Фельдмаршал в бубенцах
- -
- 100%
- +
Шотландец вздохнул и зашагал к своему посту у парадного входа в переулке. К тоске примешалось отвращение. Как легко сейчас виниться перед Марцино… Мертвых вообще легко любить. Они же больше не язвят, не клянчат взаймы денег, не лезут в драку и вообще не морочат голову. Самое время для дружбы.
Пост в переулке Годелот не любил. Там даже утром было душно. Солнце еще пряталось за изящными изломами крыш, и даже тень здесь казалась липкой и горячей.
Караул был в тягость как никогда. Что бы ни говорил полковник, а Годелот не сомневался, что косвенно причастен к смерти Марцино. Что же будет дальше? Убийца Марцино свободен. Неизвестно, получил ли Пеппо предостережение друга и понял ли, насколько все серьезно. А Годелот снова заперт в этих осточертевших ему хоромах, хотя его уже может ожидать ответная весточка.
Он начал тщательно припоминать свое последнее письмо. Вчера оно казалось ему емким и деловым, а сегодня – сумбурным и истеричным. Оно пестрело паническими «будь осторожен» и сводилось к тому, что тот, кто хотел убить Годелота, убил его однополчанина и сейчас наверняка идет убивать самого Пеппо. Одно заполошное кудахтанье…
Некоторое время шотландец то так, то эдак выворачивал эти неутешительные мысли и вскоре уже был люто зол на себя, на полковника, на Марцино. Мир казался ему отвратительным и несправедливым местом.
* * *Доктор Бениньо читал вслух французский роман. Третья часть препошлейшей, но при этом забавной книги о великане Гаргантюа [1] была привезена только позавчера и очень увлекла герцогиню.
Однако сейчас доктор подозревал, что синьора вот-вот задремлет. Ночью Фонци почти не спала. Но врач невозмутимо продолжал, невольно сам заинтересовавшись живым и злоязыким сюжетом.
Переворачивая страницу, Бениньо поднял глаза и заметил, что герцогиня опустила веки. Он сделал паузу, а Фонци вдруг разомкнула губы:
– Бени… ньо… Отложи… те книгу… – прошелестела больная. Врач встал, склоняясь к хозяйке:
– Я утомил вас, ваше сиятельство? Вам стоит отдохнуть, – произнес он деловито, но герцогиня открыла глаза:
– Нет, Лау… ро, велите подать паланкин.
Врач нахмурился. Лазария очень редко покидала особняк, и одной из причин тому была узость венецианских улиц, по которым даже редкие всадники пробирались не без труда. Но удивляться было бы нелепо.
– Куда вам угодно отправиться, сударыня? – спросил он, стараясь отцедить из голоса недоумение.
– В цер… ковь… – последовал ошеломляющий ответ. – Я хочу… посетить мессу.
– Моя герцогиня, – осторожно начал Бениньо, – ваша домашняя часовня…
– Я знаю, что у меня… есть часовня… – Голос Лазарии зазвучал нетерпеливо, в глазах вспыхнул гнев. – Я пока не выжила… из ума. И да, я знаю, что это лицемерие. Посылать людей на смерть. Потом ехать в цер… ковь. А потом… снова приниматься за прежнее. Но сегодня хоронят… этого солдата… Мар… цино. Мне не по себе.
Герцогиня Фонци никогда не отличалась религиозностью, но врач привык к ее причудам и не позволил себе нахмуриться. Он знал свое дело. Поэтому поклонился синьоре и отправился отдавать многочисленные распоряжения: выезд из дома для Фонци был подобен настоящей экспедиции.
…Готовилась синьора долго. Сначала над ней хлопотал цирюльник, затем Лазарию облачили в подобающее случаю одеяние, кресло свезли на первый этаж по специально предусмотренному на лестнице пандусу, а в холле уже поджидал паланкин и шестеро дюжих носильщиков. Некоторые другие венецианские аристократы держали лошадей и экипажи, но герцогиня предпочитала более маневренные носилки. Гондоле Фонци не доверяла, сознавая, что любая случайность на воде станет для нее роковой.
По давно установленному ритуалу носильщики ловко и умело усадили герцогиню в кресло паланкина, так же слаженно подняли носилки, привычно устроили перекладины на плечах и двинулись к выходу. Бениньо, вооруженный угрожающе позвякивающей сумкой, последовал за процессией.
Процессия вышла из парадных дверей мимо вставшего навытяжку солдата и мерным шагом двинулась по переулку к собору. Бениньо, хмурый и озабоченный, шагал по правую руку от паланкина, внимательно глядя на восковое лицо в тени занавесей. Он не заметил, что в спину ему пристально смотрят задумчивые глаза часового…
* * *За все время службы Годелот не помнил ни единого случая, чтобы герцогиня покидала особняк. Впрочем, саму герцогиню он тоже ни разу не видел, поэтому сейчас завороженно смотрел на колыхание темно-синих парчовых занавесей, за которыми мельком успел разглядеть тонкие черты изможденного лица и блеск шитья на черном бархате. Куда это ее сиятельство изволили направиться?.. Дело к полудню, носильщики одеты в строгие лиловые плащи. Неужели герцогиня едет к мессе? А доктор, похоже, вовсе не воодушевлен этой поездкой. В морщинах на его лбу можно до половины утопить медную монету.
Годелот переступил на месте, перехватывая ложу мушкета. Ну же, до смены караулов всего-то полчаса и осталось. А герцогская свита тем временем скрылась за изгибом переулка. Несколько минут шотландец бездумно следил за черным штрихом стрелки башенных часов, видневшихся невдалеке. Двадцать минут… Как медленно всегда тянется последний час…
И вдруг мысль эта звякнула где-то внутри глуховатым бубенцом. Он скоро будет свободен. А особняк упоительно пуст. Офицеры еще не вернулись с погребения, герцогиня в отлучке, а это значит, что доктора тоже не будет в доме как минимум два часа. Годелот стиснул ложу мушкета так, что дерево мерзко скрипнуло о ладонь. Это шанс, упустить который просто немыслимо.
Внезапно вспыхнувшее решение сидело внутри раскаленным гвоздем, а время текло еще более медленно и уныло. Совершенно изнемогший от нескончаемого ожидания, шотландец едва не подскочил от удара колокола. Наконец сменившись с караула, Годелот с разморенным видом зашагал к солдатским квартирам, но уже через десять минут, убедившись, что вокруг ни души, деловито и озабоченно поднимался по лестнице: случайный свидетель решил бы, что он спешит куда-то по делам служебным. Звучного голоса Ромоло по-прежнему нигде не слышалось. Похоже, после похорон старшее командование удачно заглянуло в трактир…
Пройдя мимо деревянных статуй, Годелот огляделся и вошел в выстланный темными плитами коридор, где поблескивала медной ручкой массивная дверь докторского кабинета. Здесь пришлось незамысловато притаиться за стоящими у стены доспехами и ждать. Истопник всегда являлся около полудня, чтобы выгрести из докторского камина пепел сожженных бумаг.
Поскольку доктор отсутствовал, истопник не спешил. Однако не успел Годелот всерьез разозлиться, как послышалось фальшивое насвистывание и коренастый здоровяк вынырнул из-под лестничной арки. Неспешно отперев кабинет, он внес свою корзину внутрь, и вскоре к свисту добавилось скрежетание медного совка. Но тут свист оборвался, и раздались громовое чихание и брань. Самое время.
Годелот выскользнул из своего укрытия и осторожно заглянул в кабинет Истопник почти до пояса влез в зев камина, и ругательства его, уносимые в дымоход гулким эхо, звучали с жутковатыми раскатами. Шотландец прошмыгнул за спиной у работника и спрятался за открытой дверью трапезной. Он больше рассчитывал на ширму для осмотров, но та стояла вплотную к стене.
Еще через долгих полчаса истопник закончил свои мытарства, уложил в камин свежие дрова, поднял корзину с золой и отправился восвояси. В замке громко щелкнул ключ – шотландец был заперт в кабинете. Но это его мало обеспокоило. Он уже знал здешние порядки: истопник сдаст ключ старшему лакею, а тому сюда соваться незачем. В узорном шкафчике напротив двери висели на крючках ключи от книжных шкафов и сундуков с лекарскими пожитками Бениньо. Среди них был и запасной ключ от двери. Его, конечно, предстоит потом как-то вернуть… Однако сейчас Годелота заботило другое.
Убедившись, что шаги истопника затихли и возвращаться он, похоже, не собирается, Годелот вышел из-за двери и направился к столу. Бумаги все так же высились на матово поблескивающей столешнице.
На сей раз он не суетился. Уверенно пролистав стопу, он сдвинул ее на два дюйма вбок, чтоб сразу безошибочно вернуть нужные документы на прежнее место. Затем вынул вожделенную подшивку и, умостившись на краю стола, погрузился в чтение.
* * *Доктору Бениньо выезды герцогини всегда давались нелегко. Конечно, проще всего это объяснялось опасением за знатную пациентку. Но дело было, скорее, в другом: жадные взгляды зевак приводили его в бешенство. Ему нередко казалось, что пышный паланкин вызывает такое любопытство не столько из интереса толпы к таинственной личности больной герцогини, сколько из злорадного наслаждения бессилием чужого богатства перед жизненными невзгодами. Это было омерзительно, и доктор, шагая за паланкином, молчаливо ненавидел все эти блестящие алчным восторгом глаза и торопливо шевелящиеся губы.
Нынешний день не был исключением. Чернь в собор Святого Марка не допускали, однако тамошняя разодетая публика, хоть и вела себя не в пример приличнее, все равно источала душные волны любопытства. Герцогиня же была совершенно спокойна, даже глаза, обычно полные огня, стали отрешенными и задумчивыми. Ей было не до окружающих, и Бениньо подосадовал, что не умеет так же невозмутимо воздвигать стену отчуждения.
Но вскоре кипящее внутри раздражение начало утихать. Собор был способен утолить любые тревоги… Бениньо, почти не вслушиваясь в слова пастора, отдался вычурной красоте византийских мозаик, колонн и статуй, на время отбросив все прочее, оставшееся за стенами волшебной базилики. Он так глубоко погрузился в какие-то потаенные омуты собственной души, что не сразу услышал глухой скрежещущий звук, раздавшийся слева. Вздрогнув, врач вынырнул из своих грез и вдруг увидел, как лицо герцогини, только что бывшее умиротворенным, налилось кровью, губы кривятся в молчаливой муке, а на лбу стремительно набухает тугая вена. Пояснения Бениньо не требовались. Он коротко щелкнул пальцами, и у плеча тут же возник лакей.
– У ее сиятельства приступ, – шепотом отчеканил врач. – Немедленно наружу!
Слуге тоже не надо было ничего толковать дважды. Носильщики бесшумно подхватили кресло и вынесли синьору на площадь. Здесь, под защитой занавесей паланкина, Бениньо торопливо поднес к синеватым искаженным губам склянку и резко скомандовал:
– В особняк! Живо!
Обратный путь занял не более двадцати минут, носильщики почти бежали. Врач, торопясь следом, мысленно клял себя за слабохарактерность, герцогиню – за упрямство, а нутро сжимал ледяной ужас, что они могут не успеть.
В доме незамедлительно поднялся переполох. Герцогиню, хрипящую и тяжело дышащую, уложили на кровать, и две горничные споро освобождали синьору от бремени тяжелых одежд. Бениньо колдовал у изголовья: он готовился снова отворить кровь. Прокалив узкое лезвие, он склонился над герцогиней, и темная густая жидкость неохотно полилась на подстеленное полотно. Полминуты. Минута. Дыхание Лазарии понемногу начало выравниваться, а мучительная гримаса губ сошла на нет. Бениньо разжал зубы, только сейчас ощутив, как ломит челюсти от сведшей их судороги. Четверть часа спустя Фонци медленно открыла глаза.
– Что… случилось? – прошелестела она. – Снова… это?
– Да, сударыня. – Врач сосредоточенно считал пульс. – Как вы себя чувствуете?
– Устала, – слегка поморщилась Фонци, – и голова… все еще болит.
Бениньо кивнул:
– Неудивительно. Вам необходимо поспать, ваше сиятельство. И впредь… – Врач осекся, но Лазария уже скривила уголки рта:
– Да, я понимаю. У меня есть… домашняя… часовня. Как я устала, Лауро…
…Через двадцать минут Бениньо вышел из покоев герцогини, чувствуя себя так, словно в полуденный зной бегом пробежал вдоль всего Каналаццо и обратно. Отчаянно хотелось выпить. Синьора, принявшая опиумную настойку, проспит не меньше шести часов. Дежурный лакей настороже. А он сам заслужил несколько минут тишины. Тишины, черт бы все подрал. Даже сейчас мимо него по коридору туда и сюда с квохтаньем бегали взбудораженные слуги: припадок хозяйки прямо в день похорон солдата, погибшего у самых дверей дома, поверг челядь в суетливый ажиотаж.
Дойдя до дверей кабинета, он нашарил в кармане ключ. В секретере, кажется, есть неплохое вино. Врач повернул ключ в скважине, рывком распахнул дверь и замер. В его кабинете у самого стола стоял бледный, как мрамор, рядовой Мак-Рорк.
Глава 3
Мелкие услуги дьявола
Доктор стоял в проеме двери, держась за филигранное кольцо, будто не решаясь отпустить его. А Годелот, все так же стискивая в заледеневших руках толстую подшивку бумаг, неотрывно глядел Бениньо в глаза, словно боясь разорвать эту нить, пока еще удерживающую последний миг хрупкого равновесия. Сердце гулко и размеренно било в ребра, будто готовое пробить их насквозь. А доктор все молчал, и шотландец не знал, чего больше боится сейчас: неминуемой расплаты за этот немыслимый проступок или нескончаемого, как задержанный вдох, молчания.
Но врач вдруг вздрогнул, словно очнувшись, и вошел в кабинет, захлопывая за собой дверь. Повернул ключ, отрезая безмолвие кабинета от вечерней суеты особняка, и медленно двинулся к Годелоту. Шотландец ощутил, как сердце пропускает удар, и на какой-то нелепый момент был готов к тому, что врач сейчас выхватит оружие. Сердце опоздало еще на один удар, а все жалкие оправдания и бесполезные объяснения разом забылись, оставив только кристальное осознание: выкручиваться он не будет. Его поймали прямо на месте преступления, и сейчас придется держать ответ. Бениньо же, встав в нескольких шагах от него, вымолвил тоном спокойной констатации:
– Рядовой Мак-Рорк. Умоляю, скажите, что вы вломились в мой кабинет и роетесь в моих архивах в поисках учебника латыни.
Годелот прикусил губу, а сердце забилось мелко и часто.
– Нет, доктор. Я вломился к вам не за этим, – ровно ответил он.
Бениньо усмехнулся, и шотландец ощутил, как эта едкая усмешка лезвием прошлась по нервам.
– Годелот… – Имя прозвучало со странной смесью горечи и удивления, будто изысканное ругательство. – Как же так, друг мой? Я открыл для вас свою библиотеку, пытаясь открыть вам новый мир. Я увидел в вас нечто большее, чем очередного провинциального новобранца. Я, старый дурак, радовался вашим вопросам и вашей жажде знаний, только этим утром я выбрал для вас еще несколько книг. А вы… Черт подери, Годелот, зачем вы так поступаете?
В этом простом вопросе было не столько яда, сколько замешательства и неверия, и все нутро шотландца свела судорога нестерпимого стыда. Но юноша только медленно покачал головой:
– Да, господин доктор, все верно. И я не стану оправдываться. Только я здесь не за тем, чтоб обчистить ваш секретер. Но это неважно. Зовите солдат.
Бениньо еще несколько мгновений смотрел в глаза Годелота, шагнул вплотную к нему, протягивая руку к колокольчику… и вдруг замер, увидев рукопись, по-прежнему раскрытую на отчете полковника. Секунду он стоял с нелепо растопыренными пальцами, глядя на документ как-то растерянно и недоуменно. Потянулся к бумагам, стиснутым во взмокших ладонях Годелота, и вдруг охватил его запястья сильными холодными руками.
– Что ты делаешь, безумное дитя. Куда ты суешься… – проговорил он глухим усталым голосом, совершенно незнакомым Годелоту.
Шотландец выдохнул, осознав, что не дышал минуты две. Пальцы сами сжались, и листы жалобно затрещали в этой судорожной хватке. Бениньо поморщился, вырвал подшивку у Годелота и почти брезгливо швырнул на стол. Отвернулся, и шотландец увидел, как доктор рывками распускает у горла воротник.
А тишина натягивалась тугой струной, даже тиканье часов становилось все более гулким, и Годелоту уже отчаянно хотелось, чтобы Бениньо попросту отхлестал его по щекам, назвал вором и вышвырнул вон. Тогда он нашел бы что сказать, и весь мир мог бы катиться к чертям. Но молчание доктора и неловкие движения, какими он ослаблял на шее душащую петлю тесьмы, уже внушали юноше обыкновенный страх. А Бениньо вдруг снова повернулся к юноше и нахмурил густые седеющие брови.
– Что ж, Годелот, – проговорил он на свой обычный спокойный лад, – полагаю, дело действительно не в секретере. Я погожу с капитаном Ромоло. Но только при условии: вы скажете мне, что искали. Подробности гибели графа Кампано, не так ли?
Он овладел собой, опустив забрало неизменного суховатого хладнокровия, но в ушах Годелота все еще затихал тот глухой и полный смятения голос. Шотландец захлебнулся уже готовыми было словами, но Бениньо только покачал головой:
– Не бледнейте, как девица в погребе. Вы ведь прекрасно знаете: я не только врач, я секретарь ее сиятельства. И от меня в этом доме нет тайн… Увы… Хотя я предпочел бы куда меньшую осведомленность. – Он помолчал и, не дожидаясь ответов на предыдущие вопросы, без нажима спросил: – Как вы узнали, где именно искать?
Годелот откашлялся:
– Однажды, придя к вам на перевязку, я по неловкости рассыпал ваши записи. Укладывая их на место, я наткнулся на эту. Не стану отрицать, я мало успел прочесть в тот раз и вернулся, чтоб продолжить.
Врач приподнял брови:
– Похвальная прямота, Годелот. А вот о вашем благоразумии я был лучшего мнения… как и о ваших моральных принципах.
– Мне жаль, что я ввел вас в заблуждение, господин доктор, – вполне искренне ответил юноша.
Уголок рта Бениньо болезненно дернулся:
– Мне бы попенять вам на дерзость. Но это ваше свойство всегда меня подкупало.
Он отошел к окну, задергивая портьеру, словно пытаясь затянуть паузу, и Годелот уже был готов к тому, что сейчас доктор наконец позовет часового. Но Бениньо неспешно подошел к секретеру, вынул бутылку вина, долго возился с пробкой. А затем залпом осушил бокал, обернулся и отрубил:
– Что вы хотели узнать, Годелот? Спрашивайте сейчас, другого случая у вас не будет.
До этой минуты шотландец все так же молча стоял на месте, будто вмерзнув в пол и едва дыша. Но сейчас он понял: этот миг нельзя упустить, даже если ему предстоит отправиться в карцер на ближайший год.
– Мне не нужно подробностей той бойни, – твердо проговорил он, – их я видел своими глазами. Я хочу знать причину.
Бениньо неспешно отставил бокал и вновь несколько секунд помолчал.
– Что ж, здесь нет никакой жгучей тайны. Это была месть, Годелот. Месть ее сиятельства герцогини вашему синьору. – Юноша резко вдохнул, бледнея, но врач лишь поднял ладонь. – Ваше негодование сейчас пропалит в ковре дыру. Но погодите судить. Герцогиня тринадцать лет томится в плену неподвижного тела. Тринадцать лет в тюрьме своей плоти, Годелот, без права даже смахнуть прядь с собственного лица. Поверьте, друг мой, бывает такая минута, когда любой соглашается продать душу дьяволу.
– Дьяволу? – шотландец не сумел отцедить из голоса ноту сарказма. – Стало быть, во всем, как и всегда, виноват дьявол? Право, как это удобно – иметь под рукой такого безотказного виновника!
– Ошибаетесь, – не принял вызова врач, – дьявол лишь исполняет желания… или приказы, если угодно. Отвечать же за них каждому в свой срок придется самому.
Годелот осекся, уже в который раз чувствуя себя перед этим человеком бестолковым и запальчивым мальчишкой.
– Быть может, – отрывисто произнес он. – Но какая же обида могла повлечь за собой такую страшную месть? Я был там, черт подери. Я все еще слышу во сне голоса ворон.
В чертах врача что-то дрогнуло. Он сдвинул брови, и тень легла на лицо, сразу сделав его старым и измученным.
– Сядьте, Годелот, – негромко проговорил он, – налейте себе вина.
Шотландец машинально повиновался, в замешательстве глядя, как всегда безупречный Бениньо рассеянно ворошит густо посоленные сединой волосы. Тот снова придвинул отставленный бокал, рассеянно глядя, как по тонким стенкам скользят остатки янтарных потеков, и вдруг молниеносным движением швырнул бокал о стену. Хрусталь с ликующим взвизгом брызнул на ковер, а врач оглушительно рявкнул:
– Какого черта вы полезли в эти бумаги, юный идиот?! Вам пока еще дано жить и дышать, так что ж вам не живется?!
Он упал в кресло напротив Годелота и яростно раздавил несколько осколков ногой. Переведя дыхание, Бениньо вперил мрачный взгляд в шотландца, безмолвно съежившегося в полумраке.
– Я не звал вас сюда, Годелот, и именно поэтому расскажу вам о той ночи. Многие знания – многие скорби, и вам стоит усвоить этот урок раз и навсегда. Кроме того, вы на свой лад вправе узнать то, чего хотели. – Доктор сделал паузу. – Я знаю, вы не все поймете. И главные ваши выводы будут неверны. Вы все же безобразно молоды.
– Это пройдет, – отрезал шотландец.
Врач взглянул на него, и в глазах его промелькнула тень прежней сдержанной усмешки. Он сложил ладони, будто осязая в них обложку незримой летописи, и негромко продолжил:
– Вы наверняка слышали, Годелот, о прежнем графе, самоубийце Витторе… Герцогиня Фонци, наша с вами общая синьора, еще в юности знавала обоих братьев Кампано и была весьма… близка со старшим… – Бениньо запнулся и хмуро покусал губы. – Впрочем, стоит назвать вещи своими именами. Ее сиятельство и граф Кампано были любовниками. Ни о каком браке речь не шла, это был союз плоти и души, полный огня, но не нуждавшийся в благословении церкви. Однако не буду сплетничать.
Синьора порой рассказывала мне о Витторе. Это был человек широких и оригинальных взглядов. Он интересовался магией и алхимией, уверенный, что сии материи суть настоящие науки, не имеющие ничего общего с бесовщиной. Именно он привил герцогине жажду познания запретных таинств.
Бениньо потер подбородок, и взгляд его стал слегка отрешенным.
– Герцогиня редко говорит о погибшем Витторе, оберегает память о нем, как открытую рану. Его портрет висит в малой библиотеке, и ее сиятельство болезненно привязана к нему. Я каждый раз вижу: ей отчаянно больно, несмотря на прошедшее время. Сейчас она почти не упоминает о Витторе, но эта потеря так и не утратила для нее своей остроты. Она даже порой разговаривает с ним. М-да…
Оттавио же был человеком другого склада. Сорвиголова и искатель приключений. Витторе очень тревожился о нем, поскольку Оттавио, уехав после смерти отца за границу, много лет не подавал о себе вестей. Он вернулся неожиданно, чем несказанно осчастливил брата. Но оказался вестником беды. Через три дня после его приезда Витторе покончил с собой.
Врач машинально поправил в канделябре свечу и вновь покусал губы, словно подходя к сложной части своего рассказа.
– Герцогиня Фонци был потрясена смертью Витторе. Впрочем, потрясены были все. Но ее сиятельство одолевала не одна лишь скорбь. Она хорошо знала Витторе, и его самоубийство казалось ей совершенно необъяснимым. Граф не выглядел человеком, готовым свести счеты с жизнью. Последние месяцы он кипел энергией и воодушевлением. Он собирался в Германию, засыпал синьору длинными письмами, звал ее с собой, словом, жизнь в нем била ключом. Однако сомнений быть не могло – Витторе бросился с башни сам, чему имелись десятки свидетелей.
Синьора решила разобраться в обстоятельствах этой неожиданной и трагической смерти. И вскоре она нашла то, что искала. Дело в том, что Оттавио приехал не один. Его сопровождал молодой монах. Изнуренный сухой человек с мрачными глазами. Оттавио представил его как своего друга, полкового капеллана. Тот вел себя очень сдержанно, ни с кем не заводил бесед, хотя прочел поразительную проповедь, исполненную невероятной силы и чувства. В последний вечер монах долго беседовал с графом Витторе наедине – а назавтра случилось несчастье.
Годелот подался вперед:
– Я слышал об этом монахе, доктор. В гарнизоне шептались, что проповедь открыла графу глубину его греха и он не перенес испытанного позора.
– Да, – выплюнул Бениньо, – это принятое среди челяди мнение. Но герцогиня думала иначе. Она-то знала, что Витторе вовсе не стыдился своих оккультных изысканий и нимало не считал их грехом. Напротив, он полагал, что религия – это своего рода игрушечная магия для непосвященных и малообразованных. Как бы ни впечатлили его чьи-то слова, он не стал бы ничтоже сумняшеся бросаться головой вниз с кавальера. Все было куда проще… – Врач скривился, будто надкусив гнилое яблоко. – Монах был вовсе не капелланом. Это субъект был не кем иным, как агентом инквизиции, которого Оттавио приволок на родной порог. У ублюдка были долги. Крупные долги. И раздел наследства перестал его устраивать. Не знаю, чем именно монах грозил Витторе. Но одно несомненно – все было очень серьезно. Слишком серьезно, чтобы граф бросился обивать пороги канцелярий и искать защиты. Хотя… быть может, герцогиня знает больше. Мне же известно лишь это.
Годелот встряхнул головой.
– И все? Из-за предательства младшего брата нужно было сжечь мирные деревни? Перебить весь гарнизон замка? Отплатить за смерть графа Витторе гибелью его собственных земель? Не слишком ли добросовестная месть?
Но врач только нетерпеливо постучал пальцами по подлокотнику:
– Не спешите, друг мой. Это лишь начало истории… Герцогиня и сейчас особа весьма энергичная, насколько это возможно в ее состоянии. Прежде же она была деятельна, скора на решения и, полагаю, изрядно вспыльчива. Недолго думая, она ринулась по следу своих подозрений. Задача оказалась не из простых, но за полтора года синьора отыскала всех кредиторов Оттавио, собрала по нитке внушительный список его грехов, а затем устремилась к мерзавцу, дабы разоблачить его предательство и, вероятно, посулить расплату. Новоиспеченный граф Кампано все отрицал, негодовал, но был заметно напуган, что еще более укрепило герцогиню в ее убежденности. Одним словом, случилась громкая ссора.