Один такой

Глава 3.

Вечер плашмя обвалился на город. Река Койка исчезла из вида, попав под беспощадный каток мрака. Здание Койки отчаянно бравировало внутренней пустотой, распространяющейся и на прилегающую территорию. Даже что-то постоянно подметающий Искандер не маячил под уличными софитами. Город Эс, эс как доллар, лениво потягивался, стряхивая с ноги уставший за день носок. Все готовились добровольно отдаться сну, и только где-то в центре слышался стук пары каблучков.

Вот они побежали по улице Соционики. Вот уже свернули на переулок Инновационных Технологий. Оп, проскользнули мимо тупика Честных выборов и направились вдоль Мнемонического проспекта.

Известная актриса Тата Татович спешила домой: во-первых, очень хотелось есть. Последний раз девушка только завтракала, поэтому и, во-вторых, очень хотелось есть, чтобы, так сказать, нагнать всё упущенное.

Не то что бы в театре Всемирной драмы имени Гамлета Гамлетовича Датского плохо кормили. Дело совсем не в этом, просто, понимаете, Тата действительно была известной актрисой. Прославившись в братской Европе, она вернулась домой в качестве приглашённой звезды. Не за горами спектакль, поставленный для, под и вокруг Татович. Ну разве можно с таким грузом славы на плечах уминать вместе со всеми какие-нибудь там пирожки с капустой? Позволительно ли знаменитости эдакого масштаба на глазах у массовки впиваться белыми как жемчуг зубами в котлету из щуки? Вы сами всё понимаете!

Тата, чтобы хоть как-то заглушить негодования желудка, повторяла про себя текст своей героини. Каблучки резво отстукивали асфальтированные футы, подгоняя отстающую тень. Запутавшись в интонациях, Татович свернула в проулок Гелотологии и, зажмурившись, встала. Нет, слова режиссёра никак не хотели идти на голодный ум. Ладно, нюансам суждено уточняться завтра, а сегодня….

– Что за ерунда? – изумилась Тата хрипящему фонарю.

Уличное светило поморгало несколько секунд и утащило свет в небытие.

– Провинция – такая провинция, – актриса покачала головой и, улыбнувшись своим мыслям, продолжила дорогу к домашнему холодильнику.

Там её ждут голубцы. В сметане! И заливное из телячьего языка.… Ах, как она там говорила? «Что за ерунда?»! Да, вот точно сим тоном она завтра выдаст эту реплику.

– Да что ты понимаешь в этой жизни?! – упрекнула Татович партнёра по сцене. – Что… что… Как там дальше?

Хрупкое плечо сжала крепкая ладонь.

– Что за ерунда? – выдала актриса, невольно обернувшись.

Вспышка. Яркий-яркий свет сожрал действительность. Возмущение сгорело дотла, застыло на губах крошками пепла. Бетонная стена вжалась в спину. Крепкая ладонь, отпустив хрупкое плечо, сжала лицо. Будто лист бумаги вымарали ненужными мыслями и теперь комкают, чтобы выбросить. Локоть давил на грудь. Подол платья уползал наверх. Невыносимый свет поглощал всё, оставляя на сдачу дыхание. Горячее животное дыхание.

Воспалённые чувства накрыло плотной анестезирующей коркой. Мозг ещё силился что-то объяснить. Бесполезные попытки, словно тебе удалось трясущимися руками ухватить падающий стакан, но он всё равно выскользнул, обвалился осколками. Он был таким прочным, таким надёжным. Разве это было? Разве он когда-то был? Теперь это острые бесполезные куски, и ты сметаешь на совок знакомые части, чтобы выкинуть как чужое целое. Момент расползся на вечность. Его больше не собрать. Что сейчас? Где сейчас? Будет что-то после? Или это тупик? Конец? Чтобы выжить, надо идти назад. Бежать? Убежать.

Мозг судорожно жонглировал прошлым. Это маленькая Тата крутит педали трёхколёсного велосипеда. Длинная-длинная улица всё быстрее и быстрее спускается вниз. Откуда ни возьмись огромный КАМАЗ. Вспышка….

Победительница танцевальных соревнований Татович встаёт на самую высокую ступеньку, вымазанную чёрной цифрой один. Кто-то занимает соседние места. Совсем не важно, кто это. Важно, что все смотрят только на неё.

– Внимание! – деловито машет рукой фотограф.

Вспышка….

Актриса Тата Татович посреди бескрайней сцены говорит финальную речь. Точка. На секунду воцаряется тишина.… И тут же падает на дно нескончаемых аплодисментов.

– Браво! – дышит публика.

– Бис! – горячо, очень горячо дышит публика.

Вспышка.… Вскрики.… Софиты гаснут. Гаснут, утаскивая с собой жизнь. Сознание как прозрачная капельница обратного действия.

Крепкая ладонь снова опустилась на хрупкое плечо. Горячее дыхание стало нестерпимо близким. Теперь оно не обжигало снаружи. Оно выжигало всё внутри.

Света больше не было. Больше не было ничего. Ничего, кроме тьмы. Веки закрывались и открывались. Сами по себе. Крепкая ладонь больно сжала хрупкое плечо. Будто на прощание. Очень хотелось верить, что это прощание. Горячее дыхание слабело. Платье упало вниз. Раскалённым шёлком. Капкан комы благородно разжал чувства. Крепкая ладонь оттолкнулось от хрупкого плеча. Животное дыхание растворилось в уличной тиши.

Спина соскользнула вниз по бетонной стене. Дрожащие руки пытались обнять ледяные колени. Тело не собиралось. Мысли не собирались. Осколки не клеились в целое. Когда-то целое. Оно теперь разбито напрочь на ненадёжное после.

– Что за ерунда? – слетело в темноту с оживших губ.

– Что за ерунда? – осталось слепком в мёртвом взгляде.

Глава 4.

– Что за ерунда?! – орал на весь свой кабинет главмент Паркинсон-Кубышкин. – Ты вообще понимаешь, что ты говоришь?

– Понимаю, Мстислав Игнатович, – чеканил светловолосый молодой человек в форме.

– Какое на хрен изнасилование? – содрогался в гневе генерал-майор.

– Такое вот изнасилование, – сохранял спокойствие капитан. – Самое настоящее.

– Нет, ну ты только посмотри на него! – развёл руками начальник. – «Самое настоящее» он мне говорит!

– Спокойно, граждане избиратели, – еле слышно произнёс глава города. – Я всё исправлю, – на этой фразе Эразм Эразмович ещё сильнее надавил пухлыми пальцами себе на виски.

– Мстислав Игнатович….

– Слышать тебя не хочу, Трещёткин! – вскинулся желавший было присесть Паркинсон-Кубышкин.

– Да Витя-то тут причём? – выдавил искреннее сочувствие мэр.

– А притом, притом! – заголосил Мстислав, хлопая кулачком по столу. – Это он, он это заявление принял! – главмент страдальчески потёр ударенную ладошку. – Теперь все, все узнают, что в нашем городе такой срам имел место быть! И никому ведь не докажешь, что это капитану Трещёткину просто приснилось. Ух! – поджав губы, он погрозил кулачком подчинённому.

– Да ну как так – приснилось? – изумился обруганный Виктор.

– Вот так и приснилось! – снова вскочил с кресла Паркинсон-Кубышкин. – Ну, сам посуди, – выдохся начальник, – Ну откуда у нас взяться носильщику?

– Насильнику, вы хотели сказать….

– Я хотел сказать, что ты бестолочь! – вспыхнул Мстислав Игнатович. – Бестолочь и тупица! И лейтенант ещё!

– Но…, – насупился капитан Трещёткин.

– Младший! – предупреждающе вскинул бровь Паркинсон-Кубышкин. – А, если не заткнёшься, и до сержанта дойдём.

– Понял, – пробубнил обиженный милиционер. – Но она так плакала…, – добавил он после небольшой паузы.

– Ты опять? – вскинулся главмент.

– Плакала? – просиял лицом главмэр.

– Плакала, – склонил голову Витюша.

– Вот оно! – ещё пуще обрадовался Погремушкин. – Ну, конечно!

– Эря, и ты туда же, – выдохнул бессилие генерал-майор, окончательно и бесповоротно сажая себя в кресло.

– Да ты только послушай! – Эразм подскочил к кручинившемуся приятелю. – Эта… потерпевшая, она у нас кто?

– Тарататович, – с сомнением в голосе ответствовал Витюша.

– Как Тарататович? – ахнул Мстислав Игнатович. – Вчера Татович же была? Что, ещё одну это самое, того самогО?

– Да не, – отмахнулся Трещёткин. – Это ж псевдоним её. Ну знаменитость, сами понимаете.

– Знаменитость! – весело подхватил глава Койки. – А конкретнее? – принялся он участливо вращать рукой.

– Конкретнее – Татьяна Евгеньевна, – молодой человек кивал в такт мэрской конечности, -Тридцати пяти лет от роду.

– Тьфу ты! – в сердцах бросил Погремушкин. – Актриса она! Актриса, ясно тебе, Витюша?!

– Всё верно, актриса, – подтвердил капитан. – Приехала играть главную роль в спектакле….

– Ну? – воодушевлённо перебил мэр. – Ну?! – обратился он к ещё в меньшей степени что-то понимающему приятелю. – Ну!!

– И её изнасиловали! – просиял Паркинсон-Кубышкин.

Погремушкин с надеждой повернулся к Витюше. Глаза капитана на весь периметр сияли абсолютной солидарностью с главментом. Эразм Эразмович шумно выдохнул беспомощность себе под ноги и опустился на стул.

– Не было никакого изнасилования, – бесцветным голосом обозначил мэр. – Эта актриса, актриса! Понимаете? Просто всё придумала! Отыграла, если хотите.

– Зачем? – единогласно вопросили стражи закона.

– Этого я не знаю, – отмахнулся глава. – Может, пиара захотелось. Может, натура у этих творческих такая.

– Какая? – товарищи при званиях продолжили изъясняться в унисон.

– Ну такая! – твёрдо пояснил Погремушкин. – Страданий просит.

– Ааа, – недоверчиво протянули правоохранители.

– Внимания она хочет! – продолжил гнуть свою линию Эразм. – К себе. К спектаклю. К… не знаю, чему, кому. Чтобы писали о ней. Говорили….

– О ней, – подмигнул с понимаем дела Паркинсон-Кубышкин. – Ну точно же! Голова! – он с гордостью кивнул Трещёткину на приятеля.

– Думаете? – Витя не торопился расставаться со скептицизмом.

– Думаю! – значительно подчеркнул Мстислав. – В отличие от тебя, дурака, я вот думаю. И мэр наш, – главмент потрепал Погремушкина за плечо, – Тоже думает.

– Ну хорошо, – сдался Трещёткин. – А как же заявление? Я же обязан принять меры.

– Вот и принимай свои меры, – благодушно разрешил Эразм Эразмович. – А мадаму эту завтра сюда пригласи. Мы с Мстиславиком её тут мигом, это самое….

– Расколем! – брызгая радостью, подсказал Паркинсон-Кубышкин.

– Будет сделано! – Витюша послушно шаркнул ножкой и направился прочь из кабинета.

А, может, и прав глава Койки? Артистки эти – народ взбалмошный. Их хлебом не корми, дай роль сыграть. Но она так плакала….

– Девушка, что у вас? – без интереса спросил Витя у ночной посетительницы.

– У меня…, – она сжала губы и дёрнула хрупким плечом.

– Да, у вас, – Трещёткин, естественно, сражался из последних сил, но преимущество было определённо на стороне зевоты.

– У меня, – выдохнула посетительница и присела на самый краешек стула.

– Ерунда какая-нибудь, – промелькнуло в голове капитана. – Поди, с мужем поссорилась или очередную сумочку потеряла. Пьяная же!

Милиционер нехотя поднялся, обошёл стол и, приблизившись к ночной гостье, втянул воздух. Девушка молча смотрела перед собой.

– Нет, вроде, алкоголем не пахнет, – Витя задумчиво почесал белобрысый затылок.

Посетительница закрыла лицо руками и замерла.

– Скорую? – вдруг испугался Трещёткин. – Может, вам вызвать….

Выпрямившись, гостья сложила руки на коленях, потом посмотрела на своё правое плечо.

– Лицо у вас знакомое, – наклонился к девушке Витюша. – Мы раньше….

Она уставилась на стол. С минуту лицезрела поцарапанную особо важными делами поверхность. Закусив губу, опять вздохнула и потянулась к пачке чистой бумаги.

Некоторое время ручка бесследно кружила над поверхностью, но, едва чернила вывели первую букву, как за ней тут же появились слова. Предложения. Абзацы. Незнакомку было не остановить. Она беспощадно расправлялась с белизной листов, а из её внимающих глаз падали огромные слёзы.

Витя раньше никогда не видел таких слёз. Нет, девушки, конечно, при нём плакали. Всякое бывало. Но как-то не так. Не примечал он тогда, чтоб каждая слезинка была похожа на боль. Словно это и не человек плачет….

Капитан на уставе поклясться мог хоть перед атеистом, хоть пред материалистом, что тогда, век ему майорского звания не видать, это не девушка за его столом рыдала. Это её искромсанная душа. Большими каплями. Вытекала. Из больших глаз. Понимаете?

Ну как нет?! Да вы попробуйте в сосуд с водой камней накидать. Что получится? Правильно: с каждым камешком в сосуде воды будет всё меньше и меньше. Трещёткин, конечно, совсем не Архимед, а, честно говоря, просто Витюша, но даже ему в тот момент было совершенно прозрачно, что тяжкий груз страданий вытесняет прежнюю лёгкость. Теперь поняли? А Витя это воочию видел! Видел и боялся, что больше не сможет забыть. Никогда. Никогда не забыть, как переживания камнем падают внутрь, не оставляя места для израненной сим падением души.

– Не может так человек врать! – мысленно решил Трещёткин. – Пусть этот человек – актриса, всё равно не может. Ай! Смотри, куда метёшь! – рявкнул капитан на занимающегося своим обычным делом Лопаткина. – Вон, все штаны изгваздал!

Искандер равнодушно пожал плечами вслед отряхивающему брюки правоохранителю. Мол, мусор он и есть мусор. В смысле, подумаешь пыль чуть-чуть попала. Это же одежда, а не репутация. Смахнул и дальше пошёл, чего возмущаться?! А, если уж на то пошло, то это вообще он, дворник тире сторож, возмущаться должен. Рань раньская, утро утреннее, времечко едва-едва к пяти часам подползает, а эти вон, особо важные, ужо вовсю по Управе разговорами сорят. И чего такого срочного посередь сна приключиться могло?

– Ерунда какая-нибудь, – вжихнула метла по щербатому асфальту.

Глава 5.

– Здравствуйте. Проходите. Присаживайтесь, – Эразм Эразмович рассыпался в приглашениях.

– Спасибо, – печально ответило бесцветное лицо.

– Татьяна… Как вас по батюшке? – участливо осведомился мэр.

– Евгеньевна, – хмуро заметил Мстислав Игнатович, расправляя и без того гладкий лист «срамного» заявления.

– Татьяна Евгеньевна….

– Не надо, – вяло отмахнулась девушка, – Просто Тата. Мне так привычнее.

– Привычнее, – буркнул себе в усы Паркинсон-Кубышкин, не оставляя исписанной бумаге ни одного шанса на маломальскую смятину.

– Товарищ генерал. Майор! – глава Управы злобно зыркнул на приятеля.

– Да, товарищ мэр, – как ни в чём не бывало отозвался искомый.

– Витюша. В смысле Виктор. Капитан, это самое, принесите нам кофейку.

– А где ж я его возьму? – растерялся Трещёткин.

Ему хоть и не впервой бывать в кабинете начальника Койки, но как-то вот, знаете, кофеи носить ещё не доводилось. Обычно сим процессом заведовал секретарь-референт Нечаев. Однако сегодня, как собственно и днём ранее, немолодой человек отпросился в поликлинику. Хобби такое у дяденьки: собирать то, что колет, чешется да дышать не даёт, и хвастать сим богатством пред индифферентными докторами.

– Нет, не надо. Спасибо, – вздохнула актриса Татович, в миру Тарататович. – Что вы хотели узнать? Спрашивайте. Я готова.

– Да ну скажете тоже – «узнать»! – опешил от последующего девичьего вздоха Погремушкин. – Мы здесь это, не для того, чтобы «узнавать». Мы здесь это, – он бросил беспомощный взгляд на загривок недовольно сопящего генерал-майора. – Это….

– Посочувствовать, – пришёл на выручку суровый главмент.

– Мстислав! Игнатович!!

Безмолвие небрежно растеклось по кабинету. Его вальяжные брызги усмиряли саднившую справедливость, но вместе с тем крайне неприятно покалывали бочок совести.

– Эразм Эразмович, – Витюша склонился к ушной раковине мэра. – Надо бы женщин позвать.

– Каких ещё женщин? – зашипел на подчинённого Паркинсон-Кубышкин. – А коньяку с лимочиком тебе не принести?

– Да обычных женщин! Ваших, например! – ещё скорее зашушукал Трещёткин. – Ну им, – он кивнул на застывшую актрису, – Меж собой проще договориться будет.

– Молодец! – одобрительно прошептал Погремушкин. – Поди за Леонеллой Кузьминичной. Скажи, я зову.

– А чего это не за Симоной Ахилловной? – вполголоса вскинулся главмент. – Она как никак врач, если вы помните.

– Иди, Витюша, – сдался мэр, – И зови, кого хочешь. Вот, кто первый тебе на глаза попадётся, того и зови.

– Но лишнего не болтай! – назидательно уточнил Мстислав Игнатович.

– Да и так все в курсе, – не скрывал досады Погремушкин. – Одна надежда, – произнёс он, еле шевеля губами, – Что это всё….

Эразм жестами изобразил слово «пшик». По крайней мере, именно так расшифровал для себя Паркинсон-Кубышкин скольжение мэрских пальцев по воздуху.

Не успел исполнительный Витюша и десяти шагов от кабинета сделать, как пред взором капитанским предстала искомая пара. Замы главы Сёма и Лёня, на удивление, мирно перешептывались у окна. Или это они в пылу препирательств растеряли былую громкость? А можно ли вообще ссориться, держась под ручку? Вообще-то не похоже, что Симона Ахилловна подхватила Леонеллу Кузьминичну, дабы таки вышвырнуть её из окна. Или похоже?

– Добрый день! – терзаемый подозрениями Трещёткин пока не решил, к кому из дам сначала обратиться.

– Ну что там? – замы хором выпалили нетерпение в молодецкое лицо.

– Там помощь ваша требуется, – многозначительно оповестил Витюша.

– Да что ж ты раньше не сказал?! – не выдержала Паркинсон.

– Да, чего не сказал? Ты?! – подхватила Погремушкина.

Проследив за взглядом милиционера, она к своему ужасу обнаружила, что Сёма уже навострила вишнёвые каблуки в сторону мэрского кабинета. Леонелла, едва ли не до треска вылупив глаза, принялась алчно хватать ртом воздух. Видимо, желала досыта накормить мозг, дабы он не поленился по достоинству оценить масштаб коварства Паркинсон. Неизвестно, сколь далеко зашёл процесс в голове Погремушкиной, но то, что спустя минуту и её след простыл – отрицать бессмысленно. Капитан Трещёткин, собрав недоумение в кулак, оробело двинулся за пронзающими пустоту коридора дамами.

– Я первая! – победоносно выкрикнула в кабинет мужа зам по населению.

– Здравствуйте! – Паркинсон нежно оттолкнула спринтершу и царственно вплыла в главные чертоги. – Меня зовут Симона Ахилловна, – обратилась она к скукожившейся на стуле актрисе. – Можно просто Симона. А как вас зовут?

– Тата, – девушка вздрогнула, ощутив на своём хрупком плече тёплую ладонь просто Симоны.

– А я вас узнала, – улыбнулась зам по медицине. – Я, между прочим, ваша большая поклонница.

– Большая, – сквозь зубы проскрипела Погремушкина. – И я большая! – тут же добавила она, поймав на себе весьма строгий взгляд четы Паркинсон.

– Мне приятно. Спасибо, – Татович будто вспомнила о своей творческой натуре и даже попыталась растянуть губы в улыбке.

– Ну что вы, – Симона резким движением вырвала стул из-под главы Койки и села рядом с актрисой, – Это нам, нам, – она обвела присутствующих дородной рукой, – Очень приятно познакомиться с вами. Я, кстати, по образованию врач. Так что, если вам вдруг понадобится какая-то помощь….

По бескровной щеке Таты побежала огромная слеза. Потом другая. Капли были такими прозрачными, что молчавшему в углу Вите чудилось его собственное отражение в них. Капитан зажмурился.

– Зайчик. Малышка. Лапочка, – обострённый слух Трещёткина поглаживала трель Лёни.

Будто лёгкий приз ласкает подступ скалы.

– Дружочек мой. Бедняжечка моя. Золотце моё, – в барабанную перепонку капитана врезался глас Сёмы.

Словно пуховое одеяло укутывает по самые гланды.

– Я так испугалась. Я ничего не могла. Я…, – вонзался в большое сердце Вити голос Татович.

Точно внутрь тебя засунули зонтик, который оп, и раскрылся. И теперь в твою мягкую изнанку впиваются металлические спицы. Или ты проглотил линейку, а то вовсе и не линейка была, а чертёжный пантограф. А, может….

Пока Витюша цеплялся погонами за художественные образы, Тата под проворный стрекот Погремушкиной и тягучие увещевания Паркинсон роняла громоздкие слёзы на свои субтильные ладони. Эразм Эразмович молча сверлил глазами-бусинами выложенный ёлочкой паркет. Мстислав Игнатович то и дело втягивал голову в плечи и мрачно дёргал верхней губой, как будто хотел перекинуть чёрные усы себе на карие очи, дабы навсегда скрыть из виду всё происходящее.

Глава 6.

– Таточка, не переживай! – настаивала Паркинсон под одобрительные взгляды присутствующих. – Всё будет хорошо! – предписывала она, помогая актрисе преодолеть завершающую ступеньку управского крыльца.

– Спасибо вам, Симона. И вам! – Татович обернулась к провожатым. – Вам всем большое спасибо!

Не успели бледные ладони актрисы в знак искренности сказанного коснуться груди, как из припаркованной напротив газели выскочила незваная тройка. И если бы лошадей!

Едва вишнёвый каблук Паркинсон нашёл устойчивое положение, как слева от Татович возник неприятный, по свидетельствам самой зама по медицине, тип с утопленным в растянутом свитере фотоаппаратом.

Чуть только Леонелла выудила локон высушенных цветовыми экспериментами волос из узорчатой серёжки, как некрасивая, по уверениям зама по населению, девица принялась тыкать своим микрофоном всем подряд.

Пока капитан Витюша собирал сантименты под покров мужественности, какой-то бородатый, по единогласному мнению, человек расположил свою огромную камеру аккурат напротив Таты, что так и не успела сложить свои бледные ладони на груди.