Дневники: 1915–1919

Сегодня (в субботу) мы отправились в Твикенхэм414, где Л. сел на поезд до Стейнса. Вернувшись домой, я обнаружила Марни415. Сейчас 18:30, и она только ушла, поэтому если я не заполню следующие 10 страниц семейными сплетнями и подробностями всех сортов, то уж точно не из-за их отсутствия. Позвольте записать некоторые слова Марни, если я, конечно, смогу их вспомнить, ибо все они стремительно превращаются в пепел и улетают.

Флоренс Бишоп416, вышедшая замуж за военно-морского врача, живет в квартире на Эрлс-корт-роуд417, подает к чаю джем «Tiptree»418, выглядит отлично, но очень бедна из-за финансовых неудач старика Бишопа, а ее муж, пожилой человек, нынче ухаживает за ранеными солдатами в поездах. У нас уже давно нет масла, а иногда мы не можем достать и хороший маргарин, но я не хочу иметь дело с Баркером, особенно после того пожара419. Вчера ночью позади нашего дома сгорел сарай Райта, и весь уголь там пропал зря. Прошлой зимой он у нас внезапно закончился. Тогда тоже была суббота, и я ходила по магазинам, выпрашивая хоть ведерко угля, и кого же я могла встретить в Найтсбридже420, как не Китти Макс421. И она сказала: «О, я дам тебе угля, у меня два полных погреба». И конечно, тем же днем она приехала на такси с полным мешком, который нас спас, но я не видела ее с того самого дня. Она выглядит так солидно и ни на год не постарела, хотя ей должно быть 50. Ну мне 55, Жабе 43, но мы забываем о возрасте других людей, и я не чувствую себя старой. Ты выглядишь на 25, а Несса, полагаю, как всегда, прекрасна. (Далее последовали истории про Нессу, Клайва, Дункана, Адриана и нас самих.)

Боже мой, как мы все разбрелись! Отчасти, конечно, из-за войны, хотя я по-прежнему встречаю старых друзей, например мисс Харрис, которая рисует и, знаешь ли, очень неплохо, но она не хочет ничего показывать, так как считает себя любителем, а сейчас вообще сильно занята военной работой. Еще я вижусь с Хильдой Лайтбоди422, хотя она целыми днями делает шины из папье-маше423. Ее муж имел серьезную инвалидность, а теперь она вдова. Иногда я вижусь с Аделиной424, которая на зиму переехала с Герви в Гастингс. Они не собирались там оставаться, но решили ради разнообразия пожить у моря, да и Миллисент425 живет недалеко. Ты ведь знаешь, что мальчик Миллисент погиб, а Вирджиния доит коров у лорда Рэлея426 в Эссексе? Она предпочитает лошадей, но их там нет, поэтому радуется коровам. Да, Миллисент все еще живет в Гастингсе, хотя ей это не по душе, а Веру нравится, потому что там море и у них много знакомых. Прошлой зимой Миллисент устроила серию танцев для молодежи, но я уверена, что ее не тянуло танцевать; также она поддерживает музыкальный фестиваль и не хочет заниматься военной работой. Августа всегда любила [графство] Кент, и теперь у них там есть дом с маленьким садом, а Боб иногда работает у соседа, – так они и живут теперь, когда все дети разъехались по миру427. Ох, ужасно, как быстро они растут! Галфорд уже совсем большой, имеет склонность к поэзии, но я рада отметить и его исключительную практичность; Джанет очень похожа на Мадж; хотела бы я, чтобы и Мадж писала428. Возможно, тогда она стала бы счастливее, хотя я не уверена, что Мадж вообще когда-нибудь сможет быть по-настоящему счастлива, но это замечательная работа, и я уверена, что Уильям ей многим обязан. Я столько не сплетничала уже много лет. Кузина Мия мертва, и тетя Мэри погибла. М-да уж. Очень печально, но осмелюсь сказать, что это лучше затяжной болезни! Герберт во всех газетах, но Леттис совсем не нравится Лондон, а ему нравится, и она периодически возвращается в Шеффилд429 передохнуть430. Во время налетов мы спускаемся на нижний этаж и сидим у Уэйлсов431. Им стоило рассказать нам о горнах. Впервые услышав их, я подумала, что это немцы, а потом вышла на площадку и встретила женщину в вечернем наряде, хотя было два часа ночи, и она сказала мне… и т.д. и т.п.

9 декабря, воскресенье.

Печальная запись… Правда в том, что, если мы не заняты печатью и, следовательно, здесь нет Барбары, мы ездим по делам в Лондон, возвращаемся поздно, и у меня нет желания браться за перо. В воскресенье на чай зашел Литтон. Я была одна, поскольку Л. уехал к Маргарет, и получила огромное удовольствие от встречи. Он один из самых гибких наших друзей – я не имею в виду страсть, мастерство или оригинальность, – но его разум кажется крайне восприимчивым и отнюдь не выхолощенным какими-либо формальностями и предрассудками. Конечно, он наделен великим даром самовыражения, который никогда, на мой взгляд, не проявлялся в письменной форме, но в некоторых отношениях делает его самым отзывчивым и понимающим другом, с которым можно поговорить. Более того, он стал (или просто сильнее раскрылся) удивительно мягким, кротким и внимательным, а если добавить к этому особый склад ума, его остроумие и бесконечный интеллект – не рассудок, а именно интеллект, – то такого человека никто не заменит. С ним возможна близость, практически не достижимая с другими людьми, ибо, кроме общих вкусов, мне нравятся и, кажется, понятны его чувства – даже самые причудливые, например по отношению к Кэррингтон432. Между прочим, о ней он говорил очень откровенно, не лестно, но и не злобно.

– Эта женщина не даст мне покоя, – заметил он. – Рискну заявить, что она и писать мне не позволит.

– Оттолин сказала, что в конце концов ты на ней женишься.

– Боже! Даже думать об этом чересчур. Я знаю, что никогда не женюсь.

– А если она тебя любит?

– Что ж, тогда она должна использовать свой шанс.

– Мне кажется, я иногда ревную…

– К ней? Немыслимо…

– Я тебе нравлюсь больше, не так ли?

Он ответил утвердительно, и мы рассмеялись, отметив наше общее желание иметь близкого корреспондента для фиксации таких вот разговоров, но возможно ли это? Стоит попробовать? Вероятно.

Он принес нам своего «Гордона»433, а на следующий день собирался отнести книгу в издательство «Chatto & Windus»434.

10 декабря, понедельник.

Сегодня у Л. была череда встреч, между которыми он ходил на обед к Филиппу. Я металась по комнате в тревоге, пока в 20:30 не услышала, что Л. вернулся. Мой день был почти нормальным: ходила в «Mudie’s», пила чай в «A.B.C.»435, читая о жизни Годье-Бжески436, потом отправилась домой. Влажный и спокойный туманный день.

11 декабря, вторник.

Мучения с нашей ученицей. В целом ее работа улучшилась, так что мы с Л. выскользнули на полчаса перед чаем насладиться коричневато-красным закатом зимнего дня. Прекрасный вид чистого неба и голых деревьев; парочка старых грачей гнездится на верхних ветках. Вернувшись к чаю, мы обнаружили Переру, пришедшего на приватную беседу. Признаюсь, с Барбарой мне было чрезвычайно скучно. Она выдает сведения в неизменном виде, какими получила их сама, вплоть до мельчайших подробностей о гувернантках и домах, где они работают. И у нее не возникает сомнений в собственной адекватности: все очень мило, честно и разумно – что может быть не так? Ее натура действительно кажется безупречным, бездушным и непроницаемым куском мрамора. Время шло, и она опоздала на поезд, ждала следующий до 18:10; мы собирались ужинать в семь, и остаток моего вечера прошел в единственном ощущении, какое испытываешь, стоя под струей воды. Мое оправдание подобного чудачества в том, что сегодня я председательствовала в Гильдии. Докладчик не явился, и мы убирали со стола в девять после долгого чтения писем и обсуждения их, когда сбылась негласная примета: докладчица все же пришла. Миссис Мур из [района] Кенсал-грин – женщина из среднего класса, одетая в бархат, вульгарная и болтливая. Она говорила о пропаганде целых 20 минут – больше слов, чем смысла. К злорадству миссис Лэнгстон, она даже не могла объяснить смысл своих высказываний и была ужасно возмущена, когда я продемонстрировала широту собственных знаний. Но я восхитилась тем, как она завелась, увидев, что всем не терпится разойтись. Женщины сказали, что ее речь была великолепна: плавно перетекающие друг в друга предложения производят на них впечатление.

12 декабря, среда.

Сегодняшнее утро испорчено слезами и жалобами Лотти, считающей свою работу слишком тяжелой. В конце концов она потребовала повышение зарплаты, которое они с Нелли якобы запросто могут получить в другом месте. Я вышла из себя и велела ей в таком случае паковать вещи. Подошла Нелли в примирительном настроении, сожалея о вспышке Лотти, хотя и указывая на трудности, связанные с бесконечной уборкой нашей неопрятной типографии. Она намеревалась попросить прибавку в феврале – теперь зарплату повысили всем. Конечно, мы собирались доплачивать на еду, но в итоге просто пришлось. Мы были очень дружелюбны, ведь трудностей с деньгами нет, однако насмешки Л. показались мне неприятными. Я поручила Нелли выяснить истинную причину этого хамства, если таковая существует, и она ушла. Немного попечатав, я прогулялась у реки.

13 декабря, четверг.

Тщательно подготовившись, я ограничила сцену примирения с Лотти пятнадцатью минутами ровно в одиннадцать. Она рыдала, раскаивалась, взяла все свои слова назад и рассказала мне, как ее вспыльчивость постоянно приводила к ссорам у Фрая. Поведение Лотти было вызвано чрезмерной работой, и чем больше к нам приходило гостей, чем больше беспорядка мы устраивали, тем сильнее ей это нравилось. Она умоляла никому не рассказывать, чмокнула меня и ушла, будто наказанный ребенок, оставив в душе смесь жалости и, полагаю, самодовольства. У бедных нет ни шансов, ни манер, ни самоконтроля, чтобы себя защитить; у нас монополия на все благородные чувства. (Осмелюсь заявить, что это не совсем так, но близко к правде. «Бедность разлагает», как писал Гиссинг437.) Барбара простудилась и, к моему облегчению, не пришла. Вернее, она приходила после обеда, чтобы занести письмо от Нессы, которая приглашает ее на месяц в качестве гувернантки, пока ждет миссис Бреретон. Барбара была настолько рассудительна, что я раскаялась. Конечно, она исключительно честна с нами и взяла на себя обязательства по печати (тут погас свет), что само по себе заслуживает доверия, поэтому на ее обещания, думаю, можно полностью положиться. Она ушла сразу после чая, чтобы провести одно из тех любопытных собраний Ника, Оливера, Саксона и Кэррингтон в их загородном доме. Работа по меблировке, разумеется, легла на Кэррингтон, но Барбара много помогает и ведет бухгалтерию, которая, заверила я, кончится тем, что все деньги уйдут на вещи, за которые ей никогда не заплатят.

14 декабря, пятница.

Сегодня мы навестили Филиппа в Фишмонгерс-холле. Это довольно странное место, расположенное всего в нескольких футах от Лондонского моста: помпезный холл с портье и гигантский камин прямо за ним; немецкое ружье; перила, задрапированные пурпурной тканью в складках, будто для королевского визита; флаг Нельсона438 в стеклянном футляре; гипсовый Дик Уиттингтон439 в алькове; разветвленная лестница, ведущая в большую галерею, разделенную теперь на кабинки. Две или три медсестры занимались шитьем снаружи. Филипп уже на ногах; мы обнаружили его сидящим в кресле у открытого окна, где он смотрел на шумную улицу и реку. Я заметила объявление, предупреждающее пациентов не бросать наружу окурки, так как они могут поджечь легковоспламеняющиеся тюки на пристани. Как по мне, Филипп выглядел хорошо, хотя в нем чувствовалась та же рассеянность, что бывает у Ника. Полагаю, Филипп постоянно спит и потому ощущает себя оторванным от реальности. Могу представить, насколько он озадачен тем, что не чувствует большего. В разговорах о брате он все еще говорит «мы» и «наши». Я думала, Филипп должен смотреть на свое возвращение с чем-то вроде надежды. Однако он говорил очень легко и весело о лошадях, литературе и т.д. Другой мужчина – здоровенный офицер кавалерии – читал свою книгу в дальнем углу; полагаю, он не привык читать. Медсестры казались очень добрыми. На мой взгляд, в воздухе витало ощущение бессмысленности ломания с последующей починкой всех этих людей. Мы пригласили Филиппа в Эшем, когда его выпишут и он сможет ходить.

Вернувшись домой, мы застали Сидни Уотерлоу, уже сидящим в кресле у камина. Он был в очень хорошем настроении и произнес «Я» с каким-то трепетом гордости; на самом деле он постоянно занимался мирными переговорами в Париже440, с тех пор как мы познакомились. Будучи застенчивым и неуверенным в себе, Сидни получает огромное удовольствие от своих побед; в его тоне слышен тот же трепет робкого самодовольства, когда он говорит о детях [о сыне и дочери]. Я смеялась по поводу нашей последней ссоры. Он хорошенько обдумал все еще раз, как будто это имело значение, и был крайне доволен тем, что тучи рассеялись. Саксон пришел на ужин слишком поздно. Я положила ему еды, и он пожаловался мне на невероятный эгоизм Аликс, которая не может сама собрать свои вещи, а теперь ждет Кэррингтон. Саксон считает это любовью, а я – имитацией влюбленности. Она переняла это у Джеймса441, а теперь видит то же самое в Саксоне и, полагаю, чувствует свое превосходство. Сидни остался на ночь, а Саксон задержался до одиннадцати. Он пытался заговорить лишь трижды и то довольно педантично, в своей старой манере, которую он в последнее время совсем забросил.

15 декабря, суббота.

Холодный, но солнечный день. Кажется, у нас давненько не было выходного. Сегодня никакой печати. Мы отправились на прогулку по старому маршруту: через парк, по аллее и обратно вдоль реки, которая быстро разлилась и отрезала путь, заставив нас ползти по перилам, чтобы добраться до суши. Улицы похожи на кембриджские: люди идут прямо посередине. Отчасти из-за очередей в «Lipton’s»442. Удержаться на тротуаре довольно трудно, и автобусы норовят тебя задеть. Вернулись домой и устроили большое чаепитие только для нас двоих. Тьма бумаг и газет. Конечно же, Перера пришел проконсультироваться по поводу одного документа, и они все еще сидят в комнате Л.

17 декабря, понедельник.

Кажется, я уже упоминала, что понедельник – день похода по магазинам, но, пока не забыла, хочу рассказать о вчерашнем вечере с Молли Маккарти и Уолтером Лэмбом. Вот как было дело. Уолт предложил нам на время свои карты Норфолка. Решив, что являться за ними без приглашения немного грубо, мы попросили принести их, после чего осознали невыносимость перспективы встречи с ним. Но кого еще позвать в последний момент? Семейство Стрэйчи опустело из-за Тидмарша443. Сквайр обручился. В итоге небеса смилостивились, и я вспомнила о Молли. Глухота, кажется, придает ей, подобно заиканию, некую пикантность. Она…

В четверг 20 декабря Вулфы отправились в Эшем на Рождество. Вирджиния сделала одну краткую запись (Рождество, 1917) в Эшемском дневнике (Дневник II), а по возвращении в Хогарт-хаус 3 января 1918 года написала более подробный отчет о праздниках (Дневник III).

Рождество, 1917

Молока не было ни у Ганна, ни у Килликов. Купили немного у Боттена444 – 7 пенсов за кварту. Пришлось довольствоваться «Nestle & Ideal Milk»445. Яйца по 5 пенсов за штуку. Пришлось купить яичный порошок. Индейка стоит 2,5 шиллинга за фунт, так что мы не стали ее брать. Купили у миссис Эттфилд курицу за 6 шиллингов. Смогли достать 4 фунта сахара через Кооператив. Само Рождество было чудесным; морозным, но спокойным. Из-за тумана и холода на дорогу ушло часов пять. Лиз и двое ее детей приехали сюда на Рождество и останутся до Нового года. Кэ Кокс приезжала на выходные.

Джулиан и Квентин. Два очень непогожих дня, но сегодня (3 января) погода хорошая, трава покрыта инеем, небо голубое и безоблачное. Деревья, конечно, совсем голые, лишь изредка на них падает мягкий свет. Молотилка по пути в Фирл. Читала Гюго446; «Отелло»; написала две рецензии; заезжали Клайв и Мейнард. Провела ночь в Чарльстоне. Ездила за медом в Льюис – шиллинг за фунт.

3 января 1918 года, четверг.

Я забыла, кто именно вошел в тот момент, но у меня есть оправдание, ведь уже четверг, 3 января 1918 года, и мы только вернулись из Эшема. Зато помню, что последние дни были полны людей. Я начала рассказывать про Уолтера и Молли. Она отправила свой роман в «Chatto & Windus», назвав его «Оркестр на причале» или «Кольцевая ограда» 447. Последнее, по-моему, скука. Наряженный Уолтер Лэмб вел себя несколько подозрительно при появлении королевской семьи, а еще он не стал бы снова стрелять в тех кроликов, чтобы развлечь меня. Потом у нас в гостях была Кэ, которая подумывает об отставке, а следующим вечером приезжал Боб448, чьи карманы набиты георгианской поэзией449, с разговорами о книгах, вопросами о нашей цене на печать и продажах; посреди беседы ворвалась Нелли, чтобы сообщить о сигнале тревоги. Поэтому половину ужина мы провели в подвале, а Боб так тараторил, что к выстрелам приходилось прислушиваться у окна, хотя они были достаточно громкими. Помню, как он налегал на большую тарелку с пудингом из сала, а Л. сидел на деревянном ящике в нише для угля, читая газету, и нашел там одну из моих красных ручек. Отбой тревоги прозвучал около десяти вечера; налет не удался, хотя Барбара и Саксон пострадали сильнее, чем мы в Хампстеде.

Следующим вечером мы отправились на ужин в клуб «1917», где было много еды и 200 человек, сидящих за длинными столами450. Официанты, стучавшие распашными дверьми, так хорошо имитировали выстрелы, что к нам заходили разные должностные лица и предупреждали о налете. Джоз Веджвуд произнес речь. Я заметила, что бедняжка Марджори [Стрэйчи] слушала его опустив глаза в пол. Она приехала из Дарлингтона [Дарем] и, несчастная, была одета в муслин с красными розами и низким вырезом, хотя все остальные пришли в рабочей одежде и меховых накидках. Я попалась в сети Сильвии Уитэм, которая устроила мне допрос по поводу романов ее мужа, и, отчаянно пытаясь не раскрыть свое истинное мнение, я притворилась, будто никогда не читала «Вольфганга»451. Иронично, что из всех наших друзей по соседству именно на нее упала бомба, чему она даже не удивилась. Теперь Сильвия взялась за литературу и начала переводить Флобера452 – замечательный пример того, как человек, не обладающий никакими талантами, паразитирует на одаренных людях.

На следующий день мы поехали в Эшем, и это была худшая наша поездка за всю историю – 5 часов, проведенных в основном снаружи «Клэпхем-Джанкшен»453 в тумане и на лютом морозе. Движение постоянно останавливалось. Помню, как мы выехали на машине и обнаружили, что дороги занесло снегом, но было очень приятно добраться до гостиной, если не считать отсутствие молока.

Рождество выдалось одним из самых холодных и прекрасных. К нашему облегчению, мы провели его вдвоем: Рэй заболела, Кэ и Несса с детьми приехали только к концу недели. По обыкновению, к нам заходили Мейнард и Клайв, а я, как всегда, не смогла добраться до Чарльстона, что, впрочем, компенсировалось неспособностью Нессы приехать в Эшем. Я провела у них ночь и получила удовольствие, преодолев бестолковую преграду в виде бедного Банни, который в какой-то момент отправился в постель без участия Нессы, которая часто укладывает его спать, как она говорит, без особых на то причин. Дункан вернулся из Лондона со сплетнями для нас – в основном об Аликс, которая на вечеринке во время пьесы сломала перегородку и уронила сигареты, поэтому им пришлось попросить ее уйти454. Но больше всего мне нравится в Эшеме то, что там я читаю книги. Это просто божественное удовольствие – приходить с прогулки, пить чай у камина, а потом читать и читать, например «Отелло»455! Да что угодно – не имеет значения! Сознание так странно проясняется, что страница раскрывается в своем истинном значении и словно светится перед глазами: она видится по-настоящему целостной, а не судорожно читается кусками и урывками, как это часто бывает в Лондоне. Деревья там тонкие и голые; бурые после жатвы холмы и склоны вчера проглядывали сквозь туман, который теперь не осязаем, поскольку исчезают только мертвые детали, тогда как живые становятся все больше и больше, а еще были видны костры. Одиночные спортсмены стреляли уток и куликов на болотах. Окна к утру всегда замерзали и были шершавыми от наледи. Куропатки прилетали и садились в поле – безжизненные комочки, почти полностью, наверное, окоченевшие от холода.

В Чарльстоне привычка вести дневник ожила. В новогоднюю ночь Банни засиделся допоздна, а Дункан вернулся с бухгалтерской книгой, купленной на улице Лэмбс Кондуит456. Печально, что мы не осмеливаемся доверить друг другу чтение своих книг – словно совесть, они спрятаны в самых секретных ящиках. Клайв, кстати, оживил Рождество небольшим сборником стихов457 – проза его фантастически щегольская, а вот стихи очень красивые и легкие, на мой взгляд (я имею в виду, что Л. не вполне согласен). Он умеет «строить из себя маленькую сову»458 очень эффектно. Как бы то ни было, я предпочту Клайва последним георгианским потугам с синей обложкой в этом году и нелепым Сквайром внутри459.

Итак, мы подошли к концу года, но даже попытаться подвести его итоги мне не под силу, как, впрочем, и бросить в последний раз свой взгляд на вечернюю газету с новостями из России460. Она только что пришла и привлекла внимание Л., который отмечает:

«Очень интересное положение вещей…»

«И что же будет дальше?»

«Никто не может этого предсказать».

Конец