Вселенская Стая. Мировоззренческий фантастический роман

Глава 7. Город

Он предстал передо мной во всём величии, поражая идеальной красотой и совершенством линий; будто бы впервые, каждый раз по-новому раскрывал свои стороны размеренной неторопливой жизни, удивляя тихим спокойным ходом её течения, неизменным образом бытия, какой существовал здесь, совсем другим, не похожим на остальные, окружающие его, обстоятельства. Город впечатлял необычайными размерами. Он простирался далеко за пределы видимости горизонта, не имея ни конца, ни края, захватывал всё вокруг в свои владения. Ровные корпуса домов в нём были окрашены в самые различные цвета, однако с единственным из них преобладавшим – тёмно-синим. Улицы, дворы, скверы отличались необыкновенным изяществом. Здесь было очень чисто, даже слишком, что особенно бросалось в глаза, притягивало внимание гостей, когда-либо видевших это великолепие, без той невозможно жуткой грязи, какая повсеместно наблюдалась за его пределами.

Очень редко, но всё же, в Городе росли деревья. Они казались слишком мелкими, миниатюрными, чтобы быть действительно правдоподобными, с ровной подстриженной кроной, листочек к листочку, будь то берёзки или клёны, иголка к иголке – у сосен и елей, приятного голубого или зелёного цвета. Они представлялись совершенно одинаковыми по высоте, пышности и, наверное, даже по количеству веток на них, рассаженные на одном расстоянии друг от друга, будто кто-то его вымерил. Всё выглядело аккуратно и привлекательно, точно его обитатели приглашали людей поселиться в Городе уже насовсем, ни о чём не думая, не заботясь, жить именно здесь, позабыв проблемы, сомнения и страх, обыкновенно присутствующие в реальности.

Но оставаться тут надолго было совершенно неприемлемо, опасно для жизни, и даже более того – абсолютно смертельно, хотя такое предположение ничем естественно не обосновывалось. Откуда это стало известно? Просто люди знали именно такое положение вещей, хотя в точности ни один человек, конечно, не догадывался, что именно происходит в Городе в действительности, когда солнце завершает свой путь по небосводу и опускается вниз, погружается всем диском в некую невидимую, неизвестную область пространства. Никто и никогда отсюда просто не возвращался назад, пробыв больше положенного времени. Встретить же кого-нибудь из оставшихся – вновь прибывшим не случалось. Поиски также не давали положительных результатов. Как ни странно, но такие смельчаки всё же находились, которые намеренно не хотели перемещаться обратно, возможно устав бороться с неизбежностью или предавшись безрассудно страсти исследования неизвестного, неведомого, совершенно непостижимого для них течения жизни.

Даже солнце в Городе выглядело по-другому, приветливо окутывало, обволакивало своими лучами ультрафиолета, тёплыми, чуть припекающими так, что становилось уютно, комфортно; нисколько не обжигало и в то же время не давало замёрзнуть. Оно было очень маленькое и слишком уж яркое, просто ослепительно-жёлтое, такое, что если взглянуть на него хотя бы на несколько секунд – оставляло тёмное пятно перед глазами, мешающее различать окружающие предметы как должно. Небо же, на удивление, предстало в приятных светло-голубых тонах, с чуть проступающими на нём сгустками белого чистого цвета, похожими на большие куски плотного лесного тумана, какой стоял лишь над неухоженными лесными болотами. Они будто взмыли высоко вверх, превратившись там во что-то лёгкое и завораживающее. Такие облака различных форм и объёмов, ни один не равный другому, медленно, практически незаметно для глаз, плыли в небе гигантскими хлопьями. Смотрелось это необычайно впечатляюще, тем самым вовлекало наблюдателей в свой бесконечно продолжающийся процесс. Возможно, здесь существовал уже другой мир, не известный привычной обыденности, недосягаемый и призрачный для простых людей. Он виделся отдалённым проявлением будущего, неким подобием рая на Земле, своеобразным садом Адама и Евы, доступный лишь избранным его представителям.

Очнувшись на скамейке в парке, я сидел, слегка откинувшись на изогнутую её спинку. Начиналось утро, и уже заметно посветлело вокруг, как обычно бывает, когда перемещаешься сюда, оказываешься в самом начале, будто рождаешься заново. Приходилось переживать все события снова и снова, хотя каждый день в Городе будет безусловно-другим и, конечно же, не похожим на предыдущий. Гробовая тишина наполняла всё то, что в данный момент меня окружало. Но постепенно, с приходом нового дня звуки становились более отчётливыми и узнаваемыми, словно кто-то выстраивал в голове нужные частотные характеристики на их восприятие. Предметы начинали приобретать вполне реальные очертания, отстранялись от неясных и расплывчатых пятен, принимая положенную им резкость и образность, понятную и привычную всем в настоящей действительности без исключения.

Рюкзак валялся рядом, около скамейки, совершенно разодранный. Он был безнадёжно испорчен, сделавшись непригодным для пользования, своим видом напоминая о недавнем нападении хищника. Необходимо было доставать новый, хотя в Городе это не составляло большого труда – взять в магазине ту или иную нужную вещь. Попутчика же моего рядом не оказалось, как, впрочем, и термоса с чудодейственным отваром. Вероятно, тот с его помощью восстановил положенные ему силы и ушёл по каким-нибудь неотложным делам, прихватив с собой и мой источник живительной энергии. Однако не буду говорить того, чего не знаю сам. Зверя вполне могло выбросить в другом районе Города, если брать во внимание скоростное движение электропоездов, хотя мы и сидели во время перехода на соседних сидениях. Такие моменты очень часто случались в реальности, доставляя массу неудобств людям, и многим, разумеется, это не нравилось, особенно тем, кто путешествовал группой.

Спустя некоторое время я огляделся по сторонам и понял, что нахожусь здесь совершенно один, и невозможно было даже определить: в каком именно месте. Этот парк представлялся мне незнакомым и крайне недружелюбным. Но долго ждать не пришлось, и, по обыкновению, я услышал звуки чуть различимых, но легко узнаваемых шагов, как наждачной бумагой шаркающих по сухому асфальту, становившихся по мере приближения громче, резче и отчётливее. Наконец вдалеке прорисовался знакомый силуэт человека, совсем немолодого, невысокого роста, щуплого на вид, имеющего привычку прихрамывать на одну ногу, ступать, будто подпрыгивать с каждым последующим шагом. Он подходил всё ближе, и я уже решительно приготовился к его едким замечаниям, не вполне обоснованным претензиям, пускай даже на самом деле это было несерьёзно, шутливо и наиграно. Однако неподготовленному человеку пришлось бы несладко и очень обидно выслушивать подобное, воспринимать такой его своеобразный юмор.

Уж не знаю, каким образом он узнавал время и особенно место моего очередного прибытия, да ещё и успевал перемещаться туда, но всегда по непонятным причинам встречал меня именно он и никто другой. Возможно, здесь скрывалась какая-то тайна, которую он не хотел мне открывать, даже теперь, хотя я у него об этом и спрашивал, и не один раз. Он же всё время уходил от ответа, ссылаясь на то, что и сам о подобном не имеет ни малейшего понятия или просто-напросто отмалчивался, изображая из себя человека, лишённого всякого здравого мышленья.

Так вот, подошёл он ко мне очень близко, почти вплотную, и, как обычно просверливая меня оценивающим пренебрежительным взглядом, громко и язвительно проворчал:

– А, это опять ты? Ездишь и ездишь, всё тебе мало. Скоро последние запасы из Города вывезешь, ничего не останется.

– Что Вам, жалко? Сами-то сюда как будто не за этим пожаловали, Виктор Павлович? – сразу постарался оправдаться я, давая отпор такому явному давлению своего старого знакомого. Конечно, мы были приятелями, но называть его на «ты», как, к примеру, дядю Колю, просто язык не поворачивался, хотя он и выглядел намного моложе его. Разве что в нём было больше солидности, серьёзности, да и той, пожалуй, необходимой значимости, дающей превосходство и авторитет в глазах других людей.

– Жалко – не то слово! Мне ничего здесь не нужно, в отличие от тебя, – продолжал он тем временем, одёргивая серенькую потрёпанную ветровку, ухватившись снизу за неё обеими руками и прогибаясь назад всем телом по привычке. – Я езжу сюда лишь за тем, чтобы просто прилично пообедать в столовой, и не наживаюсь на таких вещах, как ты, снабженец хренов! Совесть надо хоть немного иметь.

Я лишь нахмурился в ответ на его замечания, не принимая их, однако, близко к сердцу. Виктор Павлович же улыбнулся, чуть заметно, уголком рта, одновременно хитро прищурившись маленькими глазками. Казалось, что ему было довольно приятно выводить людей из душевного равновесия, тем самым вызывать их на некую откровенность, должно быть, понятную только ему.

– Ну как?! Отошёл от своего пойла, или отвара – так вы его называете? Насопётесь, зальёте шары, а потом и рассказываете разные небылицы про Город, – говорил он, осматривая попутно пространство вокруг в поисках термоса, однако само собой его не обнаружив, начал придираться уже к попавшемуся на глаза мешку-рюкзаку, или, точнее, к тому, что от него осталось.

«До чего же всё-таки мерзопакостен этот человек, – думал я, между тем пропуская его слова мимо ушей. – Нельзя же так. Ладно я промолчу, но другой давно бы отреагировал на это соответствующим образом. Хотя он несомненно прав. Что бы я тут делал без его-то чётких указаний?»

Закончив свои порицания, Виктор Павлович наконец успокоился, смягчился, получив, видимо, желаемое удовлетворение от высказанного.

– Пойдём тогда уже позавтракаем для начала, здесь недалеко кафе есть. Можно покушать довольно сносно. Большой выбор различных блюд и напитков там предлагают. Точно говорю! – он протянул руку вперёд, чтобы помочь мне подняться. – По пути рюкзак тебе новый возьмём, а то как ты без него будешь? Согласен?

– Конечно, куда я денусь, – обречённо вздохнул я, вставая со скамейки на ноги.

Мы двинулись в путь, вышли из густого зелёного парка на улицу. Ощущения у меня были ещё неприятные: кружилась голова, и почему-то сильно болела грудь, но после десяти минут хорошей прогулки по свежему воздуху – всё прошло. Я почувствовал себя значительно лучше. Захотелось действительно чего-нибудь положить в рот, подкрепиться как следует, по-настоящему, основательно, и первым, и вторым блюдом, пускай даже и местным. Уж не знаю, чем нравилась моему знакомому такая городская еда, ведь пища, приготовленная дома, кажется гораздо вкуснее и питательней столовской, хотя, конечно, не скажу, чтобы она была несъедобной совсем. Не спорю: нечто притягательное в ней всё же присутствовало, но есть её постоянно, ездить сюда каждый день, чтобы просто пообедать, выглядело совсем полной нелепостью. Подобные ведь мероприятия являлись отнюдь не безопасными. Однако, наверное, дело каждого – рисковать или нет собственным здоровьем.

Улица, на которой мы находились, была достаточно широкая. Наверняка, она была чрезвычайно значима для обеспечения Города. Мимо неслись автомобили, но разглядеть тех, кто находился внутри, не представлялось возможным – стёкла машин были тёмными и не пропускали свет. Чуть помедленнее ехали автобусы и троллейбусы, как обычно, совершенно пустые. Только изредка в них можно было наблюдать кого-нибудь из пассажиров. И совсем уже не торопясь, по узким линейным путям тащились трамваи. Лязгая стальными колёсами, они переходили с одной шпалы на другую, слегка перестукивались по ходу движения, изредка перезванивались при остановках. На боку у некоторых красовались остроумные надписи: «Мы режем железобетонные плиты, как масло», «Не старьё, а раритет», либо совсем непонятные: «Горящие путёвки на Европу», ну и так далее… Простых же людей, прохожих или таких же экспедиторов, как я, на улицах встретить никогда не удавалось, ни во время моих одиночных шараханий по Городу, ни в периоды целенаправленных путешествий под руководством всезнающего Виктора Павловича. Они словно куда-то пропадали совсем, прятались по закоулкам, лишь бы только не попасться мне на глаза. Удивительно, что и все остальные экспедиторы в посёлке рассказывали то же самое, но уже про себя.

Вскоре мы очутились возле магазина «Спорттовары», и Виктор Павлович, мягко подтолкнув меня ко входу в него, произнёс:

– Иди, выбирай себе амуницию, я тебя здесь подожду.

Я вошёл туда и мгновенно вышел обратно, взяв первый попавшийся под руку рюкзак, а также новый термос и зачем-то ещё металлическую фляжку тёмно-зелёного цвета в обмотке из плотной хлопчатобумажной ткани, которую сразу повесил на ремень сзади.

– Управился уже! Быстро же ты соображаешь, опыт есть, – шутливо выкрикнул он, встретив меня возле дверей, выставив вперёд для каких-то целей небольшой, но видимо очень тяжёлый чемодан, который я заметил при нём только сейчас. – Давай-ка, Андрей, в самом деле, помоги мне. А то он, проклятый, мне уже все руки отдавил.

Ни слова не говоря, я ухватился за шероховатую ручку этого чемоданчика. Тот оказался изготовленным из тёмного пластика, с плотными металлическими скобами по краям, и был действительно просто неподъёмным.

«Кирпичей он туда наложил, что ли? – подумалось мне ненароком. – Обязан я тащить его барахло?» Вслух же я не проронил ни слова больше из-за осознания того, что подобные действия были далеко не от праздной безмятежности. Да и в глазах Виктора Павловича читалась некоторая таинственность, которой ранее, в прошлые моменты моего приезда в Город, не наблюдалось. Чемоданчик этот, возможно, был особенно важным, тем более что встречал меня мой знакомый явно без такого предмета в руках, насколько мне не изменяет память, конечно. Откуда он его взял, пока я находился в магазине, оставалось загадкой.

Пройдя ещё немного вдоль улицы, мы свернули в небольшой сквер, в глубине которого возвышалось приличное двухэтажное здание из белого кирпича с нанесённой на нём надписью «Летнее кафе». Приблизившись, я мельком просмотрел весь ассортимент блюд, выставленный при входе, и пришёл в восторг. Он оказался довольно-таки объёмным. Действительно, выбрать было из чего.

Мой проводник приоткрыл двери, словно приглашал меня зайти в помещение первым.

– Проходи, не стесняйся, чувствуй себя как дома, – приговаривал он, следуя за мной буквально по пятам. – Молодым да решительным везде у нас дорога. Вряд ли где встретишь такое гостеприимство.

– Давно местные заведения изучили вдоль и поперёк? – пробовал сыронизировать я с чувством ущемлённого самолюбия. – Весь Город как свои пять пальцев знаете?

Тот что-то пробурчал неразборчивое в ответ, но я уже не стал его переспрашивать, что конкретно он имел в виду, а прошёл сразу внутрь, попал в небольшое подсобное помещение, имеющее в свою очередь две двери, которые располагались друг напротив друга. Одна была с вывеской «Магазин». Другая же вообще не имела никакой опознавательной пометки. Вероятно, за этой другой дверью и находилась столовая.

– Поворачивай налево и поднимайся на второй этаж, – с повелительной интонацией в голосе поторапливал меня Виктор Палыч, тихонько идя сзади и толкаясь. – Видишь, какое я тебе заведеньице подобрал. Тут можешь и товар выбрать по вкусу, добра хватает, но сначала позавтракаем. Есть у меня к тебе одно дельце как к опытному сельскому жителю. Уж поверь: ты будешь крайне заинтересован.

Он говорил это слишком таинственно, не так, как в обычные дни моего приезда, что меня очень удивило и одновременно насторожило, хотя подобное я вполне предвидел. Решив уточнить его намерения, я уже было открыл рот, чтобы переспросить, но вовремя остановился. Ведь это у него ко мне дело имеется, так что пускай он и продолжает дальше. Никуда Палыч, в принципе, не денется, расскажет всё как есть, а если уж не захочет отвечать, то, зная его характер, информацию никакими силами невозможно будет из него вытянуть, как ни старайся.

Поднявшись по крутым узким лестницам наверх, оборудованным для безопасности прочными деревянными перилами, миновав по ходу и промежуточную площадку между ними, мы очутились в обеденном зале среднего размера, с кафельной плиткой на полу и мраморной крошкой на стенах. Потолок был довольно высоким, сделанным в виде нескольких небольших полусфер, таких же белоснежных и ярких, как и все находившиеся здесь предметы. Окружение буквально поражало необычной, ослепляющей белизной.

Как и везде, в зале стояла подозрительная чистота. Не было ни пылинки, ни соринки, ни какого иного мусора, не говоря уже о других безобразиях. Чем всегда мне нравился Город, так именно этим великолепным свойством. Как и во всех заведениях, где, собственно, я был, так и на улицах, в парках и скверах, везде, где только возможно, наблюдалась аналогичная ситуация. Кто же здесь всегда убирает и расставляет предметы по своим местам? Ведь не может всё происходить само собой как по волшебству. Хотя нет, имелся в столовой один неряшливый столик, до которого ещё не успели добраться невидимые сервировщики. До нас уже позавтракали: были сдвинуты стулья, на столе стояла грязная посуда с недоеденной пищей, с какой-то неприятно растёкшейся жидкостью, естественно, пробежавшей и на пол.

Мы выбрали место поближе к окну и, оставив на стульях свои вещи, направились к кабинке заказов напротив. Чудеса – чудесами, но ещё и обслуживать нас здесь никто не собирался. Остановившись перед ней, мы начали внимательно изучать меню.

– Ты чего бы съел? – хитро поинтересовался Виктор Павлович. – Видишь, для простого завтрака очень даже шикарно.

И действительно, тут подавалось два десятка только одних салатов, не говоря уже об иных закусках и десертах, как холодных, так и горячих, различных напитков и прочих излишеств. Такое изобилие в самом деле редко где увидишь.

– Ну, давай, выбирай поскорее. Лично я уже определился, – нервно сказал он, заходя внутрь.

После того как Виктор Павлович вышел, зашёл в кабинку и я, предварительно запомнив только три наименования: какого-то крабового салата с кукурузой, апельсинового сока и порцию хлеба. «Пока хватит, наверное, дальше будет видно», – подумал я и набрал их номера на клавиатуре специально предназначенного на то аппарата, дожидаясь, покуда те не торопясь появятся на прилавке. Удивительно, но сначала показались тарелка и стакан, возникнув буквально из пустоты, а только уже затем находящееся в них содержимое – салат и сок. В последнюю очередь высветился нарезанный кусочками хлеб, лежащий на салфетке из тонкой прозрачной бумаги, а также пластмассовая вилка, есть которой было невозможно в силу её непрочной конструкции. Составив пищу на поднос, я вернулся обратно к столику, возле которого находился Виктор Павлович, раскладывающий свои тарелки по всей его площади, сам аккуратненько присаживающийся возле на стул.

– Итак, – начал он, подождав, пока я последую его примеру. – Как ты смотришь на то, что я раскрою тебе глаза на некоторые вещи, относительно которых ты имеешь весьма отдалённое и неправильное представление?

Я вопросительно глянул на него, попытавшись определить, что уж такого необычного он может мне сообщить, чего я не знаю, но всё-таки из уважения изобразил удивление и заинтересованность.

– Дело в том, что нам понадобился шиповник, так он, кажется, называется. Вернее, его корни, и в довольно большом количестве, – продолжал говорить он, растягивая слова. – Вы их завариваете как чай для возбуждения организма и снятия различных неприятных осложнений после перехода.

– А вы разве их не используете, чтобы приходить сюда? – спросил я его уже настороженно. – Ведь это ж природная защита от болезни!

– Ну, как бы тебе сказать? – тут Виктор Палыч лукаво улыбнулся. – Вообще-то я ниоткуда не прихожу, не перемещаюсь с места на место, как говорил тебе ранее. Это странно слышать, но я просто живу здесь, в Городе. Шиповник, в каком смысле вы его знаете, тут просто не нужен. Не спорю, он довольно ценный продукт, но Город и так даёт нам все необходимые средства, всё, что нужно для существования, и даже более. В некотором роде он и защищает нас от многих неприятных вещей, которые происходят за его пределами. Вот, Андрей, понимай это как хочешь.

Я просто замер в оцепенении: такое впечатление произвели на меня слова его. Наверное, на меня было жалко смотреть, если судить по издевательскому взгляду моего же собственного собеседника.

– Но как же так?.. – постарался что-либо произнести я в ответ, после затянувшегося молчания. – Изволите шутить, Виктор Павлович, или это происходит со мною на самом деле?

– Нет, я не шучу, а говорю как есть. Таким серьёзным я никогда с тобою не был. Если не веришь, то можешь остаться в Городе подольше и убедиться, что ничего страшного с тобой не произойдёт. Увидишь собственными глазами, что опасаться нечего. Но я не за тем затеял этот разговор. Дело очень простое. Вы нам нужны как поставщики этих самых кореньев, а мы, в свою очередь, дадим вам оружие для борьбы с паразитами, и довольно эффективное оружие. Пробный экземпляр я вручу тебе прямо сейчас, только уж, пожалуйста, там, в посёлке, не поубивайте друг друга.

– С ума можно сойти, Виктор Павлович! И Вы всё время молчали, скрывая от меня такую тайну?! Разве ж так делается? – негодующе возмутился я. – И как вы тут живёте?

– Да так и живём помаленьку. А ты думал, что я тебе сразу всё рассказывать буду, да ещё и покажу в придачу? Ишь какой шустрый выискался! Кто ты такой, чтобы информировать тебя и сообщать, как оно всё устроено на самом-то деле. Между прочим, я не один здесь живу. Значит, не было крайней необходимости. Да и вообще, что с тобой разговаривать! Берёшься за дело или нет?!

– Мне нужно ещё посмотреть, что вы там предлагаете, – уже более умеренным тоном пробормотал я, тем не менее, совершенно ничего не понимая. – Вдруг какую-нибудь ерунду подсунете, с которой стыдно будет домой возвращаться. Кто же Вас знает? Теперь я уже ничему не удивлюсь.

– Ладно, не обижайся. Покушай хоть для начала, а то будешь потом говорить, что даже тебя и не накормил. О вас же заботишься. Зачем вам эти знания? Живите спокойно, покуда имеются такие возможности. И кто бы спасибо сказал – так не дождёшься. Между прочим, я тоже ничего не ел, ещё со вчерашнего вечера, и желал бы спокойно перекусить в тишине, не обременённый никакими расспросами. Надеюсь, ты меня понимаешь?

Всё горело во мне от нетерпения. Виктор Павлович уж знает как заинтриговать. В этом и заключается вся его подлая, мерзопакостная сущность. Ничего напрямую не скажет – приходится самому додумываться. Поломай, мол, голову, поскрипи мозгами, пока я над тобой издеваюсь. Вот и сейчас сидит, наверное, тихонечко посмеивается надо мной.

Чтобы как-нибудь пережить обиду, я принялся за еду. Салат мне такой раньше не попадался. Он оказался довольно необычным, хотя, конечно, я совсем не знал, что представляют собой крабы, но раз он так назывался, значит, их вкус я уже, наверное, попробовал. Чуть позже я отправился за известными мне копчёными рёбрышками барана в гречневой каше со специями, запил всё это апельсиновым соком и стал дожидаться Виктора Павловича, пока тот не завершит свою трапезу. Он же, как нарочно, ел довольно медленно, тянул время, несколько раз уходил к кабинке, чтобы заказать себе всё новые и новые блюда. Я думал – это никогда не кончится, но Палыч, наконец, отложил в сторону последнюю испорченную им салфетку, вытерев предварительно ею губы, и, прекращая мои терзания, негромко сказал:

– Чего же ты мучаешься, страдаешь? Вот он стоит у тебя под ногами. Открой чемодан да загляни внутрь…

Глава 8. Испытание

Андрея прервал на полуслове тихий стук в дверь, едва различимый, раздавшийся откуда-то снизу, будто он исходил из глубины подвала или какого-либо иного сооружения, расположенного глубоко под землёй. Позже, спустя некоторое время, он повторился, но уже значительно громче, дребезжащий и пугающий, донёсшийся на этот раз со стороны окна. Все замерли в ожидании продолжения, боясь пошевелиться или издать любой малейший звук. Возможно, их разговоры были кем-то услышаны снаружи, привлекли внимание непрошенных гостей.

Настойчивый стук не прекращался, но разглядеть просившихся внутрь друзья не могли. Окно промёрзло до такой степени, что на нём не оставалось и кусочка свободного места. Оно было испещрено мелкими кристалликами белого инея, необычайно красивого и загадочного явления, появляющегося на границах резких перепадов температур в виде причудливых ледяных узоров, напоминающих собою замысловатые деревья и кустарники, с ветками и листьями на них, каждый раз по-новому изображённые неведомым художником. Вероятно, существовал какой-то закон, которому подчинялся весь растительный мир, наполняющий землю, определяющий его возникновение и развитие, образующий некую неделимую связь с этим представленным здесь творчеством.

– Откройте, это я – Оксана, – сказала Оксана, голос которой узнать было несложно по характерным только для неё интонациям. Произнесла она это негромко, чуть слышно для присутствующих в баре людей, словно находилась в каком-то расстроенном или подавленном состоянии. – Я пришла одна, не волнуйтесь. Пустите меня, а то я уже замёрзла.