Контур обречённых

Жуков, чувствуя, как внутри нарастает холодный азарт, повторил измерения трижды. Затем ещё пять раз. Он полностью сменил коаксиальные кабели, заменил входные усилители, плавно менял температуру образца, менял полярность подаваемых импульсов. Он полностью затемнил лабораторную комнату, чтобы напрочь исключить любые фотоэлектрические наводки на контакты. Он физически отключил от сети всё вспомогательное оборудование в коворкинге, кроме самого необходимого базового тракта. Опережение сигнала оставалось неизменным. Электроны словно выныривали с обратной стороны плёнки чуть раньше, чем физически имели на это право по уравнениям классической электродинамики.

В пять часов утра, когда за панорамным окном коворкинга начало медленно сереть сибирское небо, Жуков бессильно сел к столу и начал вручную писать расчёт волновых пакетов. Через два часа у него на бумаге была стройная, хотя и пугающая гипотеза. Ещё через час он, не выдержав, набрал номер Матвея.

— Разбудил? — спросил он хриплым от бессонницы голосом, без каких-либо дежурных предисловий.

— Не спал, — спокойно ответил Матвей, у которого в голове, казалось, круглосуточно работал собственный внутренний процессор. — Что случилось, Денис?

— Помнишь ту странную микросекундную аномалию на GaAs-чипе, которую Илья фиксировал ещё на этапе сборки первого прототипа и списывал на погрешность стенда? Ну, когда запаздывание сигнала оказывалось меньше расчётного на мизерную долю процента?

— Помню. Ты ещё сказал, что надо перекалибровать датчики.

— Так вот, это не наводка. И не дефект полупроводникового чипа. Это фундаментальное свойство геометрии нашей новой решётки. Наш полимер — это не просто высокотемпературный сверхпроводник, Матвей. Это самый настоящий топологический изолятор времени.

— Поясни подробнее, — голос Матвея в трубке мгновенно утратил остатки утренней расслабленности и стал опасно сосредоточенным.

— Смотри, — Жуков вздохнул, подбирая слова, чтобы перевести сложнейший язык квантовых операторов на человеческий. — Наш полимер — это топологический изолятор с так называемыми защищёнными краевыми состояниями. В пространстве координат электроны в нём движутся без малейшего рассеяния, они просто «не замечают» дефекты кристаллической решётки, потому что им квантовомеханически запрещено рассеиваться назад. Но самое безумное происходит в пространстве импульсов. Из-за этой сложной, закрученной спиральной геометрии молекулярной укладки, фазовая и групповая скорость волнового пакета электрона резко расходятся. Волновой фронт сигнала проходит через образец с эффектом локальной «сверхсветовой групповой скорости». Нет, закон сохранения энергии и специальная теория относительности не нарушаются — реальная масса-энергия не летит быстрее константы, причинность в макромире не ломается. Но информационный фронт сигнала за счёт квантовой запутанности внутри спирали буквально обходит сопротивление среды, срезая путь. Для внешнего, классического наблюдателя с часами кажется, что электрический сигнал пришёл на микроскопическую долю секунды раньше, чем должен был по любым законам классического пространства. Это не машина времени из фантастических романов в чистом виде, Матвей. Это локальная топологическая петля, где квантовая информация течёт по скрытым, компактифицированным измерениям кристаллической решётки. Стрела времени для носителей заряда здесь словно делает крошечный, едва заметный, но реальный «срез» через ткань пространства-времени.

Матвей медленно сел на кровати, спустив ноги на холодный пол. Остатки сна улетучились мгновенно, словно их и не было.

— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь, Денис? — тихо, раздельно спросил он. — Мы всего лишь искали хороший коммерческий сверхпроводник для процессоров. А в итоге нашли машину времени. Микроскопическую, локальную, существующую исключительно на уровне электронных облаков отдельного полимера — но машину времени.

— Я слишком хорошо это понимаю, Матвей. Именно поэтому я звоню сейчас лично тебе на мобильный, а не оформляю срочную статью в Nature или Science. Если этот эффект подтвердится на других образцах — мы не имеем права это публиковать. Вообще. Нигде и никогда. Это слишком преждевременное, слишком опасное знание для того мира, в котором мы сейчас живём.

Через три часа вся команда в полном составе собралась в закрытом кабинете коворкинга. Жуков скрупулёзно, шаг за шагом повторил свои ночные измерения, теперь уже при всех, выводя графики на большой проектор, и подробно объяснил физическую суть своей гипотезы о расхождении скоростей волнового пакета. Лиза, внимательно слушая его и подперев подбородок рукой, что-то очень быстро и сосредоточенно считала в уме, лихорадочно стуча по клавишам ноутбука. Ася молча записывала вопросы в свой неизменный блокнот — один за другим, её карандаш двигался с тихим скрипом. Илья угрюмо молчал с тем особенным, тяжёлым выражением лица, которое у него появлялось всегда, когда он сталкивался с фундаментальной проблемой, не имевшей очевидного, красивого инженерного решения.

— Что конкретно мы делаем? — спросил Илья, нарушив затянувшуюся тишину, когда Жуков выключил приборы. — С учётом того непреложного факта, что пять человек в лаборатории МИСиС уже прекрасно знают про сам полимер и его проводимость, а вот про темпоральную аномалию и групповую скорость не знает вообще никто, кроме присутствующих в этой комнате.

— Полимер мы публикуем, — твёрдо сказала Лиза, захлопнув ноутбук. — По крайней мере, сам базовый метод его получения. А вот темпоральную аномалию — прячем. Глубоко и надёжно.

— Как именно? У тебя есть план? — Матвей посмотрел на неё.

Лиза разложила на столе схему — на этот раз не на мятом пожелтевшем листе из лабораторного журнала, как в самом начале их пути, а в ноутбуке, в виде чёткой, лаконичной презентации всего из двух слайдов. Но каждый из этих слайдов стоил миллиардов.

— Первое: мы не подаём патент на реальный метод синтеза, — твёрдо сказала Лиза. — Патент требует полного раскрытия сути. Если мы попытаемся запатентовать метод с ложными данными или скрыть реальные параметры, его просто аннулируют за «недостаточность раскрытия». Поэтому мы оформляем реальный рецепт как Ноу-хау — секрет производства по статье тысяча четыреста шестьдесят пятой ГК РФ. Мы вводим режим коммерческой тайны, и настоящая технология остаётся только у нас.

— Второе: мы публикуем статью о самом методе моделирования, — продолжила она. — В Nature Materials уходит препринт, описывающий математический аппарат струнной компактификации данных через многообразия Калаби-Яу. Мы показываем, как «Резонатор» строит абстрактные модели кристаллических решёток, но не даём конкретных параметров синтеза рекордного полимера. Конкретный рецепт остаётся ноу-хау. Конкуренты увидят метод, но без нашего специфического оборудования и катализаторов, которые мы не раскрываем, они потратят годы впустую, пытаясь воспроизвести результат.

— Это вообще законно? — тихо спросила Ася, и её брови поползли вверх. — Это же чистой воды обман научного сообщества.

— Это серая зона, Асенька, — спокойно, без тени улыбки ответила Лиза. — Юридически — мы всего лишь публикуем предварительные, неполные данные ранних этапов. Ошибки, опечатки и неполнота описания методик в свежих научных статьях — это обычное дело в современной мировой науке, особенно на ранних, пионерских стадиях исследования. Доказать наш прямой злой умысел здесь юридически невозможно.

— Это не ложь, — веско добавил Чегодаев. Он приехал в коворкинг через час после начала совещания, когда Лиза позвонила ему по защищённому каналу и в общих чертах обрисовала возникшую патентную дилемму. — С точки зрения строгого права — это предоставление неполной информации в целях защиты коммерческой тайны. Разница кроется в изначальном намерении ввести людей в заблуждение ради наживы. У вас такого намерения нет. У вас есть легитимное намерение защитить свой интеллектуальный приоритет и безопасность разработки. Это юридически разные вещи.

— А если дотошный западный рецензент начнёт копать глубже и спросит напрямую: «Уважаемые авторы, покажите нам конкретный, осязаемый результат работы вашего метода на конкретном материале»? — прищурился Илья. — Что мы ему покажем?

— Мы покажем ему расчёты на примере известного полимера с уже доказанными свойствами, — спокойно ответила Лиза. — Мы возьмём классический материал и покажем, как наша математика безупречно описывает его реальную физику. Конкуренты увидят, что метод работает, но без наших специфических катализаторов и топологии укладки они потратят годы впустую.

— Но мы же заведомо отправляем конкурентов по ложному следу? — тихо спросила Ася. — Заставляем их тратить годы и гранты впустую. Это этично?

— Наука всегда шла методом проб и ошибок, — ответил Чегодаев. — Вы демонстрируете работоспособность теоретического аппарата. А то, что вы не стали бесплатно дарить миру готовый рецепт коммерческого продукта — это не обман, это нормальная практика защиты интеллектуальной собственности.

Яростный спор об этике сокрытия главного открытия занял у команды почти час. Ася горячо настаивала, что публикация усечённых данных, пусть и на другом материале, создаёт опаснейший прецедент: они впервые намеренно утаивают от человечества прорыв, способный изменить энергетику. Лиза прагматично возражала, что прецедент в мировой истории создаётся в любом случае — и весь вопрос лишь в том, кто именно будет контролировать эту ситуацию: они сами, удерживая ниточки в руках, или кто-то другой, чужой и безжалостный, когда новость неизбежно просочится наружу из стен МИСиС. Матвей долго и молча слушал обеих девушек, переводя взгляд с одной на другую, а потом веско сказал:

— Мы не врём глобальной науке. Мы честно даём ей новый, революционный метод вычислений. А конечные результаты пусть каждая лаборатория теперь получает сама, используя свои мозги. Если мы сейчас по глупости опубликуем полные, чистые данные, через месяц наш полимер без нашего ведома будут вовсю синтезировать в десяти развитых странах, и ни одна из них не заплатит нам ни цента лицензионных отчислений. Мы банально разоримся, проект закроется, и в итоге никто в мире так и не узнает о существовании темпоральной аномалии — потому что без «Резонатора» никто просто не догадается искать её в проводнике. А если мы защитим свой коммерческий приоритет прямо сейчас, мы сможем спокойно и независимо развивать это направление дальше. В конечном счёте пользы для человечества и науки от этого будет гораздо больше.

— Или гораздо меньше, — тихо, с горечью отозвалась Ася. — Потому что наши «отравленные» данные отправят десятки честных, но доверчивых лабораторий по всему миру по ложному, тупиковому следу. Люди потратят месяцы тяжёлой работы, растратят свои гранты и бюджеты, и в итоге просто глубоко разочаруются в самом методе «Резонатора». Этот обман рикошетом ударит по всей молодой области ИИ-материаловедения.

— Это ударит лишь по тем бездумным копировальщикам, кто пытается слепо и на халяву воспроизвести наш готовый результат, не утруждая себя глубоким пониманием самого метода, — отрезала Лиза. — А те исследователи, кто действительно поймёт наш математический метод компактификации, — те не будут тупо копировать формулу. Они будут развивать её дальше, строить свои структуры.

— Хватит пустых споров, — оборвал их Матвей. — Голосуем. Время поджимает.

Голосование было быстрым и неформальным — присутствующие просто подняли руки над столом. За немедленную публикацию методологической статьи в Nature Materials с усечёнными, изменёнными данными проголосовали четверо: сам Матвей, Лиза, Илья и Жуков. Против высказалась только Ася. Юрист Чегодаев дипломатично воздержался, подняв ладони: «Я всего лишь ваш скромный корпоративный юрист, друзья, а не специалист по академической этике».

Решение было принято большинством, вполне демократически, но Ася после голосования медленно открыла свой блокнот и размашисто записала на чистой странице:

«Вопрос на будущее: можно ли украсть у человечества великое открытие, которое ты сам же и сделал? Или это не кража, а всего лишь необходимая историческая отсрочка? И кто вообще дал нам право решать, когда именно человечество готово к таким сильным знаниям?»

Практическая реализация этой сложной трёхходовой комбинации заняла у них почти весь следующий месяц.

Реальный метод синтеза был переведён в режим коммерческой тайны. Чегодаев лично, буквально под лупой выверил каждый документ, составляя положение о ноу-хау: он ограничил круг допущенных лиц, ввёл жесткие санкции за разглашение и намертво запер настоящие параметры в сейфе. Дата введения режима коммерческой тайны юридически зафиксировала их приоритет на секрет производства. Теперь у молодой команды было время на то, чтобы либо самостоятельно довести полимер до реального промышленного применения, либо выгодно продать лицензию крупному концерну, который сможет это сделать.

Методологическая статья о принципах работы «Резонатора» была отправлена в редакцию Nature Materials. Файл назывался максимально буднично: «Математический метод струнной компактификации данных для моделирования кристаллических решёток». В статье подробно описывался алгоритм, но конкретные параметры синтеза рекордного полимера были опущены как коммерческая тайна. Конкуренты видели метод, но без доступа к специфическому оборудованию «Храма» не могли воспроизвести результат. Никто в научном мире теперь не мог официально обвинить команду в умышленной фальсификации данных — потому что описанный в препринте промежуточный синтез действительно когда-то проводился Жуковым, и описанный там скромный результат действительно был им получен. Просто самый лучший, революционный результат остался запертым в личном лабораторном журнале Дениса Аркадьевича, под строгим коммерческим грифом «секрет производства — ноу-хау».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.