Из Лондона в Австралию

Милых гостей приходилось выпроваживать с палубы почти силою, причем у них без церемонии отбирали разную мелочь, которую они успели натаскать. Затем пушечный выстрел гулко прокатился по морю, вызвав у дикарей чисто детский взрыв радостного торжества. – Еще! еще! – кричали они.

Но забавлять их было уже некогда. В то время как часть матросов побежала по вантам, чтобы поставить корабль под ветер, другая часть занялась тщательным мытьем палубы и всех вещей, к которым только прикасались милые гости. А лодки их понеслись по океану, как птицы, выпущенные из клетки, несутся по небу, и спустя какие-нибудь четверть часа они скрылись из глаз белых, унося в туманную даль свой страшный груз трупов и канибалов.

– Воображаю себе празднество, которое у них будет, когда вернутся домой! – сказал Аскот. – Разошлют по всему острову гонцов с приглашениями пожаловать на пир счастливых победителей.

– А ты заметил, – повернулся к нему Антон, – что дикарю очень бы хотелось отведать мяса твоей руки: так и укусил бы!

– Ну, этого ему не пришлось бы, хотя зубы у него, как у волка.

– Поговорим о чем-нибудь другом, – заметил лейтенант, – от этих вещей меня, право, тошнит.

– Да, да! – воскликнул Антон, – и есть вопрос, который давно уже у меня вертится на губах, да только я все не решаюсь заговорить об этом предмете.

– Говори, Антон, – кивнул ему головою лейтенант, – и если я имею возможность дать тебе ответ, то ты его получишь.

– Сэр! воскликнул Антон, – в новых колониях, вероятно, еще не существует ни гаваней, ни поселений белых, не так-ли?

– Кроме тех, которые основаны нашей экспедицией, не существует, конечно, никаких.

– Я так и думал, – вздохнул Антон. – Но в таком случае, каким образом «Король Эдуард» найдет этот пункт, сэр? Ведь для этой местности еще нет ни карт, ни каких либо обозначений. А если к тому же, вследствие нападения туземцев, белым пришлось уйти вглубь страны? Что тогда?

Фитцгерадьд пожал плечами. – Будем отыскивать их следы, чтобы помочь им, хотя бы для этого пришлось пробиваться через полчища дикарей.

Антон не стал больше и расспрашивать, Он сравнил мысленно прекрасные благородные фигуры короля Ка-Меги и его воинов с туземцами здешних островов, вспомнил сыпь, покрывающую их тело, их канибальские пиршества, и мороз пробежал у него по телу. Этих дикарей едва лишь можно было признать человекообразными существами… и с ними-то предстоит вступить в бой, прежде нежели перейти к мирному труду и к созданию новой жизни на отдаленном континенте!

– Как все это не скоро еще осуществится!

И тем не менее, с тех пор как Тристам снова был в руках англичан, Антон начал внутренно надеяться на благополучное окончание этого путешествия. Он ежедневно подходил к келье заключенного преступника и прислушивался до тех пор, пока ухо его не улавливало какого-нибудь шороха, который удостоверил бы, что заключенный жив и находится в своей келье. Этот человек, без совести и сердца, конечно, не кто иной, как Томас Шварц, тот самый, который был причиной страшного бедствия, постигнувшего отца нашего друга, и который, когда Петер Кромер снимет с него личину, должен будет волей-неволей послужить для восстановления чести несправедливо обвиненного старика.

Бедный отец! Каким несчастным, жалким он должен себя чувствовать. А теперь, свобода и жизнь так уже близки, теперь все может повернуться к лучшему, лишь бы только новое несчастье не преградило путь к этому. Ах, как медленно тянется время…

– Как вы думаете, сэр, – спросил Антон лейтенанта, – находятся ли наши суда все еще в месте назначенной им стоянки? Можно ли будет различить их издали?

– Едва ли! – покачал Фитцгеральд головой. – За первой экспедицией последовала вторая, состоявшая из пяти судов. Сэр Артур Филипс, губернатор, в обязанности которого лежит снабжение переселенцев всеми средствами к жизни, семенами, сельскохозяйственными орудиями, наверное тотчас же отправил суда в Англию за новыми запасами.

– В таком случае у нас не останется никаких примет! – воскликнул Антон почти с испугом.

– О, нет! А великобританский флаг? Эта бухта, которую открыл капитан Кук, по-видимому, лучший пункт всего континента, и правительство решило основать новую колонию именно на её берегах. Говорят, что ни Неаполь, ни Лисабон не могут сравняться с ней по красоте берегов.

– Она названа Ботанибеем, не так ли?

– Да. Вероятно на берегах её мы найдем множество блокгаузовь, скотных загонов, зеленеющие нивы. Колонии прекрасными средствами, так как правительство ассигнует ей большие суммы.

– Но имеются ли там хорошо обученные агрономы и экономы? – воскликнул Антон, и глаза его заблестели. – Едва ли подобные лица найдутся среди лондонских преступников.

– И я не думаю, – засмеялся Фитцгеральд. – Поэтому надо полагать, что твой отец теперь уже занимает пост какого-нибудь главного заведующего складами или смотрителя, с обязанностью надзирать за колонией и руководить работами колонистов.

– Хорошо кабы вашими устами да мед пить! – вздохнул Антон.

Лейтенант положил ему руку на плечо.

– Все будет хорошо, – утешал он юношу, – ведь Томас Шварц в наших руках, под крепкими запорами, а это главное.

– О, сэр, будет ли мой отец освобожден тотчас же лишь только он признает в лице Тристама мошенника Томаса Шварца?

– Я уверен в этом. Сэру Артуру Филипсу известно все это дело и он не замедлит восстановить невинно осужденного человека, во всех его правах.

Антон снова замолчал. Внутреннее волнение почти душило его. Он уже давно считал дни и теперь рассчитал с которого именно дня можно будет начать считать и часы. Но нетерпение до такой степени овладевало бедным мальчиком, что иногда ему казалось будто время совсем не двигается с места.

Тем временем фрегат, пользуясь превосходной погодой и попутным ветром, подвигался на всех парусах к намеченной цели, весь экипаж был здоров и весел, а за исключением арестантов – полон самых лучших надежд на будущее. После столь продолжительной, недобровольной разлуки с родиной, теперь возвращение домой казалось уже близким, и подобно тому, как Антон мечтал о свидании с отцом, каждый моряк задумывался о встрече с своей семьей. Песни и веселые шутки частенько раздавались на палубе и ярко блестели глаза у моряков.

Торстратен ходил свободно по всему судну, но был так несчастлив и разбит душой, что нередко начинал даже побаиваться, как бы не сойти с ума. Куда не оглянись – всюду безбрежное водное пространство, куда ни посмотри – всюду крутом тесная корабельная тюрьма… что же именно приводит в настоящее отчаяние этого всегда столь хладнокровного человека, что заставляет его по целым часам сидеть, скрестив руки на груди и словно окаменев в этом положении?.. И сидел он так тихо и неподвижно, словно человек, который видит приближение гибели и не смеет пошевельнуться.

Он думал о том, что прежде никогда ему и в голову не приходило. Теперь он часто видел перед собой образ человека, хорошо ему знакомого, но о котором раньше он вспоминал без всякого страха и сердцебиения…. Джона Дэвиса, человека, который искупил вину его, Торстратена, и быть может даже поплатился за нее жизнью.

Правда, он вовсе не умышленно навлек на него эту беду, даже более того, никогда не имел против него никакой злобы, но… он предоставил несчастного его ужасной участи, ибо спасая его, он непременно предал бы самого себя.

Слова Антона глубоко запали в его душу, засели в ней, он не мог ни забыть их, ни заглушить. Он должен был своим показанием освободить невинно заподозренного человека, но он промолчал и в безумном коловороте жизни растратил те деньги, за которые пострадал тот несчастный, даже не видевший их, не прикасавшийся к ним.

Старые почтенные родители несчастного, его братья, сестры и друзья, – все, быть может, с отвращением отвернулись от него, как от гнусного убийцы, стыдились его и проливали о нем горькия слезы… а тем не менее Джон Дэвис был невинен, как агнец, и только искупал чужу вину.

Торстратен вздохнул. Да, бедного малого постигла страшная, горькая участь, но разве ему-то, настоящему виновнику преступления, в действительности меньше пришлось выстрадать?

Едва ли. Одна мысль о человеке со шрамом со времени открытия преступления не давала ему ни минуты покоя; стоило ему услыхать шаги на лестнице, стоило получить письмо, или даже услыхать стук в двери, чтобы испугаться, не Маркус ли это, не требует ли он денег, не угрожает ли ему Маркус, которого он так ненавидел и втайне считал причиной своего падения.

То было время опьянения наслаждениями, но без малейших признаков счастья или душевного спокойствия… Брали ли его лошади приз на скачках, или он сам одерживал победу на парусных гонках, или веселился на каком-нибудь пиршестве… всегда и всюду за ним следовали призраки, от которых он тщетно пытался убежать, и которые преследовали его тем упорнее и настойчивее, чем более он старался от них отделаться. О, конечно, он больше страдал, чем наслаждался.

А чего стоил ему тот день, когда Маркус, наконец, явился перед ним и он увидал его страшную физиономию! О, в тот час он был настоящим проклятым, осужденным грешником, душой которого овладели духи мщения. Он до сих пор с ужасом вспоминает тот день и последовавшую за ним ночь.

О, разве тогда он не раскаялся от всего сердца… и неужели этого все-таки недостаточно? Неужели он должен еще принести себя в жертву тому, кто нежданно негаданно попал вместо него в руки правосудия?

Эта мысль заставляла его внутренно содрогаться. Ведь, теперь, пожалуй, уж и поздно приносить себя в жертву, он давно уже должен был это сделать.

Где искать теперь этого Джона Дэвиса? Да и жив ли он… кто может дать на это ответ?

Сидя в своей тесной каморке, голландец чувствовал, словно его гора придавила, душила его своей страшной тяжестью, и при этом ясно сознавал всю невозможность бежать, пошевельнуться, спастись.

И вот теперь ему предстоит сделаться обыкновенным рабом на плантациях, существом, которое с раннего утра, подобно рабочему скоту, надевает на себя ярмо и снимает его с себя лишь вечером, чтобы выспаться на связке соломы, отдохнуть и набраться новых сил, но не для себя, не для того, чтобы наслаждаться жизнью… нет… для новых мук, новых тяжких усилий.

И когда он будет уставать и терять силы от непривычного для него и непосильного труда, то его будут хлестать по спине бичем, или даже, быть может, будут сажать на хлеб и на воду, или лишать сна, ибо он не более, как преступник, человек без всяких прав, без всякого значения, известный не по имени, а по номеру, под которым он записан в списке каторжников. Он не только не имеет права возражать своему начальству, но даже и жаловаться на него.

Ужасный жребий выпал ему на долю!

Однажды, когда он мрачно сидел в своей каморке, и в сотый раз оплакивал первый шаг, сделанный им по наклонной плоскости, которая довела его до гибели, он услыхал осторожный стук в стену своей кельи.

– Торстратен!.. Разве вы не слышите?.. Торстратен!..

То окликал его Тристам. Несчастный не мог постоянно бряцать своими цепями, биться о стены своей тюрьмы, подобно пойманному дикому зверю, и осыпать проклятиями своих палачей… бывали часы, когда он плакал от отчаяния и готов был отдать все на свете, лишь бы услыхать человеческий голос. В эти минуты он стучал в деревянную перегородку и просил и молил, подобно ребенку.

– Разве вы не слышите, г. Торстратен? О, что я вам сделал такого, что вы так упорно мне не отвечаете!

Голландец только криво усмехался. Возможно, что Тристам еще несчастнее, чем он. Это было ему приятно.

– Г. Торстратен, я знаю, что вы сидите в вашей камере, знаю наверное. Скажите же мне хоть словечко, хоть одно словечко!

Торстратен молчал и только посмеивался.

– Я признаю свою вину, – продолжал Тристам, – я виноват, что оба мы снова арестованы, я наделал столько ошибок, но, все это поправимо, если мы соединим наши усилия к достижению одной общей цели.

Ответа не было.

Тогда узник принялся колотить обоими кулаками в деревянную перегородку; его размягченное, покаянное настроение, видимо, прошло, и зверь снова взял верх над человеком.

– Я таки заставлю себя слушать, – кричал он дрожащим от бешенства голосом, – что я сделал такого, за что меня держат в тюрьме? Я не ссыльно-каторжный, я насильно завербовав в матросы. И хотя бы для этого пришлось исковеркать все это проклятое судно, я таки вырвусь на волю.

Матросы на палубе отчетливо слышали все эти неистовые крики, но они уже были предупреждены, что на них не следует обращать внимания. Тристам ревел и кричал, топал ногами, гремел цепями, но спустя некоторое время, приступ неистовства миновал и он, обессиленный, упал на пол своей кельи.

Когда корабельный врач вошел к нему со всеми предосторожностями, то оказалось, что Тристам бьется в судорогах, с пеной у рта, с подкатившимися под лоб глазами. Прошло несколько часов прежде, нежели он пришел в себя. «Хочу на волю», – были единственные слова, которых у него можно было добиться.

Тем временем корабль подвигался к своей цели и вот в одно прекрасное утро с марса раздался громкий крик вахтенного:

– Земля!

Антон едва устоял на ногах, от волнения не мог вымолвить ни слова, но глазами задавал тот вопрос, который у него преобладал над всеми его мыслями и желаниями: «Не Австралия ли это?»

Лейтенант Фитцгеральд понял его взгляды.

– Да, мой милый! Это восточный берег континента, Новый Южный Валлис, как капитан Кук окрестил эту страну.

– И… и когда мы к нему пристанем?

– Если ветер не переменится, то около полудня.

Антон не мог совладать с собой, влез на мачту и уселся на ней. Та черная полоска, которая выдвигается из волн, она-то и есть неведомый берег… Что-то таит он в себе?

– Как вы думаете, мы уже издали увидим знаки поселения? – во второй раз спросил он лейтенанта. – Ах, как бы это было хорошо!

– Ну, я советовал бы тебе приготовиться к тому, что этого не будет, мой милый.

– Да, конечно, не будет!

Его волнение мало-помалу сообщилось всему экипажу, во многих руках появились подзорные трубы, каждый шепотом высказывал предположения, надежды, догадки. Торстратен был тоже на шанцах и всматривался в страну, приковавшую к себе взоры, в эту конечную цель длинного, богатого приключениями путешествия. Пока, с палубы судна еще ничего нельзя было различить, но каждую минуту можно было ожидать, что вот вот из океана начнут выростать на горизонте вершины гор и этого момента никто не хотел пропустить.

Тристам колотился в дверь своей кельи.

– Что у вас происходит?.. Я должен знать!.. На судне случилось что-то необычайное!

Но и сегодня ему не было ответа. Он просил, умолял, грозил… все было тщетно.

Один из дежурных матросов тихо дотронулся до плеча Торстратена. – Номер тридцать шестой, я должен запереть вас, следуйте за мной.

– Но ведь до гавани еще далеко! – также тихо ответил тот, бледнея и поникнув головой.

– Но сейчас мы подойдем к ней. Идите!

Голландец понял, что возражать бесполезно. Он сел на лавку в углу своей кельи и с рыданием закрыл лицо руками.

На палубе раздался восторженный, радостный крик. Экипаж увидал землю… она поднималась из лона океана все выше и выше. – Ура! Ура! наконец-то, наконец-то!

Капитан опустил свою трубу. – Я не вижу ни одного паруса, – сказал он, – надо полагать, что суда последней экспедиции уже ушли из Ботанибея.

Общее молчание последовало за этиии словами. Быть может, офицеры были на этот счет иного мнения, быть может, у многих из них роились в головах невысказанные опасения? Во всяком случае вновь основанная колония должна бы держать хоть одно сторожевое судно.

– Наверное, случилась какая-нибудь беду, – думал Антон, повесив голову. – Я так и предвидел.

Время тянулось страшно медленно. Выше и выше поднимался из моря скалистый голый берег Австралии, все яснее очерчивалась бухта с её узким входом, всего в один или два километра шириной. И это-то место называли красивым? Красивее самых знаменитых европейских гаваней?.. Право, что-то этого незаметно.

Голые утесы стояли по всему берегу и замыкали горизонт. Не видно было никаких признаков зелени, или жизни вообще, словом глазу не на чем было отдохнуть.

– Пустыня! – вырвалось у кого-то.

– Тише, тише! Не надо настраиваться на дурной лад.

– Посмотрите, теперь показывается что-то в роде зелени на заднем плане, – воскликнул Аскот.

– Никому неизвестно, насколько далеко врезывается в землю эта бухта. Конца её не видно!

– И суда могут быть в самом дальнем конце её?

– Очень возможно!

Фрегат, благодаря попутному ветру, летел на всех парусах, подобно чайке, и все более приближался ко входу в бухту. Не менее десяти подзорных труб было устремлено вглубь бухты, каждому хотелось сделать свои наблюдения, первому изведать какова новая родина переселенцев.

– Подальше от берега видна масса зелени, – воскликнул Аскот. – Посмотри, Мармадюк, ведь это леса зеленеют?

– Бухта необыкновенно просторна и глубока!

– И в ней масса островов!

– Это плохо, – заметил капитан.

– Судно! Судно! – раздалось внезапно на палубе. – Английский фрегат!

– Не советую обманывать самих себя, – предостерег капитан, – это наверное «Игль», наш спутник, прибывший сюда, вероятно, днем раньше нас.

– Кажется, он стоит на якоре!.. Он заметил нас.

Действительно, оба судна салютовали друг другу знаками, потом «Игль» спустил шлюпку и спустя минут десять капитан Максвелль уже всходил на палубу «Короля Эдуарда».

– Я жду вас с нетерпением вот уже второй день, – сказал он после первых приветствий, – нам необходимо посоветоваться, что предпринять дальше. По-видимому, здесь нет и следов какого либо поселения:

– Нет?.. О, Боже мой!

Из груди Антона почти вырвался крик. – Нет поселения!

Капитан посмотрел на него с состраданием.

– Все это разъяснится, милый друг, – сказал он ласково Антону. – Во всяком случае отряд солдат сегодня же съедет на берег.

Затем он снова обратился к капитану второго, судна. – Из чего вы заключаете, что здесь нет никакого поселения, капитан Максвелль?

– Из того, что многократная пальба из пушек с нашего судна оставалась без ответа. Затем шлюпка с двадцатью людьми подъезжала на близкое расстояние к берегу, но и на их выстрелы не было ответа. Наверное здесь нет англичан, иначе они подали бы нам какой-нибудь знак, по которому можно было бы заключить о присутствии переселенцев на этом берегу.

Капитан подавил вздох. Против предположения мистера Максвелля нельзя было спорить, но все это было очень странно и непонятно.

– Но ведь это Ботанибей! – сказал он.

– В этом нечего и сомневаться.

– И вы же привезли нам из Англии приказание высадиться именно здесь!

– Да.

– Хорошо. В таком случае надо отправить на берег экспедицию и сейчас же.

– Я того же мнения, но не хотел один ничего предпринимать. Надо полагать, что сэр Артур Филипс добровольно покинул это место и ушел или вглубь страны, или дальше вдоль по берегу.

– Хорошо, сэр, – кивнул ему капитан Ловэлль, – надо все подробно обсудить. Почему вы так думаете?

– Потому что здесь всюду кругом песчаные банки и низменные острова. Ботанибей никогда не может обратиться в порт.

– А между тем уверяли, что это прекраснейшее место на свете!

– Это рассказывали в Лондоне матросы с американского судна, пришедшего прямо отсюда. По-моему этого одного достаточно, чтобы заключить, что сэр Артур основал колонию на берегу не этой, а совершенно другой бухты.

Общее молчание последовало за этими словами. Очевидно, снова придется исследовать внутренность неведомой страны, идти навстречу тысячам опасностей и в конце концов найти следы колонии, которую белые переселенцы должны были покинуть, теснимые полчищами раздраженных и неумолимых дикарей.

– Не теряйте мужества, ребята, – ободрял капитан свой экипаж, – ведь только смелость города берет!

– Ура за старую Англию! – раздалось ему в ответ. – Ура капитану Ловэллю!

– Спасибо, дети мои. Спустите большой бот!

Приказ был тотчас же выполнен и все немедленно было приготовлено для экспедиции. Антон с умоляющим видом подошел к капитану; он был бледен, как полотно. – Я поеду тоже, сэр?

– Да, бедный мальчик, конечно!

– И я, сэр?

– Гм, мистер Чельдерс… я право не знаю…

– В таком случае я брошусь за борт и буду плыть за ботом, сэр!.. Неужели в нем не найдется местечка для бедного путешественника?

– Сорвиголова! – рассмеялся капитан Аскот уже знал, что это равносильно согласию, и подбежав к Антону, обнял его дружески и с сочувствием посмотрел на его печальное лицо. – Да не приходи же в отчаяние прежде времени, милый Антон… – Мы, конечно, разыщем наших земляков!

– Если дикари их давно не истребили… а может быть они попали в руки тех ужасных людоедов…

Он не мог договорить стиснул зубы и старался овладеть собой хоть по внешности. Ни один из ударов судьбы, которые он перенес до сих пор, не казался ему столь жестоким, как этот.

– Антон, – шептал ему Аскот серьезным тоном, который был у него большой редкостью, – Антон, неужели ты совсем забыл тот час, когда в предместьи Лондона ты был весь засыпан снегом?.. Только одни, волосы были видны от тебя из-под снегу, когда подоспел мой отец как раз во время и откопал тебя. Ну! разве такая же помощь не может подоспеть каждый момент, хотя все и кажется потерянным?

Антон глубоко вздохнул. – Все возможно! – отозвался он не без сомнения.

– И это в том числе. Неужели ты думаешь, что этот негодяй Тристам не будет разоблачен? Полно, идем, наш бот уже на воде.

Солдаты спускались в лодку, провиант и боевые припасы были уже уложены, оба капитана решили лично участвовать в экспедиции и руководить ею, между тем как «Король Эдуард», войдя в бухту, стал на якорь рядом с «Иглем».

Наконец, бот двинулся к неведомому берегу, на каждом шагу измеряя лотом глубину бухты, причем результаты получались неутешительные. Рядом с такими местами, где нельзя было дна достать, возвышались из воды утесы и песчаные банки, едва лишь прикрытые водой.

Во всяком случае большие суда лишь с большими затруднениями могли бы здесь подходить к берегу.

Капитан Ловелл качал головой. – Никогда эта бухта не может быть сколько-нибудь годной гаванью, – говорил он.

– Следовательно, сэр Артур Филипс ее и покинул, я такого мнения. Но когда «Игль» уходил из Лондона, известия об этил еще не было там получено, и таким образом и произошла эта ошибка.

Эти слова до некоторой степени успокоили стесненное сердце Антона, он вздохнул посвободнее и, по крайней мере, перестал считать все потерянным.