Век императрицы – 1. Избранники темных сил

– Великолепно, – заметил Эдвин таким равнодушным тоном, что Марсель ощутил, как сердце ухнуло куда-то в пятки.

– Тебе не нравится? – он сам не заметил, как перешел на ты.

– Не нравится? – Эдвин удивленно изогнул бровь. – Я же сказал, что она бесподобна.

Вот он уже стоит возле картины, невесть как преодолев расстояние, касается кончиками пальцев нежного овала нарисованного лица.

– Что-то не так, – настаивал Марсель.

– Я давно уже привык не проявлять ничем своих эмоций. Корона и трон, пусть даже только нарисованные, напомнили мне про то, про что мне совсем не хотелось сейчас вспоминать. В остальном, все идеально. Ты сделал еще и наброски?

Набросков было множество. Марсель даже раскрасил самые удачные акварелью. Столько сюжетов, и все одинаково красивы и таинственны. Красавица катается в лодке, а над ней парит золотой змей. Она же прижимается лицом к окну, с другой стороны которого парит тот же крылатый змей. Она с корзинкой собирает ирисы в саду, сидит в оперной ложе, идет по полю, а ее шлейф задевает подсолнухи, стоит на балу в кругу кавалеров. Всюду она, будто художнику позировала одна натурщица, и эта натурщица была самим совершенством.

Еще прежде, чем Марсель успел указать на пачку листов, длинные тонкие пальцы Эдвина уже перебирали рисунки. На каждом из них одно и то же бесконечно дорогое ему лицо.

– Эта девушка… Вы сказали, что я не мог видеть именно ее, потому что она давно умерла? – Марсель решился задать тот вопрос, который мучил его с самого начала.

– Никогда не спрашивай меня о ней, – в голосе Эдвина зазвенела сталь. – Иначе, мы можем стать врагами, а я уже подумывал о том, как подружиться с тобой.

– Правда? – Марсель с трудом мог в это поверить.

– Это не последний мой визит, как ты, наверное, уже догадался. Картина завершена, и она прекрасна. Я бы назвал ее твоим шедевром, но ты ведь можешь успеть написать еще другие. У тебя еще есть время… – Эдвин говорил с такой интонацией будто этого времени остался ограниченный срок, совсем маленький отрезок. Может быть, Марселю всего лишь показалось, что Эдвин заранее знает день и час его смерти и не сделает ничего, чтобы этот час оттянуть. С такой печалью может произносить похвалы лишь тот, кто знает, что смерть уже стоит на пороге и ждет.

– Ты хочешь что-то предложить, какой-то новый сюжет?

– Сюжет ты придумаешь сам, но непременно нарисуешь ее снова, – он кивнул на коронованную красавицу. – Мне кажется, ты знаешь о ней даже больше, чем нужно. Нарисовать корону на ее голове мог бы только ясновидящий. Возможно, таким людям, как ты открыто слишком многое, но они принимают это за свою фантазию. Скажи, тебе нравится эта девушка?

– Я готов умереть за нее, – против желания сорвалось с губ Марселя, а пальцы сами собой потянулись к крышечке медальона, чтобы нежно погладить шероховатую поверхность.

– Так и должно быть, – улыбнулся Эдвин с неожиданной теплотой. – Так было со многими до тебя.

– Что ты имеешь в виду? – Марсель хотел насторожиться, но не мог, все его опасения тонули в бездонной лазурной бездне смотрящих на него глаз. Эти глаза сияли из мглы и казались призрачными лазоревыми огнями на фоне фосфоресцирующего овала лица.

– Я привык говорить загадками, и это смущает тебя? – Эдвин неуловимо и быстро приблизился к Марселю. В его бледных пальцах что-то ослепительно блеснуло. Крупный алый рубин сверкал всеми гранями и был похож на кровавую слезу.

– Возьми, любой ювелир скажет тебе, что он стоит одного или двух поместий с охотничьими угодьями, – Эдвин вложил рубин в руку Марселя.

– Слишком щедрое вознаграждение, – Марсель покачал головой. – Я ведь даже еще не отдал вам медальон.

Он хотел снять цепочку, но Эдвин перехватил и задержал его руку.

– Оставь его себе на то время, пока выполняешь мои заказы. Он еще может пригодиться тебе.

– Да, наверное, – в присутствии Эдвина Марсель почему-то не слышал никаких особенных звуков, даже когда прикасался к медальону. Золото не нагревалось на его груди, словно одно приближение Эдвина могло смягчить и побороть любое колдовство.

– Знаешь, меня притягивает каждая площадь, – Эдвин приблизился к окну. Его взгляд блуждал по редеющему потоку прохожих. С высоты чердака и нарядные зажиточные граждане, и лавочники, и бедняки все казались всего-навсего точками, муравьями. Наверное, Эдвин привык видеть людей всего лишь молекулами, движущимися по вселенной, привык смотреть на мир с высоты своего полета. Марселю вдруг стало интересно, а опускался ли Эдвин когда-нибудь на землю, чтобы пройтись по широкому проспекту, чувствуя твердую почву под ногами и затеряться в толпе, среди ничего не подозревающих смертных. Как это было бы увлекательно, чувствовать себя способным взлететь и притворяться, будто ты такой же, как и все окружающие. Сошел ли Эдвин хоть раз со своего пьедестала, пробовал ли он когда-нибудь смешаться с толпой, чтобы потеряться в ней, забыть самого себя, или же звезды вечно и непреодолимо манили его.

Почему ты печален, хотелось спросить Марселю, но он не смел, боялся услышать ответ или навлечь на себя внезапную вспышку гнева.

– Я готов был бы вечно сидеть на крыше какого-то дворца, затерявшись среди статуй, и следить за прохожими с высоты, – признался Эдвин, смотря куда-то в недосягаемую даль. – Меня притягивает толпа… с недавних пор. Я ищу кого-то в толпе, вижу множество лиц, незнакомых, однообразных пятен и никак не могу найти одного-единственного дорогого мне образа.

Стоя у окна, с отрешенным видом и какой-то тоской во всем облике, Эдвин, как будто, слился с ночью, витавшей над чердаком. Марселю казалось, что вся его фигура состоит из двух цветов: белого и золотого. Весь силуэт призрачно мерцал, выглядел почти прозрачным. Разве ангел не может вечность простоять у окна, незримый для большинства смертных. За окном будут сменяться годы, времена, эпохи, а он не двинется и не вздохнет, ожидая кого-то, кто никогда не явится, и вечность покажется ему часом.

– Она где-то там, в толпе, – прошептал Эдвин. – Иногда я бродил по улице сам, следил за кем-то, похожим на нее, и каждый раз разочаровывался, когда тот, за кем я слежу, оборачивался, и мне представало незнакомое лицо. Луна отражает свет солнца, но встретиться с ним не может. Возможно, в моих поисках тоже имеет место суровое предначертание. Я готов простить все, той, кого разыскиваю, хотя, она, может быть, уже давно возненавидела меня.

– О чем ты, Эдвин? – Марсель хотел подыскать слова утешения или вызваться помочь, но понял всю глупость и ничтожность таких поползновений, кто он такой, чтобы ободрять такое возвышенное создание. Эдвин не нуждался ни в соболезнованиях, ни в посторонней помощи. Он ни разу не выказывал открыто свою силу, старался быть вежливым и обходительным, но сразу становилась понятно, что за внешним спокойствием и холодной любезностью скрывается непобедимое, не имеющее себе равных могущество. Дело было даже не в физической силе, хотя с виду тонкие и ухоженные кисти рук легко смогли бы согнуть железные прутья, но самой опасной в Эдвине была колдовская мощь, тихое мистическое мерцание, распространившееся, как нимб над всем его существом.

– Звездный свет будит воспоминания, а они для меня, как соль на рану… Когда-то я был не одинок, – Эдвин отвернулся от окна, не желая больше наблюдать за бесконечной чередой незнакомцев и незнакомок, чужих неуклюжих фигур, меж которых, наверное, уже никогда не промелькнет кто-то, о ком ангел так тоскует.

– Ты и сейчас не одинок, – Марсель хотел ободряюще сжать его руку, но испугался, что малейшее соприкосновение с бледной, мерцающей кожей может обжечь его, как огонь.

– Страх, – Эдвин все понял и тихо вздохнул. – Точно так же сильна бывает брезгливость, которая не дает тебе прикоснуться к чему-то омерзительному, например, к змее. Ты побрезговал бы моим рукопожатием, если б знал, что змеиного во мне куда больше, чем человеческого, – взмахом ладони он предупредил возражения. – Подумай сам, что ты обо мне знаешь. Почти ничего. Я ведь могу оказаться кем-то более холодным и смертоносным, чем ядовитая змея, и более кровожадным, чем стая волков, в поисках поживы рыскающая по зимнему лесу. Если бы я оказался существом, одержимым жаждой мести и крови, ты бы меня возненавидел?

– Не говори так о себе, Эдвин, – Марсель прижал пальцы к вискам, в которых в бешеном ритме стучала кровь. – Ты просто хочешь меня испытать? Испытания покажут, насколько тверда моя вера? Я верю только в тебя. Я верю тебе. Только скажи, кого нужно найти, и, вот увидишь, поиски дадут результат, если мы примемся искать вдвоем.

– Ты уже сделал все, что мог, – Эдвин кивнул в сторону мольберта и великолепной картины. – Твои краски воскресили для меня тот момент, который давно канул в прошлое.

Эдвин запнулся, словно после долгого забытья к нему вернулось чувство реальности, и он понял, что сказал слишком многое, гораздо больше, чем следовало бы знать какому-то художнику.

– Я вернусь к тебе снова, когда будет готово что-то еще, – сухо добавил он. Минутный триумф отчаяния прошел, Эдвин снова стал скрытным и замкнутым.

– Эдвин! – Марсель окликнул его по имени, боясь, что мерцающий гость вот-вот может исчезнуть, раствориться в пустоте, а он так никогда и не сможет после его ухода восстановить в памяти целостный и яркий фрагмент для картины.

– Да? – испытующе поинтересовался Эдвин. – Ты хочешь о чем-то спросить меня.

Уголки его губ чуть изогнулись в улыбке, словно желая сказать « человек, я знаю, насколько ты подвержен страстям». И Марсель растерялся, счел почти грехом просьбу, невольно сорвавшуюся с губ.

– Можно я нарисую тебя!