- -
- 100%
- +
После трапезы из рюкзака явились на свет божий кисет и трубка. Табак мне презентовали ещё в Петербурге Осмоловы, и он пришёлся мне очень по вкусу.
Я взял со стола бутылку вчерашнего коньяка и сделал глоток, после чего закурил, прикрыв глаза. Что и говорить: с прикрытыми глазами, сидя на роскошном диване, попивая дорогой коньяк и покуривая превосходный табачок, можно легко представить, что я нахожусь в частном клубе столичного высшего общества.
Утреннее происшествие с волком немного выбило из колеи, и сибаритский привал позволил успокоить нервы. В конце концов, не каждый день отбиваешься от бешеного зверя. Даже с моим опытом это случилось впервые.
После отдыха нужно осмотреть комнаты. И в первую очередь мне хотелось найти лабораторию профессора Вернера.
Ирий неслучайно возник именно тут. В озере существовала какая-то аномалия. Двенадцать лет назад она помогала больной девочке бороться с приступами безумия, а затем превратила окрестности Ирия в бесприютную картину, лишённую радости.
Первое, что приходило в голову, – я имею дело с каким-то событием, неизвестным науке явлением, которое могло изменить судьбу обитателей усадьбы. Никаких определённых построений и выводов разум мой не делал, но интуиция подсказывала, что ключ к разгадке может обнаружиться в записях профессора.
Впрочем, как писал классик, есть много под луной такого, что и не снилось нашим мудрецам. Мозг настойчиво требовал дополнительные сведения для анализа, а сведения, как известно, сами к тебе не приходят.
Начать разведку стоило с первого этажа. Скорее всего, там и находилась лаборатория. Хорошо бы успеть осмотреть её до темноты. Возможно, найдётся что-то интересное.
Я спустился в холл. Из него влево и вправо уходили два длинных коридора. После короткого раздумья выбрал левый. По его сторонам имелись двери. Я решил дойти до конца и производить осмотр в обратном порядке, начав с самой дальней из них. Коридор окончился большой двустворчатой дверью.
Я потянул створки на себя, и они с лёгким скрипом подались, открывая моему взгляду обширное пространство кухни. Ряды шкафов с многочисленными дверцами и полочками перемежались с открытыми участками стен, куда ввинтили крючки, на которых висела разная утварь: половники, вертела и какие-то хитрые приспособления, названия которых человеку, питавшемуся большую часть жизни сушёным мясом и галетами, знать не положено. Отдельный ряд крючьев хранил обширную коллекцию тесаков и разделочных ножей.
Когда-то я читал, как известный драматург Чехов утверждал, что если ружьё висит на стене в пьесе, то оно обязательно должно выстрелить. Это замечательное наблюдение весьма некстати всплыло в голове, и я подумал, что предпочёл бы оставить все эти тесаки бессмысленной и немотивированной декорацией моей истории в надежде, что Судьба не знакома с трудами Чехова.
У противоположной от двери стены во всю её длину располагалась печь внушительных размеров. Я подошёл поближе, любуясь цветными орнаментами на голландских изразцах, покрытых глазурью. На металлических деталях стояли клейма собственных заводов Стужина. Похоже, промышленник гордился своим делом и не сомневался в качестве, раз не стал заказывать детали из-за границы.
Похвально.
На печи стояли кастрюли и сковороды. При желании здесь можно развести огонь и готовить. Но я слишком ленив и непритязателен в еде, чтобы тратить время на кухне.
Во всём помещении царило запустение. Толстый слой пыли покрывал это некогда уютное место. Кое-где со шкафов и потолка свисали клочья паутины, а на металле появились пятна ржавчины – следы, оставленные неумолимым временем.
Прохаживаясь вдоль стен, я открывал наугад дверцы шкафов, находя там посуду и испортившиеся продукты, превратившиеся буквально в прах, или бесформенные высохшие комья чего-то, что невозможно определить по прошествии стольких лет. Ничего ценного не попалось, не считая соли, лампы и запаса фитилей и масла к ней, хранившегося в плотно запечатанном сосуде. Теперь можно не экономить соль, набрав её на обратный путь здесь, а вечера коротать при свете лампы.
Я решил не задерживаться на кухне и, прихватив лампу с маслом и фитилями, отнёс их в гостиную к своим вещам, чтобы не искать потом в потёмках. Потом снова спустился вниз, но в этот раз решил проверить, чем заканчивается правый коридор.
В конце его также обнаружилась массивная двустворчатая дверь. По счастью, тоже незапертая. Войдя внутрь, я оказался во впечатляющей лаборатории. Это был настоящий храм науки. Думаю, что многие университеты мира позавидовали бы оснащённости рабочего места немецкого химика, уехавшего в таёжную глушь. Я ожидал чего-то более скромного, но открывшееся мне зрелище походило на чертоги Гефеста, если бы античный бог жил в наше время.
Я прошёлся среди запылённых стеллажей, шкафов и стендов с приборами и приблизился к окну, под которым стоял массивный рабочий стол, окружённый полками с плотными рядами книг. В неясном свете, падавшем сквозь грязные стёкла, с трудом угадывались названия на корешках.
Однако я искал нечто совершенно определённое, что упустили полицейские стражи, когда посещали последний раз усадьбу.
На ближайшем стеллаже стояло множество одинаковых тетрадей. Я полистал одну, другую – это оказались протоколы опытов. Не то. Поиски продолжились. По иронии судьбы повезло мне на самой последней. Когда я смахнул пыль и прочитал название, губы мои непроизвольно растянулись в улыбке.
Ну вот. Кажется, я нашёл, что искал.
Глава 6. Двумя годами ранее
Санкт-Петербург
Экономка взглянула на пришедшего посетителя: одет прилично, вид опрятный, статная фигура и приятное лицо. Да и возраст его не подходил для студента.
Не обнаружив ничего подозрительного, она спросила:
– Что вам угодно, сударь?
– Я бы хотел увидеть профессора. В университете мне дали его адрес. Могу я с ним встретиться?
– Как о вас доложить?
Пришедший извлёк из кармана визитную карточку и протянул женщине:
– Вот, пожалуйста.
На карточке значилось: «Никонъ Архиповичъ Суздалевъ».
Экономка перевела взгляд на господина, стоявшего перед ней, и ответила:
– Извольте подождать тут, сударь. Я доложу.
Через пять минут Илья Петрович Иванов встречал гостя в комнате, которая являла собой хрестоматийный образец профессорского кабинета: по периметру стояли шкафы с фолиантами научных трудов на разных языках, несколько картин украшали свободные участки стен. На небольшой этажерке имелось подобие кунсткамеры с различными диковинками, видимо, найденными учёным либо подаренными ему студентами или коллегами. Илья Петрович был палеонтологом и, как и следовало ожидать, страстным коллекционером окаменелостей.
Картину дополнял массивный старинный стол, заваленный какими-то рукописями и черновиками, и три таких же старинных одинаковых кресла: одно – для хозяина, два – для его посетителей.
Илья Петрович усадил гостя в одно из кресел, а сам уселся в гостевое напротив.
Предложив Суздалеву кофе и получив утвердительный ответ, он отправил экономку на кухню, а сам с любопытством поглядел на визитёра и первым заговорил:
– Итак, Никон Архипович, чем обязан?
Суздалев вздохнул, задумчиво улыбнулся и ответил:
– Видите ли, Илья Петрович, я пришёл к вам по вопросу довольно непростому и деликатному одновременно. У меня необычный род деятельности. Я – путешественник.
– Ну, полно, кто же не знает вас в среде просвещённых людей? Благодаря вашим книгам вы сейчас знамениты. Всего месяц назад с большим интересом читал ваши дневники из последней экспедиции. Нахожу их весьма занятными.
Суздалеву польстила похвала профессора и даже немного смутила. Перед ним сидел известный учёный, и Никон Архипович и представить себе не мог, что его скромные труды служат не только развлечением для праздного светского общества, но и находят читателей в высших сферах научной элиты.
Иванов меж тем продолжил:
– Вам требуется консультация по какому-то вопросу, относящемуся к палеонтологии?
– В том-то и дело, что нет.
Брови профессора от удивления приподнялись, а его гость виновато развёл руками.
– Я пришёл по поводу вашего друга, ныне покойного. Я, увы, не имел возможности поговорить с ним лично. На кафедре мне посоветовали обратиться к вам, как самому близкому другу. Я имею в виду Августа Альбертовича Вернера.
– А, понимаю, – грустно улыбнулся Илья Петрович. – Вам правильно отрекомендовали меня. Мы действительно близко дружили.
Профессор на несколько мгновений замолчал и продолжил:
– По счастью, срочных дел у меня на вечер не имеется, и я с удовольствием помогу вам, так как вы пробудили моё любопытство.
– Чем же, позвольте узнать?
– Как известно, профессор Вернер был химиком, и вряд ли вы пришли ко мне с каким-то вопросом о химии. Было бы логично задать его на кафедре, которую вы посетили, его же коллегам. Стало быть, вопрос личного характера, но на биографа вы не похожи. Да и с чего бы путешественнику вроде вас писать биографию учёного?
Суздалев улыбнулся:
– Всё верно. Но, как я уже сказал, вопрос деликатный. И начать стоит, пожалуй, с того, что я представляю интересы наследников промышленника Михаила Николаевича Стужина. Вы слышали о нём?
– Ах, это… – понимающим тоном ответил палеонтолог. – Ну, конечно же. Эта тёмная история здорово подкосила Августа. Целый год после возвращения из Сибири он был не в себе. Отмалчивался и не хотел обсуждать поездку.
– Его что-то там напугало?
– И да и нет, – Иванов нахмурился и замолчал, будто взвешивал следующие слова.
– Поделитесь со мной? – попросил Суздалев. – Мне будут ценны любые сведения касательно этого дела. Если, конечно, ваш покойный друг не завещал вам хранить его рассказ в тайне, или если вы не думаете, что это как-то повредит его посмертной репутации учёного или человека.
Некоторое время Никон Архипович выжидающе смотрел на Илью Петровича, а тот погрузился в раздумья.
Видимо, взвесив все обстоятельства, профессор, наконец, решился:
– Пожалуй, я расскажу всё, что знаю. Обстоятельства этой истории и правда туманны и при определённом толковании могут кинуть тень на моего друга. Поэтому я хочу сразу вас уверить: Август считался всеми человеком в высшей степени порядочным и имел репутацию учёного, который наиглавнейшей ценностью в научных исследованиях почитал добросовестность. Попрошу вас держать эти два факта в голове, когда вы услышите мой рассказ.
– Разумеется, – Суздалев кивнул с совершенно серьёзным видом.
Илья Петрович испытующе посмотрел на него, но, не заметив в собеседнике и намёка на фальшь, снова заговорил:
– У нас в университете ходили разные пересуды, почему профессор Вернер оставил кафедру химии и решил поехать со Стужиным в Сибирь. Те, кто знал его плохо, полагали, что дело в деньгах. Дескать, богатый промышленник ради своей прихоти заманил известного учёного быть советником в личных вопросах, а тот, в свою очередь, оставил академическую науку ради развлечения и прожектов очередного сумасбродного богатея. Однако скажу вам со всей ответственностью, что эти люди очень далеки от истины. Мой друг отличался добротой и кротостью, и хотя его до глубины души тронула история отца, который готов положить любые средства на здоровье дочери, всё же не это и не деньги были главным его мотивом. Он верил, что начинание Стужина имело благородные цели. Безусловно, как отец, он, разумеется, хотел вылечить Софью. Кажется, так звали несчастную девочку. Но этим желание Михаила Николаевича не ограничивалось. Он хотел найти способ вылечить всех людей, страдающих душевными недугами. А вы знаете, как ныне обстоят дела в этом вопросе?
– Да, знаю, – Суздалев вздохнул. – Я сам врач. Хоть и не по этой специальности. Но в целом мне известно, что человечество только-только начинает приоткрывать тайны мозга, а к разгадке излечения душевнобольных не приблизилось вовсе. Всё, чего мы пока достигли, – смогли лишь описать некоторые болезни и по возможности обеспечить достойным уходом нуждающихся, если у несчастных или их семей имеются на то средства.
– Именно! – с горячностью подхватил Илья Петрович. – Но Август не верил в термин «душевнобольные». Да, собственно, он и в душу не очень верил. Его холодный, рациональный немецкий взгляд на вещи сформировал у него уверенность, что причина повреждения рассудка в каких-то физиологических изъянах, возможно, связанных с ходом биохимических процессов нашего организма в целом или мозга в отдельности. Когда он услышал от Стужина, что в Сибири есть озеро, вода которого помогает его душевнобольной дочери, он буквально загорелся желанием изучить этот феномен и разобраться, что именно содержит вода и почему она лечит. Ведь если он найдёт средство от болезней мозга – это будет сенсация! Революция в медицине!
– Вне всякого сомнения, это так, – подтвердил Суздалев, слушавший Илью Петровича очень внимательно и, как показалось профессору, с большим интересом.
Поэтому учёный воодушевлённо развил мысль:
– Стоит ли удивляться его согласию, когда вместо разовой экспедиции Стужин предложил Августу устройство научного стационара, оборудованного по последнему слову современной науки, и возможность проводить исследования на месте, да ещё и имея для опытов согласного пациента.
– А Софья не возражала? Или просто покорилась воле отца?
– Насколько я понял, большую часть времени девочка мыслила ясно. У неё случались тяжёлые помутнения рассудка, однако болезнь свою осознавала и очень хотела от неё избавиться.
– Понятно. Прошу вас, продолжайте.
– Как я и сказал, Август видел в предложении промышленника не способ сделать карьеру или сколотить состояние, а возможность совершить великое открытие на благо всего человечества. Это та категория исследователей, которые не озабочены получением регалий или стяжанием великого богатства. Даже перспектива войти в историю не так привлекала его. Наука в чистом виде и благо людей. Квинтэссенция гуманизма. Ах, что за человек! Знали бы вы, как его любили студенты!
Иванов на некоторое время замолк, достал платок и промокнул платком навернувшиеся на глаза слёзы гордости за друга. Суздалев деликатно молчал, ожидая, когда учёный справится со своими эмоциями.
Тот с грустью вздохнул и заговорил:
– Август договорился, что покинет кафедру на время. Неопределённое, впрочем. Но авторитет учёного значил так много, что его уверили: он сможет вернуться к своим лекциям в любое удобное для него время. Потом, когда Ирий достроили, он с Михаилом Николаевичем отправился в Сибирь. Я долгое время не получал от него вестей. Понятное дело, жили они в уединённом месте, без постоянной связи с ближайшим городом. Да и зная моего друга, предположу, что он просто увлёкся работой и по рассеянности забывал мне писать.
– А когда вы в следующий раз увиделись с ним? – поинтересовался Суздалев.
– Это случилось примерно через полгода после его отъезда. Он приехал ко мне в один из выходных. Я поразился, увидев Августа. Он осунулся, постарел, вид имел неопрятный, будто перестал следить за своей внешностью. Но это не главное. Более всего меня поразила его подавленность. Я начал расспрашивать о поездке и об исследованиях. Но он отвечал без интереса, привычного, когда он говорил о работе. Я заметил, что его что-то тревожит и мучает. Ему хотелось кому-то открыться, но что-то мешало этому.
Позже, когда он немного оправился от пережитого потрясения, Август кое-что рассказал… История, впрочем, не проливала свет на судьбу усадьбы, так как некоторые события он объяснить затруднялся, а некоторые мои вопросы остались без ответов, или ответы он дал туманные, что несвойственно той ясной и чёткой манере Августа изъясняться, к которой так привыкли знающие его люди.
– Насколько мне известно, Стужин и профессор благополучно добрались до Ирия. И некоторое время дела в усадьбе шли хорошо.
– Всё так. Август рассказал, что разместились они с удобством, жильё роскошное, лаборатория прекрасно оснащена, и его исследования свойств воды из озера, хоть и не быстро, но продвигались. Софье действительно становилось лучше. Шли испытания, ставились опыты. В какой-то момент ему показалось, что он нашёл ниточку, которая, возможно, приведёт его к выходу из лабиринта этой научной загадки, но… – Илья Петрович неожиданно умолк и погрузился в себя.
– Но… – подбодрил Суздалев, которому не терпелось добраться до сути.
– Вы знаете, он сам толком не мог сформулировать, что произошло потом. Началась странная череда событий: сначала пропал один из охотников, потом любимый пёс Софьи. Затем появились какие-то странные фигурки из веток на берегу озера. Дальше становилось хуже: люди продолжали пропадать или умирать.
– А как они умирали? – не удержался от вопроса Суздалев.
– По-разному. Женщины погибли от неизвестной болезни, а мужчины пропали. Но дальше случилось и вовсе непредвиденное – вода в озере начала меняться.
– Она перестала помогать Софье?
– В том-то и дело, что нет. Софье становилось лучше, хотя анализы показывали существенное изменение состава. Я не очень понимаю в тонкостях химии, но Август говорил, что сделанные им прежде выводы оказались неверными. Если бы первоначальная гипотеза подтвердилась, то состояние Софьи должно было ухудшиться, и ей ни под каким видом не следовало пить воду из изменившегося озера. Но новый состав воды оказывал более сильный положительный эффект на здоровье девочки, вопреки прежней гипотезе.
– Любопытно. Но почему всё же профессор вернулся, не окончив свои труды?
– Это самая необъяснимая часть истории. Он рассказал, что перемены начали происходить и с Михаилом Николаевичем. Он стал подозрителен и резок с дочкой. Временами куда-то пропадал. Несколько раз между ним и Софьей происходили ссоры. Что до того момента считалось немыслимым для всех, кто знал Стужиных. Ведь любовь отца к дочке служила притчей во языцех. Промышленник так обожал девочку и так потакал ей во всём, что невозможно представить, чтобы он не то что гневаться, но даже голос не мог на неё повысить. В какой-то момент он объявил профессору, чтобы тот прекратил давать Софье воду до окончания исследований. Август возражал и говорил, что видит положительный эффект, но Михаил Николаевич не уступал уговорам и не желал слушать доводы моего друга.
– Это Стужин выслал его из Ирия?
– Выслал – не вполне подходящее слово, и сейчас вы поймёте почему. Август имел характер мягкий и первое время послушал Стужина. Но мой друг стал замечать, что состояние Софьи ухудшается. Он несколько раз заговаривал с Михаилом Николаевичем о том, что для девочки важно возобновить приём воды, но тот оставался непреклонен. Дело дошло до того, что промышленник после одного из таких споров заявил, что если Август Альбертович соизволит ещё раз поднять этот вопрос, то он готов компенсировать ему все издержки и отправить обратно в Санкт-Петербург, а исследования свернуть.
Как я и говорил, мой друг мечтал сделать важное для человечества открытие, поэтому долгое время колебался, не смея перечить Стужину ради продолжения своих научных изысканий.
– Но в какой-то момент что-то толкнуло его на решающий конфликт?
– Именно так. Причиной явилась Софья. Как я и упомянул в начале, большую часть времени она была прелестным ребёнком, и я уже говорил, осознавала свою болезнь и хотела излечиться. После запрета отца она несколько раз приходила к Августу, упрашивая дать ей воду. Поначалу мой друг отказывал ей, ссылаясь на распоряжение Михаила Николаевича и советуя объясниться с отцом, чтобы уговорить его продолжать лечение. Но девочке становилось всё хуже, к приступам безумия добавились ужасные головные боли. После одного из них она снова пришла к Августу, умоляя дать ей воду. Она пообещала, что найдёт способ покончить с собой, если он ей откажет.
– А почему она сама не набирала воду из озера и не пила?
– Ах да… совсем забыл упомянуть! Память уже не та, – пожаловался Илья Петрович, – подводит временами. Последние дни Стужин следил за ней и не выпускал из дома, а в своё отсутствие запирал её в комнате.
– Но профессор не вытерпел и ослушался Михаила Николаевича?
– Верно. Он тайно дал воду девочке во время сильного приступа, который немедленно прекратился после этого. И Август рассудил, что ничего дурного он не делает. Более того, он твёрдо знал, что поступает правильно, а распоряжение Стужина считал ошибкой. Но Михаил Николаевич узнал об этом и страшно разгневался.
– Это и послужило причиной возвращения профессора в Санкт-Петербург?
– Нет, тогда всё обошлось, но, как признался Август, он в первый раз испугался всерьёз. И за себя, и за девочку. Вначале он попытался спорить, приводить свои аргументы, но промышленник и слышать ничего не хотел. Тогда мой друг попросил объяснить причины, по которой тот отказывал Софье в лечении. Но Стужин лишь ответил, что это личное семейное дело, и следующее ослушание его прямого наказа в отношении дочки может привести к роковым последствиям. Сказано это было таким тоном, что Августу стало не по себе. Он не пытался более давать девочке воду. А Софью Стужин стал опекать ещё сильнее.
– Довольно странно, – заметил Суздалев. – По словам людей, знавших его, промышленник имел репутацию человека рассудительного, спокойного и безмерно любящего единственную дочь. Что же могло так изменить его?
– Как я уже упоминал, в Ирии стали умирать и пропадать люди. Возможно, Стужин что-то знал или догадывался о причинах их несчастий. Возможно, произвёл собственное расследование. Трудно сказать. Август так увлёкся своей работой, что считал происшествия несчастными случаями, не вдаваясь в подробности и обстоятельства смертей, полагая это делом властей и хозяина. В конце концов, ведь никакие преступления или тем более убийства в поместье не совершались. А пропажа человека в тайге – драма, но не такая уж и редкость.
– Неужели он не заметил, как Ирий стремительно обезлюдел?
– Конечно, заметил. Но Стужин успокоил и сказал, что ничего страшного в этом нет, что в город послан управляющий, и вскоре прибудут новые поселенцы, а среди них и доктор, который будет тщательно следить за здоровьем всех обитателей усадьбы.
– Что же тогда послужило причиной отъезда профессора?
– Софья, конечно же. Последние несколько ночей её мучили приступы. Она кричала и стучала в запертую дверь, попеременно требуя и прося, чтобы её выпустили. В последнюю ночь мольбы о помощи стали так неистовы и отчаянны, что Август не выдержал и пошёл в лабораторию, где он набрал для девочки воды. Он уже подошёл к её спальне и полный решимости собрался взломать дверь, и чуть не лишился чувств, когда пуля вошла в дверной наличник прямо над его ухом.
В коридоре стоял Стужин с револьвером в руке. И хотя он не кричал и не буйствовал, но тон не оставил сомнений: если мой друг не подчинится – его ждёт верная смерть. В тот момент в Ирии оставались только он и Стужины. Август провёл остаток бессонной ночи у себя, а утром пришёл Михаил Николаевич и уговорил покинуть усадьбу немедленно. Он даже привёл ряд вполне логичных доводов, с которыми моему другу пришлось согласиться.
«Август Альбертович, – произнёс промышленник, – к моему великому сожалению, пути наши сейчас расходятся. Я не могу объяснить вам всех причин моего решения. Да вы, скорее всего, в них не поверите. Возможно, нам будет суждено ещё встретиться. И если мне удастся решить возникшие тут трудности, я обязательно извещу вас, а скорее, даже появлюсь лично с самыми подробными объяснениями для вашего суда о правильности моих поступков. Возможно, мне даже получится снова убедить вас вернуться и продолжить исследования, ведь мы оба понимаем, какую важность они имеют. Я надеюсь, всё так и будет. Но сейчас я вынужден потребовать от вас покинуть Ирий немедленно. Софья остаётся со мной. Это наше семейное дело. Собирайте личные вещи, забирайте последнюю лошадь и бегите отсюда так быстро, как только можете. Если вы решите остаться, я не гарантирую, что следующее утро вам посчастливится встретить живым».
– Так описал мне причину своего отъезда Август, – продолжил Илья Петрович. – Кроме того, Стужин попросил его поторопить в Тальминске управляющего, а если того найти не удастся, то отправить в Ирий полицейских стражей.
Август впопыхах собрал вещи, всё самое необходимое, помещавшееся в дорожную сумку. А когда вышел к конюшне, увидел ожидающего Стужина, который придерживал под уздцы осёдланную лошадь. Он помог моему другу усесться в седло, приторочил его сумку и с какой-то торжественной грустью произнёс: «Храни вас Бог, профессор, – и добавил со странной усмешкой: – Впрочем, я сильно сомневаюсь, что Бог в этих местах бывал. Здесь правят другие силы, не знающие нашего Бога».
– Невероятная история, – задумчиво проговорил Суздалев. – Насколько я понимаю, Август Альбертович был последним человеком, который видел Стужина. Интересно, если бы Михаил Николаевич появился в Санкт-Петербурге, профессор согласился бы вернуться в Ирий к своей работе?