Прелюдия. Рассказы из жизни

© Михаил Яценко, 2024

© Издательский дом BookBox, 2024

Об авторе

Яценко Михаил Петрович. Доктор философских наук, профессор. Лауреат премии ректора Сибирского федерального университета за научное наставничество (2013). Член редколлегии научного журнала «Дискурс» (Санкт-Петербург). Член Союза писателей России.

Регулярно печатается в различных периодических изданиях Сибири.

Вышло пять авторских поэтических сборников: «Веко века», «Тоска по эху», «ПроСвет», «Сторица», «Приобщение», а также множество рассказов.

Кроме того, свой творческий потенциал реализует в художественной фотографии.

Живет в Красноярске.

От автора

Год появления, конечно, оставляет свой след на всю жизнь: и первый спутник Земли, и оттепельная суматоха. Древлянский край с противоречивым прошлым, где до сих пор земляки показывают наивным туристам березку, на которой якобы «казнили князя Олега». При таком историческом наследии трудно оставаться равнодушным к Прошлому, потому что оно формирует не только будущего историка, но и соответствующий художественный взгляд. Если в доме книги не просто окружают, но существует культ книг, книжное царство, то постепенно вырабатывается творческое отношение к миру, которое рано или поздно воплощается в стихах.

Диплом журналиста, полученный в Киевском университете, естественно, оказал свое влияние, потому что помогает соответствующим образом оформлять исторический взгляд в прошлое. Способствует при работе над текстом проникновению во все проявления действительности окружающего мира, вынуждая шлифовать его до нужного уровня, который проявляется в идеале совершенства. Трансформация окружающего мира столь драматична, что иногда не хватает адекватных слов, метафор и образов, однако именно в этот момент, как ни странно, в особую высь поднимается понимание всего земного.

Важным источником вдохновения выступают соратники и единомышленники. Особую роль в процессе формирования меня как поэтической личности сыграл Александр Донских, член Союза писателей России из Иркутска. Он не только помог опубликоваться в сибирских журналах, но и вселил уверенность в том, что эти творческие потуги имеют право быть представлены широкому кругу людей.

В период интернетовской цивилизации особо актуальной представляется проза, которая опирается на сугубо личное, отражая при этом всечеловеческое. Тем более что безвременье всегда воспринимается предельно остро, ведь минувший век пережил разнообразнейшие трансформации: от прямолинейно-поступательного представления об Истории до концепций пульсирующего, остановленного, исчезающего времени. Естественно, что ни специальность историка, ни призвание поэта не давали шансов обрести покой в бурные 90-е годы, когда рушились не только государства, но и нравственные нормы.

В процессе литературного творчества часто случаются взлеты и падения, поэтому одиночество представляет собой закономерный этап, ведь именно в процессе раздумий рождаются новые сюжеты. Блокнот и ручка, а сегодня уже и диктофон позволяют фиксировать сюжеты, осмысление которых может быть основой для художественного произведения, которое не только вызовет соответствующую рефлексию в определенной человеческой среде, но и находится в постоянной связи с глубинными смыслами Бытия.

У творческих людей нередко бывают моменты, когда в голове рождаются яркие идеи и интересные задумки, которые так и просятся в основу сюжета увлекательной книги. Сколько страниц, столько и миров. Писательское творчество позволяет не только презентовать мир, но также поделиться с окружающими своим пониманием процесса ежедневного миротворения, то есть постоянного обращения к истокам. Иллюзия вторичного проживания пройденного полезна, потому что неизбежно дает радость приобщения и преодоления.

Литературное творчество вбирает в себя все сферы активного существования творца, поэтому преподавательская и научная деятельность позволяют постоянно не только расширять тематический сектор, но и находить новые, глубинные пласты человеческого подсознания. Сибирь со своей суровой романтикой подарила интересных единомышленников и соратников, позволяя по-новому взглянуть на традиционные человеческие взаимоотношения.

Седой сын на Курской дуге

Сидел седой старик возле гранитной плиты и разговаривал с отцом. Он впервые услышал живой голос отца, до этого проявляющийся только в письмах.

Он родился через несколько месяцев после ухода отца на фронт, и их пути пересекались только в письмах, а потом в воспоминаниях матери и снах…

Не так далеко работали поисковики, которые несли свою вахту в этих краях уже не первый сезон. Они так и не сумели привыкнуть к реакции родных тех солдат страшной войны, останки которых удавалось идентифицировать. Однако этот седой, благообразный дедушка был другой.

Он сидел один возле гранитной плиты с фамилиями погибших в то жуткое и победное лето 1943-го и вел тихую беседу. Сразу бросалось в глаза, что этот человек не сам с собой разговаривает, а именно беседует с кем-то невидимым всем остальным, и это молодые люди, курсанты Военного института, поняли сразу.

«…За пару лет войны мы, сын, уже привыкли к тому, что каждый бой по-своему решающий. Однако когда наш танковый корпус передали из состава Юго-Западного фронта в состав Воронежского и срочно бросили в район деревни Прохоровки, то мы даже не успели толком обрадоваться тому, что попали в подчинение прославленного Ватутина. Мы понимали, что предстоящее сражение будет отличаться от всего увиденного ранее…»

– Извините, тут земляки Ваши работают в поисковом отряде – может, чем-то помочь?

Дед повернул голову, и ребята увидели молодые глаза своего ровесника. Величаво кивнул седой головой:

– Благодарю. Я уже, слава Богу, нашел того, кого так долго искал.

И плеснули его глаза голубым сиянием, неведомым ранее этим парням. Да, это были юные глаза, однако – из другой эпохи. Присмирели курсанты и с каким-то новым зарядом тихо направились к белеющим вдалеке палаткам.

А сын опять окунулся в 1943-й и погрузился в многослойный разговор с отцом.

«…Было такое же июльское утро, когда мы сосредоточились в районе Сторожевое, Виноградовка, Правороть и во второй половине дня вместе с соседними частями приняли участие в контрударе Воронежского фронта во фланг наступающим дивизиям 2-го танкового корпуса СС. В первой половине дня противник вел разведку, выщупывал, вынюхивал и затем начал наступать, используя подошедшие части, свежие танковые дивизии. Этот громадный металлический краб, состоящий из 400 танков, лязгающий всеми своими дымящимися лапами, направил свой основной удар на наш корпус. Даже название у этого нечеловеческого чудища было соответствующее – „Мертвая голова“…»

– Бабушка говорила, что есть слова, которые нельзя употреблять дома, где иконы.

«Верно. Только те, которые таились в брюхе этого чудовища, были не дома; они хотели забрать твой дом тоже…

…Началась новая битва, которая продолжалась остаток этого дня, ночь, еще день и к ночи немного утихла. А на следующий день противник вновь пытался прорваться к Прохоровке, и через три дня напряженных боев нам пришлось оставить совхоз «Комсомолец». До Прохоровки оставалось 4,5 км…»

Дедушка приподнялся и долгим, медленным взглядом окинул окрестности, однако помешала влажная пелена на глазах. Он, опираясь на палку, медленно опустился на примятую траву, окунулся в ее запахи и опять вернулся в 1943-й год…

«Мы поняли, что намечается еще более страшное сражение, потому что в Правороть на НП корпуса прибыл Маршал Советского Союза Василевский. Он указывал на необходимость во что бы то ни стало не допустить противника дальше, сдержать это направление хотя бы в течение 10–15 часов. А утром следующего дня подошедшая 5-я танковая армия своими двумя передовыми корпусами помогла нашему корпусу. Совместными усилиями отбрасываем противника, вновь занимая прежний рубеж.

Именно здесь разыгрался жестокий танковый бой, которого история еще не знала и, наверное, не будет знать. Поле в 16–18 квадратных километров представляло собой сплошную массу машин, изрыгающих огонь, среди которых выделялись сотни факелов – горящих танков, как наших, так и противника. Авиация с утра до вечера беспрерывно бомбила, и самолеты по 16–18 штук гонялись друг за другом, причем работали не только бомбардировщики, но также наши штурмовики шли беспрерывным потоком. Поле было усеяно не только догорающей техникой, но также телами, и непривычно было в середине лета видеть не цветное, а обугленное…»

– А в учебниках наших, отец, написано просто: «Двое суток шел такой напряженный бой, а потом немцы, видя бесплодность своих атак, отказались от своего замысла и приостановили наступление…»

Тяжелый вздох разбавил июльский вечер и, казалось, многократно повторился там, за гранитной плитой с многочисленными рядами фамилий.

«…Прохоровка нас многому научила. Да, сын, война – это тоже школа! Только двойки некому ставить за невыученные уроки и ошибки…

Эти жуткие сражения механизмов привели к тому, что много танков вышло из строя. Нужно было производить много мелкого ремонта, однако запасных частей не хватало. Мы попытались подобраться к передовой, чтобы снять там с подбитых танков нужные нам запчасти, но нас туда не пустили, так как на машинах подъехать туда было совершенно невозможно: велся сильный обстрел. Мы решили дожидаться вечера, и тогда подползли к сожженным танкам, вынесли на себе нужные запчасти, в том числе и такие тяжелые, как каток. В обыкновенной обстановке такую запчасть ни за что не поднять двоим людям, но здесь мы ее как будто бы свободно тащили. Таким путем мы обеспечили себя. Да, сын, человек не всегда подозревает о своих возможностях».

Седой сын согласно кивнул головой, пытаясь соотнести свой жизненный опыт с отцовским, и глубокий вздох опять отразился эхом где-то очень далеко…

«Затем мы перешли в наступление, предварительно изучив тяжелые немецкие танки «тигры», поэтому для нас они не были неожиданностью.

Мы перешли к обороне, предварительно измотав силы противника, который действовал здесь такими крупными соединениями, как «Адольф Гитлер», эсэсовские части «Мертвая голова» и прочая нечисть. Не скрою, сын, у некоторых наших частей был вначале страх перед ними, однако вскоре мы увидели, как они горят, и перешли в наступление. То же самое было и с «тиграми», и «фердинандами», и «пантерами». Они уже нашим танкистам были не страшны, хотя заплатили мы за это дорогую цену…»

Седовласый человек опять поднялся во весь рост и вплотную приблизился к списку погибших, выбитому на гранитной плите, где фамилии струились непрерываемым потоком. Внимательно присмотрелся к соседям отца и смахнул слезу…

«После сосредоточения в районе Прохоровки мы получили приказ выйти на исходные позиции в район хутора Комсомолец, однако немцы нас накрыли там, и идти дальше было нельзя. Здесь и столкнулись два стальных танковых кулака, и пришлось идти в лоб на гитлеровские танки, часто используя таран…

Тут началось такое, сын, что живому человеку не только осмыслить, но и видеть не положено! Июльский день превратился в смрадный вечер, в котором все горело и клокотало… Положили мы там этих «тигров» и другой дичи, хотя от нашего батальона тоже осталось лишь 7 танков, а ведь выходило 26…

До вечера мы держали эту немецкую группировку, а потом немцы пошли в наступление, в обход вправо и влево. Когда мы поднялись на полный ход, немцы, увидев нас, бросились из своих траншей бежать. Причем бегут навстречу нам и, не добегая еще, поднимают руки: бери, мол, в плен. А я думаю: что́ я буду вылезать из машины. Они тогда стараются подлезть под танк, думают: высоко, как-нибудь спрячутся. Мы раздавили пушку…

Затем нам было приказано продвинуться на 4 км и взять станцию Тетеревино. Доехали до оврага, стали спускаться, но здесь немцы дали по нам залп. Пришлось развернуться на 180 градусов и идти на их батарею на третьей скорости прямо по их пушкам. Когда налетаешь на пушку и давишь, то только железо под гусеницами скребет, огонь летит – вот, думаешь, стрелять теперь не будешь, теперь-ка – все!

Под Журавлиным нам тоже приказали идти в атаку, где только половина лесного массива принадлежала нашим, и нужно мне было очистить этот лес. Одну пушку и человек 25 фрицев удалось раздавить, после чего немцы обратились в бегство.

Примерно в два часа дня танки начали выходить на скат балки. Пришлось бить с закрытых огневых позиций, отсекая пехоту от машин. Однако «тигры» подошли к нам на 1500 метров и двинулись двумя направлениями, а остальные танки шли на нас фронтом. Особенно вырвался левый фланг, где была хорошая дорога, поэтому мы, не подпуская их близко, открыли огонь с дистанции 1200 метров по тем танкам, которые шли к нам бортами. Били мы бронезажигательными снарядами, термитными.

Танки шли в полном боевом порядке, с задраенными люками, и с первых трех-четырех выстрелов три танка были подбиты. За «тиграми» шли мелкие танки, поэтому открываем огонь, меняя прицел – 500–700 метров. Я глянул в бинокль, вижу, что идут на нас еще три танка группой с левого фланга, поэтому пришлось быстро развернуть орудие и ударить по ним. Подбиваем из них первый, потом второй, но тут заряжающий передает, что снарядов бронебойных уже нет, а остался еще один «тигр» с левого фланга. Пришлось переходить на осколочные, причем по последнему танку, который подошел к нам почти вплотную, мы стреляли со 150 метров. А четвертый танк зашел немного сбоку и начал стрелять по нам с левой стороны. Там росла высокая трава, и она мешала наводке по этому четвертому танку. Кроме того, осколочные снаряды «тигра» не берут, а он стоял к нам лоб в лоб. Но мы все же продолжали стрелять, в надежде хоть что-нибудь ему повредить. И, когда у нас остался один снаряд, «тигр» начал к нам пристреливаться, и второй снаряд попал в нашу пушку, раздробив ее на металлолом. Тогда пришлось развернуть второе орудие, однако оно стояло ниже, и не было видно этого «тигра». Поэтому мы развернулись и ждали его появления. Тут начали уже просачиваться и автоматчики противника, и стали «поливать» нас из автоматов и пулеметов. Трескотня началась ужасная…»

Седой старик слышал отчетливо не кузнечиков мирного курского вечера, а эту неистовую перестрелку… А на ум приходили равнодушные строки из научных монографий: «В районе Прохоровка – Васильевка немцы сосредоточили примерно 250 танков и большое количество пехоты. Под прикрытием значительного количества своей бомбардировочной авиации и истребителей они пытались прорваться в этот район, чтобы нарушить наши коммуникации и угрожать окружением нашей группировке на Курской дуге».

В который раз подумалось: за каждым из этих фактов – множество подвигов, большинство из которых остались неизвестными и стали обобщающей статистикой.

«Мы находились на вершине клина и вели непрерывные бои, переходя все время в контратаки. Нам удалось выбить немцев из нескольких населенных пунктов, нанеся им большой урон. Однако вскоре разведка нам донесла, что противник сосредоточил в нашем районе 250 танков, в основном «тигров», под прикрытием «фердинандов» и «пантер», а также значительные колонны пехоты и бомбардировочную авиацию. Хотя немцы имели превосходящие силы, мы получили приказ держаться насмерть и не сойти с места, так как от нас зависит судьба всей Курской группировки».

Старик хорошо знал официальную историю, и от этого ему было еще тяжелее. Да, ему вспоминался художественный фильм, посвященный этому трагическому и героическому периоду. О том, насколько жестоким выдался бой, свидетельствовала картинка с самолета: в этом районе не осталось ни одной хаты; воронка на воронке.

Вспомнились также свидетельства наших недругов. Согласно сообщению по радио английского радиокомментатора Вирта, это был такой бой, которого не знала еще история. Это был тяжелейший бой, даже по сравнению со сталинградскими боями. Немецкое радио сообщало, что за 10 июля было выпущено столько боеприпасов, сколько за всю польскую кампанию. А за 11 – столько, сколько было выпущено за всю французскую кампанию.

Приходилось сыну-старику работать с документами, а также мемуарной литературой. Как бы перекликаясь с отцовским рассказом, проплыли перед глазами воспоминания еще одного очевидца: «Мы знали, что должны пойти танки. Так всегда и было. Сначала бомбит авиация, а потом идут танки. Слева от наших позиций была хорошая шоссейная дорога. Вот наблюдатель кричит: «Танки!» Я – к 3-му орудию. Танки были примерно от нас 1200 метрах. Но мы не растерялись. Командир батареи Ажиппо встал возле моего орудия и в ходе боя указывал, по какому танку бить. Когда они были от нас в километре восьмистах метрах, мы открыли огонь. Один танк загорелся, второй, третий. А в то время как мы стреляли, они пошли слева. За высоткой, за батареей как закричат: «Танки!» Командир батареи схватил одну станину в руки, наводчик Ходжаев – другую станину, вовремя повернули орудие и опять стали бить. Так командир батареи все время и корректировал мою стрельбу. Только потом я увидел, что кругом нашего орудия были сплошь воронки. Но тогда я ничего не замечал, не видел даже разрывов снарядов. Одного у нас ранило. В это время подошел танк на 150 метров. Только я оглянулся, хотел выстрелить – пламя, и я уже больше ничего не помню…»

Сидел седой сын на Прохоровском поле, возле гранитной плиты и разговаривал с отцом. До него доносился родной голос, который прежде был знаком только по письмам и рассказам матери…

Белая скамейка в Михайловском

Я посетил все три связанные с Пушкиным усадьбы – Михайловское, Тригорское и Петровское. В Михайловском поэт провел два года в ссылке, написав около 100 произведений, включая «Бориса Годунова» и несколько глав «Евгения Онегина». Его стихотворения этого периода, такие как «Деревня», «Пророк», «Я помню чудное мгновенье», вошли в золотой фонд русской поэзии.

В 1824–1826 гг. Пушкина в Михайловское сослали; формально – за его увлечение «атеистическими учениями», о чем власти узнали из его вскрытого письма. Но реальной причиной (по утверждению некоторых специалистов) стало желание графа Воронцова удалить от своей жены слишком далеко зашедшего поклонника.

Заключение в Михайловском не угнетало Пушкина: здесь он много читал, работал, и в результате эта ссылка стала одним из самых плодотворных периодов его творчества. Присутствие Пушкина здесь почти физически ощущается за каждым поворотом, и те или другие его волшебные строки всплывают в памяти. На помощь приходят размещенные тут и там небольшие «подсказки» с пушкинскими стихами, рожденными в этих местах. И эта перекличка между тем, что видишь, и волшебным русским языком может длиться и длиться…

Трудно очертить границы пушкинского влияния, потому что в этих местах все стремится приобщиться к памяти великого поэта, начиная с гостиницы под названием «Арина Р.» в деревне Бугрово, за которой мельничный пруд.

По чудной Еловой аллее медленно иду от Бугрова до Михайловского, и этот километр дороги пешком насыщен множеством звуков и запахов, которые еще долго можно разгадывать, используя пушкинские строки:

В середине аллеи, на Поклонной горке, стоит деревянная часовня Михаила Архангела.

Вспоминается, сколько шедевров было создано здесь, поэтому старый господский дом в Михайловском волнует по-настоящему:

Все в этом господском доме в Михайловском насыщено поэзией, даже заднее крыльцо:

Столовая, в которой когда-то стоял бильярд, кажется, сохранила прикосновения лицейских друзей Пушкина, потому что Дельвиг, Пущин и Горчаков навещали поэта в Михайловском.

А в этой комнате рождались бессмертные произведения, и она во многом напоминает деревенский кабинет Евгения Онегина в одноименном романе:

Оригинальная железная трость А. С. Пушкина, казалось, еще не остыла от его прикосновений.

В приусадебном парке находится Горбатый мостик через «пруд под сенью ив густых». Именно здесь удается прочувствовать искренность следующих пушкинских строк:

Согласно воспоминаниям Анны Керн, которая приехала погостить в Тригорское, в имение своей тетушки, здесь, в Липовой аллее, она прогуливалась с Пушкиным в июне 1825 года. Результатом этой встречи стало стихотворение «Я помню чудное мгновенье…», которое и сегодня воспринимается как вершина пушкинской любовной лирики.

Этот пруд «с островом уединения» остался в истории, потому что, по словам самого Александра Сергеевича:

Я задумался и отстал.

Облачное небо ускорило вечер, и я, стараясь проникнуться атмосферой Михайловского, опомнился, когда остался один. Необходимо было вернуться в наш прагматичный XXI век, однако довольно трудно было осознавать, что меня ожидает не тройка, а белый автобус…

Темнело, и я направился к единственному светлому пятну в зарослях, однако вскоре опять оказался возле любимой скамейки поэта. Понял, что надо двигаться в противоположную сторону, и на ум вдруг пришли странные строки:

Однако, как только я отвернулся, со стороны скамейки услышал мягкий, чуть насмешливый голос:

Из-под зонтика вдруг распахнулись темные влажные глаза.

Он смахнул проворную дождевую каплю с бакенбарда и подвинулся, оставив мне теплое сухое пространство.

И я подсел…

Случай на раскопках

Я хорошо знал, что стенку раскопа надо делать «под зеркало», как любила выражаться профессорша Софа. Она на этот счет была очень дотошной! Но сейчас не успевал, ведь Володя Роткин уже почти дошел до центра городища. Был в нетерпении. Даже не верилось, что вскоре увижу славный исторический городок, ведь уже разучился ходить по тротуару…

…Поскольку археологические раскопки велись за несколько десятков километров от родных мест одного из наших однокурсников, то мы решили погостить у него пару дней. Руководитель экспедиции – профессорша Софа – согласилась нас отпустить при условии, что трехдневную норму нам удастся выполнить к пятнице. Надобно было сделать контрольный раскоп. Особые требования предъявлялись как раз к нему: стенки должны были отражать эпоху – быть зеркальными. Однако давала о себе знать спина. Чудесные места, где нам пришлось в прошлом году вести раскопки, сразу же выработали привычку: с утра, после пробежки, прыгать в дымящуюся утренним туманом реку. Нам, здоровым, двадцатилетним, подобных испытаний было мало, поэтому начали выделывать разные сальто. Вот один раз не рассчитал и ударился спиной о корягу – забило дыхание и потемнело в глазах. Сначала слышал голоса чьи-то; казалось, прохладные струи переворачивали меня, а потом коряга в виде ледяного паука постепенно заслонила собой все…