Танец теней

Посвящается жене, которая ухитряется предсказать финал,

даже в самой запутанной истории.

Пролог

Ворон кружил в утреннем небе, наслаждаясь полётом. Под ним раскинулся незнакомый пейзаж. Он впервые оказался так далеко от мест, где родился, и с интересом рассматривал всё вокруг.

Ему нравилось прозрачное небо с лёгкой проседью облаков, игривый ветер, перебиравший перья, и горы вдали, похожие на лежащих медведей-великанов. Среди каменных россыпей на склонах покатых увалов посверкивали на солнце ручьи, читались следы зверей на глинистых берегах рек. Мир внизу был живым и казался безмятежным.

В глубине таёжной чащи, меж поваленных стволов пробирался человек. Любопытный ворон пролетел немного вперёд, посмотреть, куда же тот идёт.

Дальше лес расступался, давая место лугу, за ним зияло тёмным пятном озерцо. Вода его напоминала чёрный, не отражающий свет зрачок. Она не пела, не журчала и не дышала, лишь смотрела в небо недобрым взглядом. На берегу стояло покинутое жилище людей, посеревшее от времени, в пятнах лишайника, но всё ещё внушительное.

Даже дышалось здесь трудно. Он чуял: не стоит тревожить это место. Оно не ждёт гостей.

Ворон каркнул и повернул обратно, взлетая всё выше, где поёт ветер и ласкает солнце. И, прежде чем улететь прочь, он бросил последний взгляд вниз.

Крохотная человеческая фигурка упрямо двигалась вперёд.

Глава 1. Суздалев

Всё было, как описывали легенды: лесная чаща расступилась, и я увидел перед собой заброшенный особняк на берегу небольшого озера, посреди сухостойного луга, окружённого древним лесом. Сквозь неясную пелену тумана в пасмурном небе проглядывали две далёкие сопки. Дом, некогда роскошный, растерял с годами величественность. Всюду виднелись следы упадка.

Место мне сразу не понравилось. Здесь было мертвенно тихо, как если бы я находился внутри картины, написанной каким-то угрюмым художником. Лишь лёгкое покачивание травы да рябь, пробегающая по зеркалу воды, нарушали эту иллюзию. Птицы не пели, не жужжали насекомые.

Я оглядел особняк. Нижний этаж здания утонул в зарослях увядших скрюченных кустов, отчего впечатление запустения только усиливалось.

Главный вход, похоже, находился с обратной стороны дома, и я двинулся к нему, обходя озеро слева. От его чёрной воды исходило хоть и слабое, но вполне ощутимое зловоние.

Шёл осторожно. Мне привычно странствовать в одиночку по безлюдным и опасным местам, а потому страха не было. Тоска и одиночество читались в этом безрадостном пейзаже, и гнетущее ощущение того, что место мертво.

Портал парадного входа, как я и ожидал, оказался обращённым к горам. От крыльца разбегались давно нехоженые, но всё ещё приметные мощёные дорожки и одна большая дорога, струившаяся вдаль к сопкам.

Собственно, по ней, вернее, по тому, что от неё осталось, я и добирался сюда последние пару дней. И лишь увидев старый, чудом сохранившийся приветственный указатель, что до Ирия осталась одна верста, я решил сделать крюк по лесу, чтобы не выходить к усадьбе в лоб.

Мало ли.

Всегда лучше сначала понаблюдать издали, особенно, когда у места такая недобрая репутация. Но оказалось, здесь незачем таиться – усадьба и в самом деле брошенная, как мне и рассказывали.

Выложенные брусчаткой дорожки расходились паутинками от особняка.

На границе с лесом виднелись какие-то хозяйственные постройки. Брёвна и доски посерели от времени, а поднявшаяся поросль частично скрывала старые стены.

Приближались сумерки, так что осмотр усадьбы откладывался на утро, а пока нужно было устроиться на ночлег. Хорошо бы до заката осмотреть дом изнутри и найти подходящее место, чтобы расположиться и поспать. Путь сюда был довольно долгим и непростым, тело ныло и требовало отдыха после длительных переходов по тайге.

Скинув с плеча винтовку, я поднялся по ступеням на каменное крыльцо. По бокам от входа стояли стражи – изумительные мраморные статуи медведей. Работа была такой тонкой, что звери, казалось, сейчас сойдут с постаментов и отправятся прямиком в лес.

Массивную двухстворчатую парадную дверь украшала красивая резьба с русскими народными орнаментами. Я нажал на ручку. Та подалась, и между створками появилась узкая щель.

Открыто.

Кто бы здесь ни жил последним, он не счёл нужным закрыть дом перед уходом. Впрочем, вполне возможно, никто никуда и не уходил. Последний житель усадьбы мог умереть в доме, не успев или забыв запереть дверь.

В холле меня встретила гулкая тишина. Некогда красивый паркет скрывался ныне под толстым слоем пыли. Я не спешил идти вперёд и оглядел пол, насколько мне позволил вечерний свет. Никаких следов я на нём не заметил. Похоже, здесь давно никто не ходил. Ни человек, ни зверь.

Это обстоятельство немного успокоило. Я повесил винтовку на плечо и начал осматриваться. В дальнем конце холла виднелась большая лестница, которая раздваивалась, уводя на второй этаж по правому и левому пролётам. Её также покрывал слой пыли, штукатурки, осыпавшейся с потолка, и какого-то мелкого мусора.

Немного поразмыслив, я повернулся к парадной двери и задвинул тяжёлый кованый засов. Неизвестно, есть ли в доме другие входы (наверняка есть) и закрыты ли они, но времени на полноценную разведку уже не было. Опускались сумерки, и внутри дома стремительно темнело. Оставалось надеяться, что все двери закрыты, и никакие незваные гости в ближайшую ночь здесь не объявятся.

Я решил подняться, чтобы при свете уходящего дня осмотреть окрестности из окон. Деревянная лестница с массивными резными перилами ещё хранила память о былой роскоши и искусных руках краснодеревщика.

Первый шаг отозвался негромким, но отчётливо прозвучавшим в тишине поскрипыванием.

Замечательно!

Если обосноваться на ночь наверху, а ночью пожалуют незваные гости, их будет слышно, и врасплох меня не застанут.

Медленно я поднялся по лестнице, прислушиваясь, не потревожит ли кого звук шагов. Но только эхо отзывалось на мою осторожную поступь, гуляя среди давно осиротевших стен.

Лестница привела в просторную гостиную. Так же, как и от холла внизу, от неё двумя рукавами разбегались коридоры левого и правого крыльев. Когда-то здесь собирались вечерами люди. Посреди комнаты стояли стол и диван, обшитый кожей. За диваном у стены виднелся стеллаж, на котором в неясных тенях угадывались запылённые бутылки.

На столе тоже стояли бутылки, открытые и пустые. Тот факт, что не убрали со стола, говорил о том, что дом покинули внезапно. Или хозяева не заботились об уборке в свои последние дни.

Я подошёл к одному из широких окон. Из него открывался вид на сопки и дорогу, которая змеёй уползала к лесу через неухоженный и годами некошеный луг. Не увидев ничего, заслуживающего внимания, я вернулся к дивану, смахнул с него пыль и присел.

На удивление, диван был исправен, пружины нигде не выпирали, а кожа нигде не потрескалась. Похоже, эту вещь делали на века. Но, зная личность бывшего хозяина, трудно представить, что он экономил на мебели.

В пыли, покрывавшей пол гостиной, я также не заметил никаких следов. Можно не беспокоиться о том, что в соседних комнатах подстерегает какая-то опасность, подобное стечение обстоятельств казалось крайне маловероятным. К тому же звуки моего присутствия уже давно спугнули бы диких зверей, и они чем-нибудь да выдали себя.

Определённо, гостиная подходила для временного лагеря, и я решил, что посплю ночь на диване, а утром осмотрюсь как следует и намечу план действий.

Прежде чем приступить к расследованию, стоило убедиться, что здесь безопасно, насколько может быть безопасной для одинокого странника заброшенная усадьба посреди дикой глуши.

Это место уже много лет оставлено людьми и пользуется дурной славой. Мне даже тех, кто знал сюда дорогу, удалось отыскать с трудом.

Называлось оно Ирий. Так в древности язычники на Руси именовали рай. Когда-то Ирий был процветающей загородной усадьбой, где проживал известный промышленник Михаил Николаевич Стужин. Он построил эту резиденцию для больной дочери. Как-то раз случайно выяснилось, что вода местного озера помогает ей поправляться, и отец обустроил роскошное жилище прямо в сердце тайги.

Некоторое время дела в Ирии шли хорошо, но потом в усадьбе начали происходить странные события: пропадали или внезапно умирали люди и животные. Дурная слава пошла по округе, и никто больше не хотел туда ехать.

В конце концов в доме остались лишь Стужин и его дочь Софья. А потом исчезли и они.

Местные жители – народ суеверный, а чаща непроходимого леса таила в себе немало неожиданностей. Мало кто захотел проверять рассказы сбежавших из поместья людей, и постепенно история Ирия обросла мистическими подробностями, превратившись в пугающую легенду.

Впрочем, конечно, горячие головы нашлись. Те, кто захотел проверить правдивость того, что усадьба вымерла. Тем более о богатстве Стужина знали все, и соблазн разграбить оставленное им имущество был велик.

Спустя год после того, как поместье покинул последний человек, принёсший из Ирия новости, туда отправились трое искателей приключений и пропали. Ещё через год другая группа авантюристов тоже попытала своё счастье, но вернулась, якобы не найдя Ирий.

Наследники Стужина, два его племянника, не спешили искать усадьбу, так как были людьми занятыми. Они жили в Санкт-Петербурге и торговали табаком на всю империю. Затерянный дом в сердце Сибири не представлял для них существенного интереса.

Целых два года ушло у меня на то, чтобы собрать разрозненные сведения, разыскать оставшихся свидетелей тех событий и подготовиться к этой авантюре.

Первая часть моего плана уже была реализована – мне удалось найти Ирий. И после отдыха и хорошего сна можно приступать к поискам.

Я снял со спины понягу, на которой крепился тюк с моим снаряжением, и с наслаждением потянулся, давая отдых нывшим от усталости мышцам.

Стеллаж у стены выглядел многообещающе. При близком рассмотрении в нём обнаружились запечатанные бутыли с винами и коньяками. Все дорогих марок. Грех пропадать такому добру. Пожалуй, глоток хорошего коньяка не помешал бы мне перед сном. Ночь обещала быть прохладной, а с розжигом камина стоило повременить, чтобы не привлекать нежелательного внимания на случай, если окрестности окажутся не столь заброшенными, какими показались на первый взгляд.

Мой выбор пал на бутылку A.E.DOR. Было странно встретить такую изысканную редкость в такой глуши. Кто бы мог подумать, что среди дремучего леса судьба угостит меня дорогим коньяком, который и в столице-то не просто найти?

Сургуч, покрывавший пробку, покорился моему походному ножу, а на столе среди оставленного беспорядка отыскался поржавевший штопор. Откупорив бутылку, я решил не церемониться и не искать стакан, а просто сделал большой глоток прямо из горлышка.

Святотатство?

Пожалуй.

Ароматная жидкость приятно обожгла гортань и стекла вниз, разливаясь по телу теплом. Усталость от долгого путешествия понемногу брала своё, но сон пока не одолел меня. Я поставил бутылку рядом, прилёг на диван и стал вспоминать.

Глава 2. Двумя годами ранее

Санкт-Петербург

В просторной гостиной загородного особняка князя Касаткина царило оживление. Вечер был в самом разгаре. Гости уже успели разбиться на группы по интересам. В одном месте обсуждали светские сплетни, в другом кипели страсти политических споров.

Сам же хозяин, Пётр Сергеевич, сидел в роскошном кресле перед овальным столом с закусками и напитками, вокруг которого расположились несколько мужчин и женщин. Все они внимательно слушали рассказ человека, сидевшего напротив князя.

Рассказчик весь состоял из контрастов. Одежда его казалась простой, но понимающие люди сразу оценивали её шик. Скупые движения мужчины казались ленивыми, но в их грации угадывалась затаённая, дремлющая до поры сила. Речь гостя тоже звучала необычно. В ней чередовались изысканность с просторечием, а поэтичность с профессиональными терминами, что придавало его рассказам особую образность. Часто серьёзные и драматичные построения сюжета сменялись острой шуткой и весёлой самоиронией, не давая слушателям скучать.

На вид ему могли дать сорок. Однако, если приглядеться, становилось понятно, что рано исчертившие лоб и уголки глаз морщины, а также густая борода и усы старили его, и на деле он был на несколько лет моложе.

Слуги принесли новые напитки как раз к тому моменту, когда он закончил очередной рассказ. Образовалась небольшая пауза, пока все разбирали бокалы, а потом беседу продолжил пожилой граф, сидевший по правую руку от хозяина.

– Скажите, Никон Архипович, а вам доводилось бывать в краях, где находилась проклятая усадьба Стужиных? – обратился он к прежнему рассказчику.

– Проклятая усадьба Стужиных? Впервые слышу.

– Какая жалость. Я уж понадеялся услышать взвешенную версию событий той загадочной истории, которая уже обросла таким количество небылиц, что и не знаешь, как воспринимать её.

– А что за история?

– Ну как же. Был такой очень преуспевающий промышленник – Михаил Николаевич Стужин. Владел рудниками и заводами в Сибири. Вы наверняка слышали о нём.

– Что-то не припомню.

– А я помню, – присоединился к беседе князь Касаткин. – Это тот, кто пропал в своей загородной усадьбе, где-то в тайге. Дела давние. Десять лет как прошло.

– Точно, – подтвердил старый граф. – В точности десять и прошло.

– А вас не затруднит развлечь нас рассказом? А то я, кажется, устал от своих.

– Но мы-то от ваших не устали и хотим ещё! Впрочем, Никон Архипович, дадим вам перевести дух. Я с удовольствием изложу вам все факты, что мне удастся припомнить за давностью лет. Уж очень интересно узнать, что вы об этом думаете. И если остальным гостям тоже интересно, я начну.

Граф окинул вопросительным взглядом соседей по столу. Все закивали, послышались одобрительные возгласы. Мистические истории о тайнах, семейных проклятиях, заброшенных домах и привидениях, являвшихся непрошеными гостями в мир смертных, были очень популярны в то время, а потому все с предвкушением уставились на старого графа. Тот отпил из бокала, откинулся в кресле и принялся излагать.

Рассказ графа

Всё это началась двенадцать лет назад. Я тогда по службе уехал в Сибирь, жил там некоторое время и был знаком со многими значительными людьми. Одним из них был Михаил Николаевич Стужин. Он владел несколькими рудниками, плавильными заводами, солеварнями и был, пожалуй, одним из самых состоятельных людей во всей империи.

Это был человек выдающихся способностей в управлении делами. Он также имел живой интерес к естественным наукам и прослыл патриотом и меценатом, сочетая свою коммерческую жилку с интересами государства и нуждами простых людей.

Единственная причина, по которой он не был знаменит в столице, – его нелюбовь к свету и петербургской жизни, полной, по его мнению, бестолковой суеты и фальши.

Ему в то время было чуть больше сорока, точно не припомню. Сыновей у него не было, только дочь Софья. Жена его болела чахоткой и умерла, когда девочке было лет пять. Ходили слухи, что зачахла она не от болезни, а наложила на себя руки. Впрочем, иных подробностей я не знаю.

Стужин после этого так больше и не женился. Дочь, в которой души не чаял, он перевёз из Петербурга в Тальминск, где жил большую часть жизни, предпочитая находиться в сердце своей промышленной империи.

Человек деятельный, никогда не сидевший на месте, он часто путешествовал и регулярно отправлялся в дикие места со своими геологами-разведчиками. Понятное дело, не в дальние походы, но вполне мог посетить вновь открытое месторождение или какое-то интересное для дела место, чтобы лично осмотреть.

В этом случае он снаряжал масштабные экспедиции и непременно брал маленькую Соню, которая обожала отца и организованные им приключения. Он же считал, что она должна быть привычной к его образу жизни и разбираться во всём, чем он занимался, так как всё созданное им дело он собирался передать ей.

По мере того как девочка подрастала, в обществе стали ходить слухи, будто Соня нездорова. У неё случались странности и припадки. Однако из уважения к её отцу слухи высказывались всегда кулуарно и не особо обсуждались, скорее, упоминались в контексте сочувствия к Михаилу Николаевичу.

Когда ей исполнилось девять, Стужин отправил дочку в столицу к докторам, но через год она вернулась, но, по всей видимости, лечение не увенчалось успехом.

Как раз в этот год я и прибыл по службе в те края и познакомился с промышленником. Тогда же и произошло судьбоносное для их семьи событие.

Во время одной из экспедиций, куда Стужин поехал с Соней, его разведчики разбили привал у красивого озера. И уж не знаю подробностей как, но Михаил Николаевич обнаружил, что вода озера облегчает нежелательные состояния дочери. Полагаю, у неё мог приключиться там приступ, ей дали воды, и девочка почувствовала облегчение. Слухи о её недуге, скорее всего, были верными, потому что по возвращении обратно Стужин тут же занялся обустройством усадьбы на берегу того озера.

Проект был грандиозным. Но промышленник имел средства с избытком, так что стройка шла с наибольшей возможной поспешностью.

Когда была жива его жена, Михаил Николаевич бывал с ней за границей в санаториях, куда столичные врачи рекомендовали ездить, так как больным чахоткой показано проживание на курортах.

Как я и говорил, Стужин был человеком патриотичным. Он решил, что если удастся вылечить дочь, то на берегу озера возведут за его счёт санаторий особого типа – для людей, страдающих душевными болезнями.

Часть пути из Тальминска грузы и люди преодолевали по реке, так было проще, обычное в Сибири дело. Дальше на берегу возвели пристань со складами, а от неё проложили к месту строительства дорогу.

Строящуюся усадьбу назвали Ирий, так в старинных преданиях называли рай наши предки до принятия христианства. Стужин увлекался фольклором и часто говаривал, что Ирий должен находиться где-то в этих краях.

Для возведения усадьбы пригласили известного архитектора и лучших мастеров из столицы, а мебель и обстановка частично привозились из Европы. Оттуда же привезли и оборудование для лаборатории, в которой планировалось изучать свойства воды и местного климата.

Также Стужин пригласил известного химика, профессора Вернера, обрусевшего немца, приехавшего из Марбурга преподавать в России. Уж не знаю, что предложили учёному, но кафедру свою он оставил и принял приглашение уехать в глушь, на край света. Впрочем, как я упоминал, в средствах Михаил Николаевич стеснён не был, а потому, думается мне, предложение оказалось весьма щедрым.

Два года ушло на то, чтобы завершить строительство. Я тогда ещё оставался там по службе и стал свидетелем переезда. Сначала в усадьбу отправились работники: управляющий, конюх и три семьи, мужья были охранниками, разнорабочими и охотниками, а их жёны занимались поддержанием порядка в усадьбе. Они обустроили быт, после чего управляющий вернулся, доложил, что к переезду всё готово, и отбыл в Ирий вместе со Стужиными и Вернером.

Некоторое время дела шли хорошо, от переехавших приходили вести, которые привозили начальники геолого-разведывательных партий Стужина. С ними же хозяин отправлял распоряжения относительно дел на заводах, где промышленник поставил руководить надёжных людей.

Но в какой-то момент связь оборвалась. Сначала мало кто беспокоился, это всё же не столица – путь дальний. Но потом местная публика начала шептаться, как бы там не случилось беды, уж больно долго не поступало вестей.

Местные власти уже хотели было послать туда уездных стражей полиции, но, пока собирались, из Ирия вернулся Фёдор, конюх Стужиных. Его прибытие в Тальминск, слухи о котором немедленно расползлись, немало поразило и озадачило местную публику.

Он прибыл измождённым, оборванным и полубезумным. Рассказы его были сбивчивыми и настолько фантастическими, что сперва подумали, что он помешался. Он толковал о каких-то языческих обрядах, демонах леса и проклятии места, где построили Ирий. Но главное – он заявил, что все, кроме Стужиных и профессора, либо таинственно исчезли, либо мертвы.

Такие новости, конечно, переполошили общественность, и в Ирий срочно отправили отряд уездных полицейских из трёх человек во главе с урядником, чтобы проверить показания конюха.

Представители власти вернулись через две недели и сказали, что всё проверили и ничего криминального и тем более сверхъестественного не обнаружили, а конюх просто выжил из ума. Претензий у Михаила Николаевича к нему нет, он лишь сожалел, что с беднягой случилось подобное расстройство. Вестей же особых нет, так как владелец Ирия сильно занят своими изысканиями, а распоряжения по ведению дел дал заранее своим управляющим на заводах, коим он полностью доверял.

Народ в городе успокоился. Прошёл ещё месяц. И тут неожиданно объявился немец. Профессор тоже выглядел измождённым и явно потрясённым пережитым в последние несколько недель и подтвердил, что Ирий, за исключением Стужиных, вымер, а сам Михаил Николаевич, похоже, серьёзно болен. Уехать они с Софьей не могут, так как только вода из озера помогала им от ужасных головных болей, которые они в последнее время испытывали.

Выяснилось также, что посланный за помощью управляющий Стужина пропал, не добравшись до Тальминска. Профессор передал, чтобы в Ирий отправили помощь, врача и обязательно запас лауданума, который единственный, кроме воды из озера, мог справиться с мигренью Стужиных. После этого с немцем случился сердечный приступ, и его срочно отправили в Петербург на лечение.

После его свидетельств шум поднялся сильный, и даже до столицы дошли вести об этом происшествии. Второй раз в Ирий отправился большой отряд со становым приставом во главе.

Когда они вернулись, мы узнали, что усадьба безлюдна. Никаких следов Стужиных найти не удалось. В окрестностях обнаружили несколько могил. Их вскрыли, и полицейские убедились, что там тела слуг. Нашлись не все. Везти тела обратно не стали без воли наследников и просто захоронили повторно. Поиски отца и дочки не дали результатов, и их объявили временно пропавшими.

В столицу отправили донесения, а также уведомления ближайшим родственникам, так как в случае, если Михаил Николаевич и Софья не появятся до истечения положенного срока, нужно было определить порядок наследования.

Потом я покинул те края по долгу службы. Правда, остались друзья, с которыми я до сих пор веду переписку. Из писем я узнал, что Стужины так и не нашлись. Наследниками стали племянники, которые и сами имели солидное дело, торгуя по всей стране табаком. Когда они вступили в права, то Ирием особо не интересовались, так как были заняты неожиданно обретёнными заводами и рудниками. На фоне этих хлопот заброшенная в глубине тайги усадьба казалась ненужным грузом, о котором они просто предпочли забыть.

Но, естественно, нашлись те, кто помнил о богатстве заброшенной усадьбы и имел желание наложить на него руку. То есть попросту разграбить Ирий. Лихой люд. Бывшие преступники, авантюристы и просто любители лёгкой наживы.

Насколько мне известно, дважды собирались группы таких искателей приключений. Первая отправилась в Ирий и не вернулась. Вторая вернулась, но объявила, что не смогла найти путь к усадьбе, дескать, дорога заросла. Им не поверили. Но кто проверит? Дело закрыли, властям это было неинтересно, а желающих отправиться в место с такой репутацией больше не нашлось. С тех пор, насколько мне известно, никто не пытался искать проклятую усадьбу. А судьба Стужиных обросла пугающими домыслами, превратившись в местную легенду.

***

Граф закончил свой рассказ и оглядел сидевших за столом, желая понять, какой эффект произвела на них история. Пока он говорил, все слушали, не перебивая, заинтригованные рассказом. И лишь теперь позволили себе выразить свои чувства.

– Потрясающе! – заметил кто-то из слушателей. – Даже не верится, что до сих пор никто так и не разгадал эту зловещую тайну.

Старый граф развёл руками, показывая, что и сам такого мнения, повернулся к гостю, ради которого он это всё рассказал, спросил:

– Ну? Что думаете, Никон Архипович?

Никон Архипович Суздалев был «главным блюдом» этого вечера. Известный путешественник, писатель, человек необычной биографии и редких талантов.

Он недавно вернулся из очередной одиссеи по Восточному Туркестану, в которой участвовал в качестве врача и помощника начальника экспедиции. И, естественно, многие организаторы светских вечеров желали его заполучить, чтобы развлечь своих гостей удивительными историями, которых у Суздалева всегда имелось в избытке.