Шербурские зонтики для «Адмирала Сенявина»

ВЛАДИМИР ЯЦКОВ

Шербурские зонтики для «Адмирала Сенявина»/ В. Б. Яцков – М.:XSPO, 2022.

ISBN 978-5-00180-624-0

Худощавый, невысокий паренёк из украинской глубинки, с малых лет закалённый в драках и, можно сказать, выросший на местной реке, после отчисления из МГУ за драку, волею судеб становится выдающимся спецназовцем ГРУ Тихоокеанского флота. Его отправляют со специальным заданием через Францию, куда прибыл с дружески визитом модернизированный для специальных операций артиллерийский крейсер. Его посещает делегация во главе с выдающимся деятелями французской культуры Мирей Матье и Джо Дассеном. На званом обеде, непонятно почему, Мирей выделяет из всех присутствующих нашего героя и дарит ему свою дамскую сумочку для будущей жены. Может быть эта сумочка, как некий оберег, и помогла ему выбраться из всех неимоверных и непредсказуемых испытаний в жизни…

© В. Б. Яцков, 2022 © ООО Вершины, 2022.

Содержание

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ 1. ШЕРБУР

НАЧАЛО ДЛЯ ВМФ

ОКОНЧАНИЕ ДЛЯ ВМФ

СРЕДНЕСЛОВИЕ

ЧАСТЬ 2. НЬЮФАУЛЕНД

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПОСЛЕПОСЛЕСЛОВИЕ

Ты, наш рассказчик славный,

повествуешь о делах морских со

со знаньем дела,

и сквозь строку срываются солёных

брызг свечения из бездны моря,

и Ты, как лоцман дивный,

прокладываешь путь на карте

воссияний звёздных, увидев огонёк

заветный РОДИНЫ своей.

Александр Неумывакин

ПРЕДИСЛОВИЕ

Уважаемый читатель! Я мог бы начать более почтительно: «Глубокоуважаемый читатель»! Но, думаю, что надо относиться к тебе хоть и с уважением, но все же без неэтичного по всей видимости подобострастия. В общем… Уважаемый Читатель! – вот так я считаю даже лучше: без подобострастия, но поднимая тебя хоть и на досягаемую, но довольно значительную высоту. Как говорят многие из многочисленных «акынов» нашей необъятной родины: «что вижу, то пою». По моему твердому убеждению писать о чем-то, не ведая хотя бы немного о сущности предмета, безнравственно. Я не был непосредственным участником Великой Отечественной войны и, хотя довольно много слышал о ней из рассказов отца, дяди, их боевых друзей, и пытался еще в детстве описывать это в своих школьных сочинениях, думаю, что лучше, чем сами участники этих событий никто о них не напишет, по крайней мере, не расскажет. И их, к сожалению, уже почти не осталось. Ну кто может лучше рассказать, например, чем очевидец, боевой эпизод партизанской войны на моей родимой Брянщине в 1942 году, когда бригада Михаила Федоровича Дуки выходила из окружения из Навлинского массива Брянских лесов под сплошным артиллерийским и танковым обстрелом немцев. Солнечный морозный день с туманной дымкой по ложбинам, бригадная разведка, нащупывающая по нескольким направлениям пути выхода из окружения, редкие разрывы в лесу – немцы били по площадям, и вдруг шальной осколок убивает командира разведроты – нелепая случайная смерть – молодой здоровый парень, только что бывший их командиром, попросту истекает кровью, сделать уже ничего нельзя – кровь громадным пятном растекается по снегу под его еще теплым, но уже остывающим телом. Через несколько минут разведчики натыкаются на лесной просеке на группу высокопоставленных немецких офицеров, по-идиотски беспечно идущих на лыжах наверное на регонсценировку, или может быть просто прогуляться. Вид их в белых полушубках, в портупеях с планшетами и биноклями, в белых маскировочных брюках, заправленных в теплые сапоги, вдетые в прекрасные горные лыжи вызывает дикую слепую ярость разведчиков – немцев просто закалывают ножами, кровь стекает с белых полушубков на белый снег и расплывается на нем тающими красными пятнами на фоне артиллерийской канонады. Конечно, это пересказано мною схематично и по-писательски наверное не слишком профессионально, но ведь это только маленький эпизод громадной мозаичной картины той Великой войны. Жаль, конечно, но, по-видимому, новый роман «Война и мир» о событиях этой войны уже, скорее всего, не появится. Как-то довольно давно я читал, что этот роман должен был написать автор «Тихого Дона», но не сложилось, ибо хотя «Дон течет к морю» – произведение значительное, но до «Войны и мира» не дотягивает. В то же время еще много свидетелей громадного исторического пласта – событий так называемой «холодной войны». И эта «холодная война» не превратилась в войну мировую «горячую» наверно в основном двум причинам: во-первых, в связи с изобретением ядерного оружия, сделавшим эту войну бессмысленной, и, во-вторых, в связи с возникновением на мировой арене двух сверхдержав, которые в результате капиталистически-социалистического соревнования и взаимного страха перед соперником не позволяли себе расслабиться в военной сфере перед лицом грозного врага. «Холодная война», как известно, началась со знаменательной «Фултонской речи» Черчилля в 1946 году.

И если мое поколение, которое я бы назвал поколением «детей Победы», могло что-то осмысленно понимать в окружающей действительности бытия в то время, когда Америка утратила ядерную монополию, то люди постарше нас, которые первые пять послевоенных лет жили в преддверии ядерного апокалипсиса, вспоминают его как очень тревожное. Я помню рассказы о нем нашего школьного учителя по военной подготовке, помню даже, как проснувшись однажды ночью и увидев в мокром оконном стекле радужные круги от уличного фонаря, принял их за далекую вспышку ядерного взрыва и бросился на пол под окном, ожидая звона выбитых стекол от ударной волны. И именно поколение «детей Победы» стало основными «солдатами» «холодной войны». Что бы там не говорили и как не пытались тогда и сейчас опошлить и очернить события тех лет, как бы не придумывали «стремление русского медведя захватить весь мир», были: Карибский кризис, арабо-израильские войны, война в Афганистане и, как говорили в городе моей юности Одессе, «еще посмотрим, кто в ней победил». По крайней мере, наши бывшие враги в Афганистане теперь не столь категоричны в своей ненависти к «шурави», а наших «кровных друзей», пардон, «америкосов» там лупят взращенные ими же талибы. И если СССР там немало построил, то США ни цента в Афганистан не вложили и не вложат прежде всего потому, что для «янки» это невыгодно, с афганцев нечего взять, кроме героина. Да и вообще в этой войне не было ни победителей, ни побежденных, и главный ее результат – то, что она не переросла в горячую, а такие возможности были и неоднократно. Вот об одном из эпизодов этой одной из самых длинных в истории войн, а она продлилась около 45-ти лет, я попытаюсь рассказать в своем повествовании. Пусть не ропщет читатель на хронологическую неточность: некоторые события как бы «спрессованы» по времени, некоторые растянуты, не нужно искать каких-то совпадений в событиях, датах, названиях кораблей и так далее. За основу изложенного мной принята история, рассказанная одним моим знакомым, бывшим боевым пловцом спецназа ГРУ Тихоокеанского флота; фигура эта во многом собирательная. Можно много говорить о генетической памяти, о голосе крови, влиянии кастовости как инстинктов воинов или торговцев на те или иные черты характера народа. Но по моему твердому убеждению поколение «детей Победы» в своей массе никогда не сдавалось перед лицом врага, даже когда он в чем – то и превосходил его, и поэтому никогда заранее не обрекало себя на поражение.

ЧАСТЬ 1. ШЕРБУР

Мелкие, искрящиеся в пологих лучах восходящего нормандского солнца волны вздыбились «Полным вперед!» гигантских винтов всего в нескольких метрах от пирса, когда казалось, что корма «Адмирала Сенявина» неминуемо навалится на причальную стенку военной гавани Шербура.

Крейсер лихо швартовался к незнакомому французскому берегу, словно в бухте Золотой Рог родного Владивостока. Встречающий отряд советских кораблей контр-адмирал Реми не шелохнулся, хотя внутри у него екнуло неприятное ощущение предстоящей встречи с сумасбродными русскими, которые даже пришвартоваться по-обычному и стать вдоль причальной стенки не хотят. Матросы швартовной команды, чуть рисуясь, одновременно метнули выброски прямо в руки принимавших концы французов, после чего она красножилетной змейкой потащила с вьюшек по палубе толстенные капроновые канаты, подавая их на берег, полетели в илистое дно французской гавани носовые якоря, взвизгнули шпили, набивая якорные цепи, и вот уже последним аккордом швартовки кормовые швартовные лебедки подтянули крейсер лагом к пирсу, натянув заведенные на береговые кнехты канаты почти без провиса в паре метров от причальной стенки.

Спустили кормовой трап с полотняным названием крейсера на поручнях. Заиграл «Встречный марш» французского оркестра – он репетировал его весь предыдущий вечер, надеясь удивить русских.

По спущенному трапу легко сбежал командующий походом контр-адмирал Михайлов. Торжественная встреча одной из приглашенных на юбилей французского военно-морского флота делегаций началась.

Главстаршина Александр Симушкин, которого в команде звали кратко: «Сима» – дальневосточная рыба из породы лососевых – а непосредственное командование после Ляошаня, бывшего Порт-Артура в шутку и полувсерьез – «китайцем», в церемонии встречи и торжественном построении не участвовал. По той причине, что не был приписан к кораблю и вообще никому на этом корабле не подчинялся, да к тому же в его «командировки» в белой парадной форме обычно не отправляют. Он сидел за парапетом кормовой спаренной зенитной установки и оттуда сверху, невидимый с берега, наблюдал за копошившимися на нем французами, высматривая особ противоположного пола, которых, по его мнению, там было маловато. Разочарованный тем, что они пришли «туда», где не «много женщин и вина», как в знаменитой морской песне про похождения то ли русских, то ли французских моряков то ли в Кейптаунском, то ли в Неапольском порту, в зависимости от того, кто поет эту песню, Сима в досаде покрутил штурвальчики, наводя спаренные стволы на нависшую по левому борту громаду французского авианосца «Клемансо».

На берег ему не светило. Вчера перед отбоем замкомандира по политчасти капитан II ранга Стеблов, лично обходя кубрики и вахтенных, зачитывал с командирами боевых частей списки тех счастливчиков, кто подлежит увольнению на берег, с кем из старших идет и монотонно с особистским придыханием бубнил про «честь советского матроса», про «руссо туристо облико морале», чем зашугал бедную матросню до предела. Сима повернулся, крутнувшись на стальном сидении, к корме крейсера, где началось построение групп моряков, которые должны были посетить с экскурсией легендарные гавань и город Шербур. Старшие групп придирчиво осматривали внешний вид матросов, проводили последний «предполетный» инструктаж, рядом с вахтенным, естественно, находился капитан II ранга Стеблов, дававший последние напутствия увольняемым. Первые группы уже начинали покидать крейсер, но еще раньше на берег выскочил корабельный пёс Орион, который сразу же начал обнюхивать и метить иноземную территорию. Взгляд Симы машинально задержался на высокой, несколько грузноватой фигуре знакомого офицера, внешний вид которого показался ему, Симе, комично-щеголеватым. Это был лейтенант медицинской службы Крайний, живший с ним в одной каюте. К увольнению на берег этот «бравый лейтенант» начал готовиться еще вчера. У него, конечно, была одна весьма существенная для данного мероприятия проблема. «Партизан» доктор Крайний, волею обстоятельств и кадровой политики Тихоокеанского флота призванный на двухнедельные сборы вдруг, из-за отсутствия самого попавшего под нож с аппендицитом штатного хирурга крейсера ушел в автономное плавание аж на три месяца. Док с вечера бегал по офицерам, умоляя «пожертвовать» ему белые брюки и китель, и, в конце концов, он выменял белую парадку у примерно схожего с ним по комплекции капитан-лейтенанта Штанько за два литра «шила», однако белые туфли подходящего размера так и не нашел. Он думал, что такая экипировка для него сойдет, но, увидев на утреннем построении выпученные на его черные ботинки при белой парадной форме глаза командира крейсера «капраз» Вольского, стыдливо ретировался, и теперь с вожделением смотрел на берег, где в белых штанах и белых ботинках щеголяли почти все французские военные. «Ну прямо как Рио-де-Жанейро», – подумал Крайний и в голове одессита, неведомым путем попавшего в Сахалинский порт Маока (по-нашему Холмск) с целью сбить деньжат на счастливое одесское будущее, начала складываться хитроумная комбинация. Как раздобыть белые французские туфли, пусть не как аксессуар костюма от Живанши, но хотя бы как добротный товар современных французских маркитантов, ему подсказал подзабытый уже опыт фарцовочных операций молодости. Тогда самым ходовым товаром для «чейнджа» считались обычные советские часы. Док подхватил под руку ст. фельдшера мичмана Первелова, своего зама по зубодерке, который увольнялся на берег в числе первых групп.

– Павел Александрович, голубчик, – ласково завел он: – у меня к тебе просьба. Ты не мог бы в качестве французского сувенира обменять ихние белые парусиновые туфли на мои часики?

– Дык как же я их пронесу – туда ни с чем, а оттуда..?

– Ну почему с туфлями, – засуетился док, – почему только с туфлями, – лихорадочно соображал он. Как же ему уговорить хоть и молодого, но ужасно хитрованного своего собрата по медсанчасти? Особо напирать на Первелова он не мог, так как был «партизан», то есть фактически был на сборах хоть и замещал штатного хирурга, к тому же он только что взял у зуботехника его НЗ – литр чистого медицинского спирта. Это, конечно, не то, что он позаимствовал взаимообразно в БЧ-1 – неизвестно какая жидкость, заливаемая в гирокомпас капитаном третьего ранга Месхиевым, но отдавать опять же чистый медицинский. Но чего не сделаешь ради того, чтобы как-нибудь, прогуливаясь по Воронцовскому скверу с симпатичной дамой, где-нибудь в тиши, подальше от неугомонных фанатов, обсуждающих проблемы футбольных лидеров команды «Черноморец», эдак небрежно бросить: «Вот как-то иду я по Шербуру», – и далее, в ответ на недоумевающий взгляд милого белокурого создания добавить: был такой фильм, помните мадмуазель, «Шербурские зонтики», там еще в главной роли Катрин Денев. …И тут Крайнего осенило.

– Александр Павлович, ты «Шербурские зонтики» видел? – спросил он ошарашенного зубодера.

– Причем здесь зонтики?

– Ну ты даешь, это ж самый знаменитый фильм про Шербур. Помнишь, как там дамочки симпатичные танцуют и при этом так ими красиво вращают?

– Чем вращают? Задницами, что ли?

– Фи, как грубо, мичман. Они вращают разноцветными зонтиками, мон шер. Короче, возьмешь пару шербурских зонтиков, нет, не пару – штук пять, нет, лучше семь – по цветам радуги, и чтобы обязательно в том магазинчике, где тот фильм снимали.

– Слушайте, док, неужели вы думаете, что на ваши, хоть и «командирские», я смогу выменять семь зонтиков, да еще и парусиновые туфли в придачу? – засомневался Первелов.

– Да че там, мичман, ты им про Марину Влади да про Высоцкого расскажи. «Мир, дружба, прекратить огонь!». Спой им, как он. Мы, мол, вообще братья. Да ты знаешь, что наши часы здесь круче швейцарских, – заливался док, его просто понесло как когда-то Остапа и он тарабанил, не останавливаясь, навивая свою одесскую «мульку».

– Ладно, если что, я еще свои поменяю, – прервал этот неиссякаемый поток красноречия мичман, тоже загоревшись идеей с сувенирными зонтиками. Ему надо было идти со своей группой в увольнение.

– Какой размер, – спросил он.

–Чего? – не понял Крайний. – А-аа, 49-й.

– Дак у них есть такие лапти? – засомневался зубодер.

– Что они, японцы, что ли? Найдешь! – сказал Крайний, по-ленински напутствуя своего «красного купца, посланца мира» с явным превалированием первой ипостаси, подталкивая мичмана к парадному трапу.

Сима понял, что его сокаютник что-то задумал или, точнее, «замутил», но его это особо не интересовало. Он думал о своем неизвестном пока будущем задании: почему его, еще не вполне оправившегося после злосчастной операции в Ляошане, перебросили самолетом в Восточно-Китайское море на уже шедший в Индийский океан «Сенявин»? И почему крейсер, не задерживаясь в Индийском океане, встретив там новый черноморский танкер-заправщик, прошел Суэц, Средиземное море, Гибралтар и направился прямиком на север? При проходе Гибралтара крейсер провел под днищем дизельную лодку, скорее всего, проекта 641-буки. Это можно было предположить по замедленной скорости крейсера при пересечении пролива и намеренно завышенной шумности главных турбозубчатых агрегатов и полной мощности турбин. Главстаршина Симушкин не знал, что своей непонятной пока командировкой он обязан командующему ТОФ, который уже готовился потерять погоны, но Сима его спас. Вообще-то, если точнее, то его спас тот «покупатель» в Батайске, в областном призывном пункте, которого поразил маленький, в 163 сантиметра ростом, качок, хотя качком-то его нельзя было назвать, скорее мускулистым и жилистым одновременно хлопцем, пульс у которого как был до внезапного падения в яму – теста на психологическую устойчивость – 62 удара в минуту, так и остался таким после падения, такого «покупатель» до того никогда не наблюдал. Специалист с ТОФа считал, что боевой пловец с такими габаритами быстрее выйдет из торпедного аппарата и при меньшем потреблении кислорода из баллона проплывет дальше, чем шестифутовый американский «морской котик». Но даже и этот «покупатель» не представлял, насколько он попал в точку, выбрав Санька. Еще учась в восьмом классе на спор он достал дно знаменитой ямы на реке Ворскле возле древнего монастыря недалеко от Ахтырки. Глубина ямы тогда достигала 32 метра, и он пробыл под водой так бесконечно долго, что спорившие с ним пацаны заплакали и побежали к его родным сообщать, что Санек утонул. Он пробыл под водой тогда почти три с половиной минуты, и этот рекорд уже никому не повторить. С тех пор яма обмелела почти вдвое. С шестифутовым ростом тоже все обстояло прекрасно, ибо, участь в последнем классе, он любил прикалываться на танцах, заставляя громил вытирать за собой свои плевки или выброшенный на пол мусор. За что его и выгнали потом с первого курса МГУ, и он уехал к тетке в Вольнодонск.

Когда лодка, простояв под перископом в виду Порт-Артура лишние три часа, ушла без боевого пловца и сообщение о возможном его захвате положили на стол командующему ТОФ, и он с ужасом представлял, что по его вине могут возникнуть такие неприятности в советско-китайских отношениях, по сравнению с которыми события на острове Даманском будут мелкой браконьерской пальбой, Сима уже плыл в открытое море.

Его захватили, когда он «инспектировал» доки, пытаясь определить, насколько увеличились их габариты с тех времен, когда при Хрущеве они были переданы китайцам и попал в объектив подводной телекамеры, следившей за правильной фиксацией батапорта – ворот, запирающих док перед его осушением.

Как только брошенная наугад в воду граната оглушила его и, теряя сознание, он интуитивно всплыл, китайские пловцы схватили его и вытащили на свой катер. Вообще ему повезло дважды: в первый раз, когда он оглушенный и теряющий сознание инстинктивно вильнул моноластой, что вытолкнуло его на поверхность, и второй раз, когда китайцы успели его обнаружить и перехватить, прежде чем он успел уйти под воду, теперь уже навсегда. Сима очнулся лежащим на палубе катера – это был однотипный с нашим «Ярославцем», переоборудованный в водолазный «ДайренДок». Когда-то их строили здесь по нашему проекту. Китайцы сняли с него акваланг, разрезали гидрокостюм. «Вот придурки, молнию, что ли, не нашли», – подумал с Сима, еще не соображая, что мягкий французский неопрен один черт порван в нескольких местах, когда его терануло при всплытии о стенку дока. Он с трудом соображал, видя перед собой лунообразное лицо, вообще-то с довольно правильными, по-своему симпатичными чертами с редкими усиками над верхней губой. Китаец что-то верещал, жестикулируя и хлопая Симу по лицу, пытаясь оживить. Подошли еще два пловца, одетые в такой же неопрен, как и он: они даже чем-то походили на парня из его команды Тунгусова из каких-то северных народностей. Кажется ненец, мучительно соображал Сима, вновь закрывая глаза. Подошедший офицер приказал своим водолазам посадить этого, скорее всего, диверсанта в кормовой барокамерный отсек, на всякий случай предварительно связав: он ждал переводчика. Туда бросили и вещдоки – порезанный гидрокостюм, акваланг с неиспользованным баллоном и моноласту. Сима окончательно пришел в себя ближе к вечеру. Он сумел развязаться и ухитрился пролезть в 350-миллиметровый стандартный иллюминатор, на его счастье на нем отсутствовала броняшка, задраивающая его при разбитом стекле. Хоть и ободрав чуть ли не до костей плечи и лопатки, он все же пролез в него, предварительно выбросив моноласту, и плыл в открытое море всю ночь, а к часам шести утра уже почти в бессознательном состоянии его нашел обеспечивающий операцию рыболовецкий сейнер, оставленный в принципе так, на всякий случай. Утром, он так же, как и подводная лодка, тоже должен был уйти восвояси. Узнав, кому Тихоокеанский флот обязан чудесным избавлением от международного скандала, командующий хотел представить Симу к награждению орденом Красной Звезды, но так как боевое задание все же выполнено не было, ограничился благодарностью в приказе по флоту. События в мировой политике в этот момент закрутились с некой калейдоскопической быстротой. Советско-китайское противостояние, достигшее апогея, вскоре после того как китайская пехота, попытавшаяся под прикрытием громадного стада скота перейти границу в Синзянь-уйгурском автономном округе была иссечена в кровавое месиво «летающими тарелками» по слухам спустившимися с неба, и особенно после того, как их танковые колонны, направлявшиеся на Семипалатинск, потеряли 64 экипажа сварившихся заживо внутри машин, постепенно сошло на нет . Последняя в этой цепи попытка китайских боевых пловцов атаковать советские военно-морские базы в Славянке, на острове Русском и во Владивостоке была тоже неудачной – их уничтожил спецназ ГРУ ТОФ. Поэтому уже готовые к броску на Пекин из монгольских степей советские танковые части благополучно вернулись домой. Какое-то время еще велась взаимная пропагандистская риторика, но и она постепенно стихла. К этому времени выяснилось, что одна из составляющих ядерной триады Советского Союза – морская, находится под серьезной угрозой. Поэтому при планировании одной весьма щекотливой, с точки зрения международного права операции сразу трех флотов, командующий ТОФ вспомнил об этом «китайце», как назвал его, вызывая командира спецназа ГРУ, и приказал доставить его на «Сенявин», обеспечив условия скорейшего излечения на борту крейсера в условиях похода.

Сима пошел в свою каюту, ему предстояли процедуры, за неукоснительным выполнением которых следил сам начальник медчасти крейсера, капитан третьего ранга Ветров, которому передали приказ командующего флотом поставить «китайца» на ноги до окончания первой фазы похода – захода во Францию.

Доктор Крайний уже кипятил шприц, готовя внутривенное, на сегодня он решил ограничиться глюкозой. Он любовно посматривал на вновь отутюженные белые парадные брюки и висящий над койкой на плечиках парадный китель.

– Ну-с-с, Александр Алексеевич! Щас вас и кольнем. Только глюкозку, глюкозку, не волнуйтесь, даже таблетки сегодня не даю. По случаю праздника. Вы только плечико покажите, мне сдается, последний кусочек корочки снимем, чтобы вы продемонстрировали свою младенческую кожицу под ним.

Видя мрачное лицо Симы, док хотел предложить ему «шила», но, вспомнив, что весь его и не только его НЗ-спирт он поменял на парадную форму, вовремя прикусил язык. Сима нехотя расстегнул форменку, снял тельняшку и повернулся спиной к своему костоправу. Док хотя и был почти вдвое старше своего пациента, относился к нему уважительно, даже с долей, может и шутливого, юморного по-одесски, но подобострастия. Не о каждом старшине флота его командующий отдает хоть и устный, но все же личный приказ. Корочка на плече действительно отшелушилась, под ней проглядывал почти незаметный, чуть светлее остальной розоватой кожи рубец.

– Так, все, чуть-чуть спермацетового жирчика, облепихой обмажем и щадящую повязочку для закрепления кожички, – ворковал доктор Крайний, весьма довольный увиденным.

– Может не надо, док, я здоров абсолютно и шкура зажила, – Сима внезапно сделал на стуле стойку, выбросив почти до половины каюты ноги, чуть не опрокинув на пол при этом кювету со шприцами.

– Так, не гусарить, не гусарить, юноша, хоть вы и вправду потомок ахтырских гусар, но только здесь ваша эксцентричность неуместна, кожа еще тонкая, вдруг лопнет.

– Да не лопнет, док, давайте завязывать с мазями, уколами, я абсолютно здоров, все зажило, назначайте хоть какую комиссию, – Сима спрыгнул на пол со стула на руки и на них прошел по каюте, взбугрив мышцы под тонкой розоватой кожей на заживших плечах, потом потанцевал, перекидываясь с руки на руку, затем, ловко оттолкнувшись руками от палубы, вскочил на ноги. – Все, конец мучениям, ничего не лопается, – продемонстрировал он плечи доктору.