Любимая серая мышка

Глава 3

– Колись, давай! – требует от меня подруга, когда мы встречаемся с ней после работы в нашем любимом кафе. Частенько проводим здесь вечера, когда не надо спешить домой. Здесь готовят вкуснейшее какао и пекут потрясающие булочки, а людей никогда не бывает много. Небольшое и очень уютное, это местечко прямо-таки располагает к задушевным разговорам.

– О чем ты? – я делаю вид, что не понимаю, но обмануть Ларку не стоит и пытаться.

– Не о чем, а о ком, – подчеркивает она. Ерзает на стуле и зачем-то потирает ладони, смущая меня с откровенным любопытством. – Маш, ну, не томи! Мне же жуть, как интересно!

Я молчу, рассматривая, как тают в сливочно-шоколадной пенке крошечные кубики маршмеллоу. Что ей рассказать? Какой дурой я оказалась, насыпав шефу в кофе соду вместо сахара?

Но Лариса – моя лучшая подруга, и поделиться сжирающими меня переживаниями больше не с кем. Тем более, что ей давно все известно. Она была первой, кто узнал о моих чувствах к сыну нашей учительницы. И кто хранил вместе со мной эту тайну все прошедшие годы. И, конечно же, знает, как я мечтала получить эту должность. И как волновалась перед первым рабочим днем. Не поделиться печальными подробностями было бы просто нечестно.

Ларка выслушивает, с каждой новой фразой все шире раскрывая глаза, а потом начинает смеяться. Звонко и весело, даже не пытаясь сдержаться. А когда я дуюсь, обиженно глядя на нее, качает головой.

– Ну, перестань, я же не со зла. Просто это действительно смешно! И я не знаю больше ни одного человека, который мог бы такое учудить.

– Ага, обхохочешься, – бурчу я в ответ. – Мне вообще-то страшно стало. А если бы я отравила его?

– Да ничего бы с ним не случилось! – тоном знатока уверяет Лариса, словно каждый день только и делает, что угощает знакомых кофе с внушительной порцией соды. – Крепкий, здоровый мужик, что ему будет? И потом, некоторые специально добавляют в кофе щепотку соды, там как-то при этом кислотность меняется. В лучшую сторону. И желудок после такого кофе не болит.

– У меня-то не щепотка была. Вернее, у него, – вздыхаю я и хмурюсь, заново переживая события прошедшего рабочего дня. – Могу себе представить, что он теперь думает обо мне!

– Зато ему с тобой никогда не будет скучно! – выдвигает подруга новый аргумент в утешение. И внезапно замирает, уставившись на мои руки.

– Маш?

До меня не сразу доходит, в чем дело. Лишь когда я вижу, куда именно она смотрит, понимаю, что Ларка заметила красные пятна на моем запястье, оставленные пальцами Лавроненко. Тяну вниз рукав, но поздно: она уже все успела разглядеть.

– Это то, что я думаю? – Кравцова приоткрывает рот и смотрит на меня сначала с ужасом, а потом ему на смену приходит что-то, очень сильно похожее на восхищение. – Машка, неужели вы…? Так сразу? Вот это мужик!

– С ума сошла? – ужасаюсь я, не веря, что слышу подобную дикость от собственной подруги. – Он ведь думает, что сегодня увидел меня впервые в жизни. А настоящие мужчины не набрасываются на незнакомых женщин.

– А если незнакомые женщины очень даже не против… познакомиться поближе? – хитро щурится Лариса. – Намного, намного ближе? Мм? Ты не попробовала ему об этом намекнуть?

На самом деле она только на словах такая смелая, а в реальности сбежала бы от шефа еще быстрее меня, если бы случилось что-то подобное. Мы, наверное, потому и сдружились, что на многие вещи смотрим похоже. И на отношения, в том числе.

Ларка, как и я, мечтает о настоящем принце. Только вот я принца встретила давным-давно, хоть он сам пока об этом и не знает. А подруга все перебирает варианты, надеясь, что следующий окажется лучше предыдущего. Но и она первой бы не призналась мужчине в своих чувствах.

– Перестань, – прошу ее и все-таки прячу отпечатки мужских пальцев под рукавом блузки. – Он не такой, и я не собираюсь ни на что намекать. Инициатива не от меня должна исходить, и ты это прекрасно знаешь.

Ларка понимающе вздыхает, но тут же пристает ко мне с новым вопросом:

– А какой, Маш? Ну, расскажи мне! Я не представляю, каково это: любить такого взрослого мужика. Насколько он старше тебя?

– На двенадцать лет, восемь месяцев и шесть дней, – тут же без запинки отвечаю я, и глаза моей подруги снова становятся размером с блюдца.

– Ты что, даже дни считаешь? Вот это угораздило тебя, мать… Не думала, что все так серьезно.

Сейчас она немножко лукавит. Как же, не думала, когда мы много-много раз говорили об этом… Лариса прекрасно знает, как глубоко я влипла, вот только время от времени пытается разубедить меня. И даже иногда пробует познакомить с кем-то, заманив на одну из тех вечеринок, где бывает сама. Но какой в этом смысл, если в моем сердце есть место только одному-единственному человеку?

Я допиваю какао и чувствую, что напряжение первого рабочего дня постепенно отступает. Да, случился казус, но все ведь обошлось! А в следующий раз я ни за что не допущу никаких глупостей. И действительно стану самой незаменимой сотрудницей. Мне бы только узнать о нем побольше… Той информации, что успела рассказать Наташа о вкусах шефа, крайне мало.

– О чем задумалась? – спрашивает Лара, расправляясь с аппетитным пирожным, украшенным взбитыми сливками. Уже третьим по счету. Везет ей, может есть, сколько угодно – и никаких последствий. Мне же больше одного нельзя, иначе очень быстро наберу лишние сантиметры и килограммы. А это совсем некстати. Я понятия не имею, какие именно девушки нравятся моему начальнику, но рисковать, поправляясь, совершенно не хочу.

– О том, как мало я о нем знаю, – грустно признаюсь подруге. Я пыталась искать его в соцсетях, чтобы выведать оттуда хоть какую-то информацию, но Лавроненко нет ни в одной из них. И хотя это и делает его еще загадочнее и привлекательнее в моих глазах, но нисколечко не облегчает задачу узнать получше.

– А поговорить с Капитолиной Сергеевной не хочешь? – задумчиво интересуется Лариса. – Она наверняка сможет рассказать тебе какие-то секреты. Ну, про любимое блюдо, например, или, наоборот, что он терпеть не может.

– Не знаю, – пожимаю плечами, не решаясь признаться, что и сама думала об этом. Но ведь здесь надо быть крайне осторожной, чтобы мать Алексея ничего не заподозрила. А я не уверена, что смогу.

– Мне кажется, отличная идея, – внезапно оживляется Лара, и я начинаю жалеть, что вообще затеяла этот разговор. Теперь от нее не отвертишься. Так и есть: подруга отставляет блюдце с недоеденным пирожным и смотрит на витрину, где выставлено еще множество вкусностей. – Давай прямо сейчас к ней поедем. Купим торт – и вперед. А чего тянуть?

– Маша, я даже слушать не хочу никаких возражений, – Капитолина Сергеевна добавляет чая в мою чашку. – Ты в зеркало себя давно видела? Худеть до такой степени попросту неприлично.

О да, спорить действительно бесполезно. Моя строгая учительница лучше всех знает, что прилично, а что нет. Она еще в школе ругалась, если кто-то из девчонок отказывался идти в столовую.

– Нельзя истязать себя, – нравоучительно замечает она, придвигая поближе ко мне блюдце с кусочком торта. – Голодная женщина становится злой. И соображает значительно хуже. Тебе же не нужны проблемы на работе? Кстати, как прошел первый день?

– В целом нормально… наверно, – лепечу я что-то невнятное, но не могу же рассказать, как чуть не отравила ее сына. – Вникала во все потихоньку.

– Мне не нравится твой настрой, – хмурится Капитолина Сергеевна. – Нормально – это очень неопределенное понятие. Оно совершенно ничего не выражает. Нужно учиться формулировать свои мысли и ощущения более конкретно. Итак, твой начальник остался доволен?

Вряд ли. Даже наверняка нет. Но я не представляю, как признаться в этом ей – его матери. И пока перебираю в голове всевозможные фразы, пытаясь найти хотя бы одну, мало-мальски подходящую, мне на помощь приходит Лариса.

– Капитолина Сергеевна, а может быть, вы расскажете что-то про Алексея? Ну, например, его особенности, пристрастия. Что он любит, или, наоборот, что ему сильно не нравится. Маше тогда будет проще адаптироваться на новом месте.

Зачем же так прямо? Я едва сдерживаюсь, чтобы не заехать подруге локтем в бок, заставляя замолчать. Она и так уже сказала слишком много. И если не остановится, скоро выболтает все мои секреты. С благими намерениями, конечно, но вряд ли от этого станет легче.

– Девушки, а почему вы решили, что должно быть проще? Это совершенно неправильная трактовка слов Льва Николаевича о том, что величайшие вещи всегда просты. Толстой говорил о другом, и мне крайне неприятно осознавать, что этот материал вы не усвоили. Мы проходили его в 10-м классе! У вас было достаточно времени, чтобы все обдумать!

Мысленно закатываю глаза и все-таки щипаю под столом подругу. Кто ее только за язык тянул? Сейчас последует целая лекция о том, как опасно жить с таким настроем. Я уважаю Капитолину Сергеевну, но совсем не готова выслушивать что-то подобное.

– Нет-нет, конечно же, Лариса совсем не то имела в виду, – я еще надеюсь что-то исправить, но женщина строго замечает:

– И потом, Маша, я же предупреждала, что соблазнять моего сына помогать тебе не стану. Поэтому можешь не утруждаться, выведывая информацию.

Кусочек торта, который я все же отправила в рот, тут же встает поперек горла, и я начинаю кашлять, одновременно мучительно краснея. Зачем мы только приехали сюда? Вот чувствовало же мое сердце, что ничего хорошего из этой идеи не выйдет!

Но на этом мои испытания не заканчиваются. Я не сразу справляюсь с кашлем и пропускаю все другие звуки. И не слышу, как открывается входная дверь. Хотя, если бы и слышала, вряд ли бы успела сбежать. Только и остается, как, делая ртом судорожные глотки и все еще пытаясь восстановить дыхание, смотреть на входящего в комнату мужчину. И отчаянно желать прямо сейчас провалиться сквозь землю.

Глава 4

Надо отдать Лавроненко должное: свое удивление по поводу моего присутствия в доме матери у него прекрасно получается скрыть. На лице лишь на короткое время мелькает недоуменное и слегка растерянное выражение. Но тут же исчезает.

– Мама, – он склоняется к матери, легко касаясь губами ее щеки, а затем сдержанно кивает нам с Ларкой. – Добрый вечер.

– Здравствуй, дорогой. Ты как раз к чаю, – женщина выглядит настолько довольной, будто встречает сына после долгой-долгой разлуки. А я только сейчас замечаю на столе еще одну чашку. Капитолина Сергеевна что, заранее знала, что он приедет? И даже не намекнула на это? Хотя с чего бы ей нас предупреждать? Это мы с Ларисой явились без приглашения, а Алексей – ее сын. И совершенно логично, что он приезжает навестить мать… как бы я ни тяготилась его обществом.

– Я принесу чайник, – поднимается учительница, и улыбка на ее лице делается строже. – А ты не забудь вымыть руки.

– Забавно, – шепчет мне Лариса, едва мы остаемся в комнате одни. – Она его до старости поучать будет? Смешно, знает же, что взрослый человек уже. И все равно – «помой ру-у-у-у-ки», – тянет, передразнивая, и у нее выходит так похоже, что я невольно смеюсь. А Ларка тем временем продолжает. – Я тебя теперь понимаю, – и мечтательно закатывает глаза. Сама бы не отказалась поработать у такого шефа. И от всего остального тоже не отказалась бы…

– Перестань! – цыкаю на нее. Нашу болтовню вряд ли услышат, но обсуждать Лавроненко за его спиной, особенно когда он так близко, мне неловко. И совсем не хочется разволноваться до такой степени, что это станет заметным.

– А что такое? – продолжает дразнить меня подруга. – Правда ведь шикарный мужчина. Староват немного, но совсем без недостатков быть невозможно.

– Лариса! – выдыхаю я как раз в тот момент, когда шеф и его мать возвращаются в комнату. Капитолина Сергеевна наливает чай, а я же тороплюсь расправиться с остатками своего торта. Мне кажется, или действительно в коротком, брошенном на меня взгляде мужчины сквозит раздражение? В любом случае будет лучше, если мы уедем отсюда побыстрее. Но прежде я все же решаю объясниться.

– Алексей Андреевич, простите, мы не хотели мешать вашему общению с мамой. Заехали с подругой навестить учительницу.

Он слегка приподнимает бровь.

– Вы учились у Капитолины Сергеевны? Вот как?

Раньше, чем я успеваю ответить, звучит возмущенный голос его матери.

– Алексей, как можно? Тебе же только 34, когнитивные нарушения в твоем возрасте – это очень плохой показатель. Ты должен обязательно проконсультироваться со специалистом.

– Мама, о чем ты? – он хмурится. – Какие нарушения? Я прекрасно себя чувствую.

– Не думаю, что провалы в памяти подходят под определение «прекрасно».

– Какие еще провалы? – он изумляется еще больше, а вместе с ним – и мы с Ларкой, не понимая, о чем идет речь. Почему женщина решила обсуждать такие вещи в нашем присутствии?

– Ты не помнишь, что вы знакомы! – поясняет Капитолина Сергеевна, глядя на сына со смесью волнения и укора.

– Конечно, знакомы, – подтверждает тот. – Ты же сама уговорила меня взять Марию на работу. Сегодня был ее первый рабочий день. Разумеется, мы виделись в офисе.

– Алексей, ты меня пугаешь! – на лице учительницы и правда появляется отчетливо-испуганное выражение. – Я в свои семьдесят лет лишена подобных проблем. Какой образ жизни ты ведешь, что он настолько пагубно сказывается на твоей памяти?

– Так, – Лавроненко поднимается из-за стола и начинает вышагивать по комнате, глядя то на меня и еще больше хмурясь при этом, то на мать, выискивая на ее лице разъяснения. – Ты сейчас пытаешься донести до меня что-то, о чем я забыл? Что-то важное, раз это тебя настолько шокирует?

– Сын, критерии важности могут быть весьма относительны и меняться в зависимости от жизненных обстоятельств. Но не помнить в принципе очевидных вещей в твои годы – это серьезный повод забить тревогу.

– И что же я не помню?

– Не что, а кого, – с выражением священного ужаса на лице подчеркивает его мать и указывает на меня. – Эту милую девушку. Вы ведь уже общались с ней в нашем доме. В достаточно теплой и тесной обстановке.

Сидящая рядом Ларка начинает кашлять, давясь с трудом сдерживаемым смехом, а я чувствую, что краснею. Не только щеки, как обычно, но и все лицо, и даже уши начинают гореть. Это что, он мысленно кроет меня, на чем свет стоит?

– Мы, пожалуй, пойдем, Капитолина Сергеевна, – выдавливаю ставшим внезапно писклявым до безобразия голосом. Будто и не своим вовсе. Толкаю подругу в бок и поднимаюсь сама. Наверняка будет лучше, если дальнейшие рассуждения о когнитивных нарушениях они продолжат без нас. А то чует мое сердце, завтрашний рабочий день точно станет для меня последним.

– Да-да, поздно уже, – поддакивает понимающая Лариса, и мы обе, как сговорившись, кидаемся в коридор, почти синхронно натягивая на себя куртки.

А из гостиной доносится грозный голос учительницы:

– Алексей, ты же не позволишь девушкам добираться домой самостоятельно? Это небезопасно! Удивительно, почему я должна говорить тебе такие очевидные вещи!

Предательница Лариса сливается, едва мы оказываемся на улице. Улыбается медовой улыбкой. Вот только не мне – Лавроненко.

– Алексей Андреевич, меня подвозить не надо: я живу на соседней улице. А вот Маше топать три квартала. Трамваи в это время уже плохо ходят, так что ваша помощь будет очень кстати, – и, чмокнув меня в щеку, подмигивает и направляется в сторону своего дома.

Хочется запустить ей что-нибудь вслед. Как она могла так меня подставить? Это же выглядит, как будто…

– Я тоже сама доберусь… Прогуляюсь перед сном, воздухом подышу, – начинаю лепетать, видя, что перспектива прокатиться со мной шефа нисколько не радует. Но он тут же прерывает меня.

– Садитесь в машину! – приказывает сухо и отрывисто и смотрит так сурово, что возражать дальше я не решаюсь.

Забираюсь в салон, жалея, что вообще повелась на Ларкину идею. Вот чувствовало мое сердце, что ничего хорошего из нее не выйдет! Не заявись мы к Капитолине Сергеевне со своими расспросами, не было бы сейчас этой неудобной ситуации.

– Мы действительно встречались раньше? – заводя машину, спрашивает Лавроненко. А смотрит не на меня – прямо перед собой, на дорогу. И хотя я понимаю, что во время движения невозможно общаться иначе, все равно напрягаюсь. Я ведь и так на нервах.

– Да, но вы не должны беспокоиться по этому поводу, – и, понимая, как двусмысленно могут звучать мои слова, тут же поясняю: – То есть я хочу сказать, что никаких провалов в памяти у вас нет. Дело совсем в другом.

– И в чем же? – его губы слегка подрагивают, и он все-таки поворачивает голову ко мне, тормозя на светофоре, и окидывает внимательным взглядом. А я не могу понять, что в этом взгляде. Любопытство? Усмешка?

– Вы и не должны помнить. Это ведь было давно. И я сильно изменилась с тех пор. Выросла.

– Правда? – он все-таки ухмыляется. Уголки губ ползут вверх, хотя мужчина изо всех сил старается сдержаться. И я отчетливо читаю в темных глазах: «И вовсе ты не выросла. Такая же маленькая и глупая».

Становится обидно почти до слез, но плакать нельзя. По крайней мере, не здесь и не при нем. Доберусь до дома, а там уже можно расслабиться и нареветься. Устраивать истерики перед шефом – совсем никуда не годится. И я кусаю губу, пытаясь привести себя в чувство.

А его взгляд неожиданно меняется. Становится строже и резче, темнеет, обретая цвет растекшейся за окном ночи. А воздух в салоне как будто густеет, прекращаясь в туго натянутую сеть. Тронь ее – и завибрирует, зазвенит пронзительным звоном.

– Светофор, – шевелю я губами, краем глаза замечая зеленый сигнал. И тихонько выдыхаю, только когда машина трогается, а мой суровый шеф снова смотрит на дорогу. И молчит все оставшееся время до моего дома.

Я веду себя, как мышка, надеясь, что сегодня ничего худшего уже произойти не может. Зря. Мои злоключения не закончились, наоборот, кажется, они только начинаются. Потому что, выходя из машины, я умудряюсь оступиться. Нога подворачивается, простреливая острой болью. Но даже не это самое страшное. Я начинаю падать, а открывший мне дверь Лавроненко, как настоящий джентльмен, не дает этому случиться. И я не приземляюсь на землю, а оказываюсь прижата к твердой мужской груди.

От волнения у меня перехватывает дыхание. Ведь представляла себе подобные сцены бессчетное количество раз. Фантазировала, выдумывала, как и что может произойти. И в любой из этих картинок, нарисованных моим сознанием, Лавроненко становился спасителем. Всегда вовремя приходил на помощь, протягивал руку, произносил нужные слова… Но только в моих мечтах это не было так страшно.

А сейчас… сейчас я жалею, что просто оступилась, а не провалилась сквозь землю. Слишком много неприятностей для одного дня! Ну, какой нормальный начальник станет терпеть секретаршу, которая не только не помогает, но нуждается в том, чтобы ее нянчили?

– Простите, – шепчу еле слышно, потому что подступившее смятение перекрывает горло тугим комком. Пытаюсь встать на ноги, но тут же ойкаю, морщась от боли. Она оказывается куда сильнее, чем вначале. И это пугает еще больше: как я теперь доберусь до квартиры?

А обращенное ко мне лицо Лавроненко напоминает грозовую тучу. «И зачем ты только свалилась на мою голову?» – читаю в черноте его глаз.

– Я не специально, – тороплюсь признаться, хоть и не верю, что эти мои слова существенно облегчат ситуацию. И опять пытаюсь опереться на поврежденную ногу. Совершенно напрасно, потому что болит она ужасно, а держать не хочет совсем.

Мужчина улыбается уголком губ, но глаза остаются серьезными.

– Не делайте резких движений, они вас сейчас противопоказаны.

Почему-то вздыхает и… подхватывает меня на руки.

И тут я совсем забываю, как дышать, потому что о таком и мечтать не могла. Вернее, мечтала, много-много раз, особенно о том, что должно произойти потом. Как я обвиваю его шею руками, смотрю в глаза, которые так близко, как не были еще никогда… А его объятья становятся крепче, губы склоняются к моим губам и…

– Мария, повторяю свой вопрос: какая у вас квартира? Я не против, конечно, подышать свежим воздухом в вашем обществе, но мы уже собрали зрителей. Да и вашу ногу надо осмотреть.

Я только теперь замечаю, что он прав: дежурящие на лавочках у дома бабушки оживились и прекратили делиться друг с другом местными новостями. Все до одной уставились на нас. Не то чтобы меня это сильно смущает, но становиться предметом обсуждения целого двора все же хочется не очень.

– Кто-то есть дома? – уточняет Лавроненко уже в лифте. И теперь наступает моя очередь вздыхать. Родители еще вчера уехали на дачу, а брат давно живет отдельно. Квартира пуста… и что подумает мой шеф, когда узнает об этом? Что я все специально спланировала?

– Никого, – мне ужасно хочется спрятать глаза, но единственный способ сделать это: уткнуться ему в шею. И хотя такой вариант более чем соблазнительный, все же не решаюсь его использовать. Вполне достаточно и того, что уже натворила. Просто рассматриваю суровое лицо, углубившуюся складочку между бровей, поджатые губы. Мужчина прямо-таки источает недовольство, а я все равно млею от его присутствия. Стараюсь дышать как можно тише, по капле втягивая его аромат. Если завтра меня все-таки ждет увольнение, и мы никогда больше не увидимся, то я запомню эти мгновенья, как самые сладкие в жизни.

– Ключ! – требует шеф, остановившись у моей квартиры. Я начинаю ерзать у него на руках, пытаюсь добраться до сумочки, болтающейся где-то сбоку, и мужчина неожиданно что-то цедит сквозь зубы. И заполучив, наконец, ключи, теснее прижимает меня к себе, чтобы удержать, пока орудует с дверью.

Это невероятно! Никогда в жизни не было так стыдно и одновременно так волнительно-сладко. Он как-то умудряется включить свет и только после этого помогает сесть на пуфик у стены. Дышит глубоко и часто, и я запоздало понимаю, что таскать меня на руках – то еще удовольствие. Никогда больше не буду есть ни пирожные, ни торт! Ни кусочка в рот не возьму! Если бы я сегодня вечером не слопала столько, ему хоть немного было бы легче.

– Спасибо! – поднимаю глаза, продолжая сипеть сквозь застрявший в горле ком. – Не знаю, как бы я добиралась сама.

– Прыгали бы на одной ноге, – пожимает он плечами, снова слегка улыбаясь губами, но сохраняя серьезность в глазах. – Правда, это было бы чревато новой травмой. Так что хорошо, что я оказался рядом.

От этих слов становится еще слаще, будто я опять попробовала пирожное, вот только таких вкусных мне раньше не попадалось. И пока я смакую незнакомый и потрясающий вкус, мужчина опускается на корточки передо мной и стягивает с поврежденной ноги туфлю. И так легко и быстро ему это удается, что я чувствую боль лишь на мгновенье. А потом он тянет вверх штанину брюк, обнажая мою щиколотку, и хмурится, рассматривая явно припухшую кожу. Дотрагивается кончиками пальцев, заставляя меня вздрогнуть. И от этого мрачнеет еще сильнее.

– Больно?

Я сглатываю и облизываю пересохшие губы. И не знаю, что сказать. Потому что да, больно, но совсем не это волнует меня сейчас. И куда большую бы вытерпела боль, лишь бы продлить мгновения рядом с ним. Чтобы он дотрагивался вот так: бережно и осторожно, будто лаская. Чтобы чувствовать, как растекается от его прикосновений тепло по телу, смешиваясь с пустившимися в пляс мурашками. Как саднит между ног какой-то незнакомой тяжестью, и хочется сдвинуть их, сжать и хоть немного ослабить это давление. Или, наоборот, усилить, позволяя себя наслаждаться неведомыми прежде ощущениями.

– Нн-е-е-ет… – выдыхаю, ныряя в окутывающий меня жар. Пытаюсь расслабиться, но не могу, завороженно наблюдая, как длинные сильные пальцы исследуют мою ногу. Откровенно любуюсь его руками, отчаянно надеясь, что он не заметит моего восторженного взгляда.