нее это событие всей жизни. Сегодня утром, повинуясь ночному порыву, я написала113 Томасу Харди! Поблагодарила его за стихотворение об отце114 и другие произведения!

18 января, понедельник.

Сегодня утром мы еще находились под впечатлением от Марджори. Кажется, всю ночь соседи грохотали коробками. У квартиранта жена вернулась из Нью-Йорка. Днем мы посмотрели несколько домов на Мекленбург-сквер, что привело к долгому обсуждению нашего будущего и пересчету доходов. В будущем – неизвестность, и это, я думаю, лучшее, что там вообще может быть. Л. уехал к Веббам, а я вернулась домой; с тех пор не произошло ничего стоящего, кроме того, что, когда я начала писать эту страницу, Л. заявил о своем решении уйти из комиссии, дабы выпустить памфлет115 об арбитраже, – теперь мне придется оставить дневник и обсудить с ним эту глупость. Отчасти это связано с моей эгоистической привычкой использовать аргументы из своей книги. Я хочу посмотреть, что можно сказать против всех форм деятельности и таким образом отговорить Л. от всей его работы, говоря на самом деле не в своей манере, а в стиле Эффи116. Разумеется, совершенно необходимо, чтобы Л. выполнил работу, которая может получиться превосходной.

19 января, вторник.

Меланхолия Л. продолжается: сегодня утром он даже заявил, что не может работать. В результате день вышел достаточно грустным. На улице очень холодно и пасмурно. Днем мы гуляли в Ричмонд-парке, деревья все черные, а небо над Лондоном тяжелое, но, я думаю, в нем достаточно красок, делающих его даже красивее, нежели в ясные дни. Олени идеально сливаются с засохшим папоротником. Но, как я уже сказала, Л. был меланхоличен. Все, что я могу поделать, так это отказаться от своих прежних слов и высказать истинное мнение. Писать романы – плохая привычка, и, я думаю, она искажает жизнь. Однако, после того как в течение 5 минут я искренне хвалила писательство Л., он сказал: «Стоп», – я прекратила, и больше ничего говорить не пришлось. Анализируя настроение Л., я приписываю большую его часть явной неуверенности в своих писательских способностях, будто он, в конце концов, не способен быть писателем. Но, как у человека практичного, его меланхолия проникает гораздо глубже, чем полунамеки на нее у таких осознанных людей, как Литтон117, сэр Лесли118 и я. Спорить с ним невозможно.

Что ж, я читаю «Идиота». Порой я не выношу стиль книги, но в то же время он кажется мне обладающим той же жизненной силой, что и у Скотта119. Вот только Скотт лишь создавал превосходные образы обычных людей, а Достоевский давал жизнь удивительным, невероятно проницательным и пронизанным страданиями персонажам. Возможно, сходство со Скоттом отчасти связано со свободным, вольным и легким стилем перевода. Кроме того, я читаю Мишле, пробираясь сквозь унылое средневековье, и «Жизнь Фанни Кембл120». Вчера в поезде я читала «Похищение локона»121, которое кажется мне величайшим – почти сверхчеловеческим по своей красоте и блеску – произведением; даже не верится, что такие вещи можно написать. Думаю, когда-нибудь я выпущу работу122 под названием «Эксцентрики». Мистер Грот123 будет одним из них, а также леди Эстер Стэнхоуп124, Маргарет Фуллер125, герцогиня Ньюкасл126. Тетя Джулия127?

20 января, среда.

Закончив главу в первой половине дне, я отправилась за мелкими покупками. Например, увидев массу розовой субстанции у рыботорговцев, я тут же купила ее – икру трески. Затем переписала некоторые заметки Л. об арбитраже. Прогулка на природе улучшила его настроение сильнее, чем все доводы жены, да и погода стояла прекрасная. Во всяком случае, можно надеяться, что он начнет работать, а это главное. После обеда он отправился в школу экономики128, а я в Вестминстер129. Хочу посмотреть как можно больше домов. На Бартон-стрит130 аренда стоит всего £130 – низкая цена из-за войны. Вестминстер, тихий и затененный аббатством район, – почти самое сердце Лондона.

Затем пошел дождь. Я заглянула в «Days» и узнала, что мои книги уже отправлены. Пытаясь вспомнить название хотя бы одной из них, я потерпела фиаско – именно так, наверное, чувствуешь себя на экзамене. В ожидании поезда на Хаммерсмит131 я читала «Опыт о критике»132. Классика помогает мне скоротать время гораздо лучше, нежели «Pall Mall Gazette»133. Мейнард Кейнс приходил на обед. Мы угостили его устрицами. Он как ртуть на наклонной плоскости, немного скользкий, но очень любезный, как и все скользкие люди. Мы вовсю сплетничали об Адриане с Карин134 (обсуждение любовных похождений Адриана проходило в громких рассудительных тонах) и, конечно, о Марджори c Джозом. Именно тогда, несмотря на дружелюбие и забавность, Кейнс показался мне немного скользким. Он видел странность и веселье, но не понимал, что их роман может быть и всерьез. По его словам, все это подстроили Несса и Оттолин. Потом мы поговорили о войне. Как он сказал, сейчас мы не воюем, потому что ждем весны. Тем временем государство тратит столько денег, что французы, испуганно стоящие на коленях, восхищенно разевают рты. Мы обязательно победим и сделаем это эффектно, в последний момент применив все наши способности и богатство для достижения цели.