Артикль №4

Добрая я

Встретились мы случайно. Как-то так звезды стали— встретились и тут же разъехались. Дело было не то что на курорте, а как бы по случайному поводу. Его легкие ухаживания, полунамеки, а в продолжении недолгие разговоры по скайпу – вот вроде и все. Но что-то притягивало, что-то не давало запросто не отвечать на его звонки. Что же? Возможно, надежда на то, что принц на белом мотоциклете, как говорит моя подружка, вот-вот затормозит у моего дома? А может быть стойкое ощущение еще живущей во мне молодости, желание окунуться в состояние голубого и необъятного неба над головой? Но я не анализировала, просто весело болтала с ним и ждала. Он обещал скоро приехать. Нет, не навсегда, а в гости, знакомиться поближе. Время шло. Отложилось первое свидание из-за непредвиденных обстоятельств, приближалось второе. Жених звонил все чаще и как-то раз уже прямо озвучил свое желание не только дарить цветы и ухаживания при встрече, но и возможную необходимость снять что-нибудь у моря для нас двоих, чтобы без различных помех насладиться радостью узнавания друг друга.

Я женщина добрая, но тут что-то неуловимое в его голосе затормозило мою нежную душу, готовую на всяческие подвиги. Снимать небольшую квартирку с ним, это означало гораздо более близкое и стремительное знакомство, чем я предполагала. Поэтому не оставалось ничего, кроме как пригласить гостя к себе. Он согласился сразу – упрашивать два раза не пришлось.

К обещанному числу мой жених возник под окнами гостиницы, в которой я в эти дни отдыхала, предварительно предупредив меня телефонным звонком. Я с любопытством выглянула из окна и увидела какого-то человека, уверенно державшего свою фигуру в руках— для его возраста у него была довольно уверенная поступь, и я бы даже сказала – молодой задор уверенного в себе нахала.

Кстати, насколько я успела заметить, неуверенных в себе мужчин просто не бывает на свете. Казалось бы, смотришь на некоторых из них, ну на особо не привлекательных – а рядом красотки цветущие, моложе вдвое. Ладно, это «успешные» себе по карману подбирают, молодость себе за доллары возвращают. А вот те, кто с дыркой в кармане и без мозгов особых – уверенности тоже хоть отбавляй. Вот бы и женщинам заразиться от них этой болезнью, так нет – нахальство инфекционным путем не передается.

Я ожидала хотя бы небольшого букетика цветов, ну хоть для приличия. Но нет, мой жених уверенно поцеловал меня в щеку, неся вместо цветов самого себя. Его щеки рдели, глаза сияли хитростью прожженного ловеласа, а губы, уже видимо привычно, начали выпевать льстивые слова приветствия.

На всякий случай присел он от меня подальше и стал пристально разглядывать. Я почувствовала себя лошадью на базаре, которой осматривают зубы, но в панику не ударилась и глаза не потупила. Я вела себя скромно и с достоинством, давая понять, что хозяйка-то положения – я. И видно сумела свой посыл донести правильно, принц поклялся, что с чемоданом явится ко мне в положенный срок – «на недельку», легко сказал он и исчез.

Нет, не обманул, а впрочем, даже если бы и захотел исчезнуть, бытовые вопросы не позволили бы ему это сделать. Ну, на самом деле, какой бы ты суммой денег ни обладал, а на «халяву», говорят, и уксус сладок. Нет, я не то чтобы себя за уксус держу, но… Александр (вот так его и звали) не был похож на человека, желающего поддерживать экономику страну.

Так вот, явился он с чемоданом и расписанием дня, которое я и должна была претворять в жизнь. Правда произошел неожиданный конфуз— мой жених вдруг начал чихать, кашлять, а к вечеру просто слег в приготовленную ему кровать, потребовав при этом включить кондиционер, хотя, на мой экономичный взгляд, в квартире было более чем тепло. «Что-то прохладно здесь, – скривился он в неудовольствии. – Да и чаю мне надо…»

Что делать, сердце женское не лед, добрая я – болеет жених, значит надо присмотреть, накормить… Напекла я блинов, вскипятила чайник— сижу, радость получаю от его прихлебываний, надежды питаю, в глаза заглядываю, чай, мужик сидит, не безработный какой – владелец чего-то там важного, еще сама не поняла чего, спрашиваю так осторожно – а как бизнес-то идет, гладко ли, проблем каких не предвидится, а сама себя уже в круизе вокруг земного шара представляю, прямо раскраснелась вся от воображения, да и он вроде в краску вошел – не очень, говорит, бизнес-то, одни потери в последнее время, да и дети обсели, каждый свой кусок требует, намекает, значит, чтоб губу не раскатывала. Ладно, думаю, может, темнит пока, боится, чтоб капитал его не сглазила, хочет, чтоб за душу полюбила. А он видно о чем-то другом думает, в глаза смотрит, к себе в натопленную комнату под одеяло приглашает. Нет, говорю, мерси, польщена предложением, но ты выздоравливай, силы береги, грипп побеждай, а там посмотрим, то есть надежды его не лишаю, из доброты-то женской…

На следующий день он окреп вроде – хочу, говорит, с другом встретиться, вези меня к нему, а забрать можешь к вечеру, я тебе звонок от него организую, чтоб не ждала под окнами зря, сама понимаешь, давно не виделись, посидим, поболтаем, а ты пока своими делами займись с наслаждением, а там может куда и отвезешь, ну куда сама захочешь— можешь в ресторан, а можешь и на концерт— сама и выбери. Подумала я, мозгами раскинула и решение приняла показать ему наши городские места культурные, а потом кофейку испить уютно в кофейне.

Ну как решила, а я своих решений придерживаюсь неуклонно, так и сделала – отвезла его к другу, забрала его от друга, всего чуток подождала под окнами – жених же, чего не сделаешь во благо, ну а потом по культурным прошлись, знатно так – часа два шагали, все ноги себе посбивала, но виду не показываю, в кафе зазываю. Нет, говорит, кофе дома пить будем, чего деньгами сорить, у тебя вкуснее будет…

И вправду, зачем, думаю, у меня дома и кофе есть и конфеты к кофе, зачем жениха расстраивать, в расходы вводить? Отвезла его к себе, ужин на двоих при свечах накрыла, кофейку заварила, тортик достала, к его приезду купленный, таблеток от простуды дала, беседой развлекла. А он все недоволен— когда ж греть мне ноги придешь, спрашивает, а сам уже не очень так доверчиво на меня смотрит, подозревать начал…

На следующий день я ему сюрприз приготовила, билеты в СПА купила – не сидеть же с ним в квартире моей в бездействии, а так хоть попарюсь с ним заодно, решила. Принял он это хорошо, благосклонно, люблю, говорит, такие развлечения, от массажа никогда не откажусь, да и сам сделать не прочь— вот вечерком готовься, сделаю тебе, не пожалеешь. Ну, настал вечер, я ему опять тапочки теплые, ужин на стол, чай в постель, а сама себе думаю – никчемный жених-то, все о себе норовит, о проблемах коммерческо- личных, о том, как не понимают его, не ценят душу высокую, мысли чистые— ну не может он алименты платить своей гражданской жене, ну и что, что моложе его на тридцать лет, так он ей сожительство предлагал, ну не женитьбу же, в самом деле – какая тут женитьба, когда наследство уже взрослым детям отписано. А она, глупая и неблагодарная, молодого себе нашла, дочку ему не показывает. Слушала я все это внимательно до самой ночи, расстроилась ужасно, но виду не подала, ничего, решила, дам ему шанс, жених все-таки, да и денек всего один остался до его отъезда. Спокойной ночи, говорю, приятных снов, да и вроде к себе отправляюсь, да только по пути вспоминаю, что суп ему на обед назавтра еще на плите не выключен. Возвращаюсь мимо комнаты его, честное слово, лучше бы суп на плите сгорел, чем стыд такой терпеть, дверь-то его неприкрытой оказалась – слышу, как мой женишок, в моем доме, на моих харчах, под моим же кондиционером, с какой-то видимо другой невестой о встрече договаривается.«Конечно, – мычит, – с нетерпением встречи жду, каждую ночь ты во сне являешься, очень рассчитываю, что ты так же хороша, как и на фотографии, что на сердце ношу…»

Ну что тут говорить, приняла я стойко эту новость, не в рыдания же уходить— утром как ни в чем не бывало завтраком этого проходимца накормила, потом обедом, а потом не стала его до поезда провожать. Лишние проводы, говорю, лишние слезы… радости, хотела добавить, да не стала. Эх, добрая я, все-таки…

Развод

Один мой знакомый надумал жениться. Но вот проблема – со своей прошлой женой он расстался давно, а вот отношения не заверил. Жил себе и жил, будто женатый, а на самом деле свободный, никому не мешал, а главное – сам себе был не в тягость. Но жизнь – дело переменчивое – сегодня тебе не надо, а завтра вдруг приспичило. Прикинул он так и сяк, делать нечего, надо развод оформлять, а иначе как опять женишься. Вроде простая история, да дело в том, что знакомый мой, назовем его условно Виктор, женился в Израиле, а разводиться надумал в России. А каждый ребенок понимает, что для того, чтобы развестись в Израиле, требуется идти в раввинат. А так как вся история происходила в Москве, Виктор законно двинулся по направлению к российскому раввинату. Посидели там раввины, голову напрягли, да и запрос в Израиль направили – а был ли настоящий господин действительно женат, или липовый документ о женитьбе предъявляет. Печать в паспорте их совсем и не остановила— мало ли сейчас проходимцев— ставят себе сами печати, иди знай зачем— проверить надо. Полетело от них письмо в раввинат израильский— не прошло и полгода, ответ поступил – да, действительно, Виктор этот женат на… да неважно на ком, главное, что подтвердили. Вздохнул Виктор с облегчением, да не тут-то было, теперь надо было письмо из раввината в российское посольство везти – подтверждать. А кто из нас, бывших жителей империи российской, не знает, как тяжела жизнь чиновника – лезут к ним со своими проблемами с утра до ночи – ни сна, ни покоя от просителей. А этот, то есть Виктор, вообще с документами нерусскими, поди прочти. «Как на русский переведешь, – говорят ему, – так к нам и возвращайся», – строго сказали, как отрезали. Пошел наш грустный персонаж, глаза в землю, в медитации весь от проблем, к нотариусу. Переведи, говорит, письмецо из раввината израильского на наш, русский великий. Опять-таки вроде проблем никаких— взял нотариус и перевел написанное, а в конце и говорит— перевести -то я перевел, а вот заверить не могу— документик -то ваш в Израиле выдавали, там и заверять должны. Пришел Виктор с переводом в посольство. «Нет, – отвечают ему, – без печати нотариальной никак невозможно вашему делу ход дать, возвращайтесь-ка в раввинат, может они вас так разведут», – и руками от раздражения разводят. Пришел Виктор, как юнец ветреный, с этим обратно в раввинат – а там от возмущения в него просто шляпы кидают – непонятливый какой, работать мешает. Сосредоточился Виктор, делать, видит, нечего, все дороги в Иерусалим ведут – собрал вещички и приземлился в Бен-Гурионе. Не евши, не пивши, прямиком из аэропорта в израильский раввинат явился. «Умоляю, разведите! – плачет. – Жениться охота». Оценили тут наши раввины степень его душевного расстройства, сжалились. «Поживите себе у моря, отдохните, фруктов покушайте, – говорят, – солнцем насладитесь, там, в степях российских, небось, в депрессию от холода впали». Оглянулся Виктор – куда податься бедному еврею на время ожидания вердикта – все дорого кругом, а денег у него не шибко разбежишься, ну и решил в Эйлат – туристическую орхидею Израиля. Снял себе там комнатенку, плавки с разноцветными пальмами прикупил, стал фреши фруктовые на завтрак себе готовить, похорошел, посвежел, улыбку на упитанных щеках приобрел, да тут как на грех— почти все деньги и вышли, а раввинат все ответа никак не дает— проверяет. Небось жену законную ищет, спросить хочет, не против ли развода выступает, намерена ли гет подписать, но не находят, а где ее найти, она тоже давно землю молока и меда покинула, небось по свету болтается, бедняжка… Делать нечего, накинул Виктор на свою спортивную спину сумку с вещами и пешочком пошел границу с Египтом переходить— благо близко она к Эйлату расположена— посоветовали ему хозяева жизни эйлатской снять там жилье подешевле, чтоб хоть как-то историю с разводом до конца довести. Прошел он границу израильскую, где ему мягко улыбнулись на прощание, зашел в арабскую черту оседлости с суровым и медленно-восточным контролем. Часа четыре пересылали нашего Виктора из окошка к окошку, проверяли, не шпион ли одиночка из Израиля заслан, но видно по лицу прочитали, что к разведке отношения не имеет. А лицо что – волосы длинные, в глазах облака плавают, а на губах улыбка застыла – ну просто блаженный, что еще скажешь. Снял себе там хибарку Виктор, пожил в Шарм-аш-Шейхе три месяца, а тут и эсэмэска прилетела из раввината – ждем с радостной вестью, жена передала пламенный привет и развод ваш подписала, так что приезжайте, дорогой, документик получать. Вот радость, а что, не радость, скажете, и года не прошло, как известие радостное поступило. Отправился Виктор навстречу своему счастью, границу в обратном порядке переходит, а тут новая новость – нет у него в паспорте печати, что законно в Египте обитал – как так, кто пропустил, как заполз невидимкой, переполох на границе. «Шпион», – поползло между стражами порядка, уже и солдаты подоспели в тюрьму его сопровождать, и машинку бронированную с решеточкой на окне подогнали. Но есть все-таки счастье в жизни, стражник один узнал его, неважно, что три месяца миновало, наш Виктор и не изменился совсем – только что волосы длиннее стали, да в глазах уже не облака, а грозовые тучи болтаются. «Так это же тот блаженный, – говорит, – что не так давно в нашей великой стране отдыхать надумал». Отпустите его, говорит, я его в порядке живой очереди к нам и запустил, а что печать не поставил, так видно жарко было, печать на солнце растворилась. Почесали лоб египтяне, видно не впервой такое природное явление у них с данным сотрудником произошло, да и отпустили Виктора восвояси. Но не тут-то было, дальше ведь израильская граница – а там ничего не поймут, вроде из Израиля вышел, а в Египет не зашел, никак все три месяца между границами и жил. Все бы ничего, да от одной до другой границы— метров десять по коридору. Предъявляет Виктор объяснение стража, что мол растворилась печать на солнце, видимо, а израильтяне – нет, таких чудес не знают и признавать не желают. Ну, ничего вечного ведь не бывает, и еврейское счастье должно границы иметь – недельку разбирались с Виктором, да и отпустили восвояси. И что вы думаете, бросился Виктор в раввинат, паспорт с печатью разводной получать? Неблагодарный человек, казалось бы все для него сделали – только документик выверенный получи, женись себе на радость. Так нет, видно, зря надрывались служители веры, жену Виктора из-под земли разыскивали, гет ему на тарелочке с голубой каемочкой готовили. Не в раввинат, в аэропорт он бросился, так прямо из Эйлата и улетел в Россию. Со старым паспортом, женатым человеком. Видимо, жениться передумал.

И чего, спрашивается, людям голову морочил?

Рядовой Ихвас

Сказал я ему: – Поговорим, мори, о чудесах В-евышнего, творимых незримо с душою каждого человека. О странных взлетах и вспышках, когда из последних глубин отчаяния ты вдруг возносишься к вершинам блаженства, неописуемого счастья. И все меняется – и слух, и зрение, и эмоции, и ты становишься как бы космическим существом. Сказал он мне:

– Есть разные виды чудес на свете. Есть чудеса природы, когда Б-г вдруг меняет привычный порядок вещей, и в мире все нарушается. Это не поддается ни объяснению, ни осмыслению. Есть чудеса, творимые Б-гом с отдельно взятым человеком, на уровне эмоциональном – душа твоя либо трепещет, либо ликует. А есть еще «античудо», когда В-евышний скрывает Свое лицо, и все погружается во мрак и ужас. Такое мы тоже знаем. Я видел, как разрушали римляне Храм, как угоняли народ, как опустела земля… А Катастрофа шести миллионов – не «античудо» ли это?

Сказал я ему:

– Поговорим, мори, о чудесах попроще, на уровне личном, о потрясениях души и рассудка, как было, скажем, со мной во время Войны Шестидневной. Давным-давно, во Львове еще… Я шел по улице, был пасмурный, дождливый день. И вдруг зареяли надо мной ангелы и принесли мне весть. Что наши взяли Синай, вышли к Иордану и Мертвому морю, освободили Хеврон и Иерусалим. И я вдруг увидел, что небо над городом стало внезапно иным, мир кругом изменился, пронизанный вдруг каким-то иным, нездешним сиянием. Так было еще и в Израиле, несколько лет спустя, у рынка «Махане Иехуда». Я ехал в автобусе, и вдруг сообщили по радио, что пленников наших в Энтебе освободили, летят они в самолете на родину. И то же самое повторилось…

Я расскажу вам, мори, одну небольшую, но удивительно похожую на мои историю. Она произошла с одним близким мне человеком по имени Ихиель Вайсман, или, иначе Ихвас, как все мы его называли – соседи, друзья и знакомые. Его уже нет в живых, он похоронен на Масличной горе, куда уходят праведники и пророки. Это был высокий старик, угрюмый и мрачный, жил он всегда один. Ходили слухи о нем, что он не совсем в себе, что это последствия какого-то шока, пережитого им в Германии, в бытность его солдатом английской армии. Я почитал его за рава, наставника, поскольку располагал Ихвас самыми обширными знаниями, особенно в Торе, иудаизме. Талмуд он знал, кажется, наизусть. Мне приходилось присутствовать при его дискуссиях с известными мудрецами, и те порой уступали ему, во всем соглашаясь с его доводами и заключениями.

На землю Израиля – тогда еще Палестину – Ихвас сошел с парохода в самый разгар Войны за Независимость: совсем еще молодой, в парадной форме пехотинца Ее Величества Королевской армии, а потому – проблем никаких с сертификатом у него не было.

Пламенный сионист, человек верующий – «бааль-тшува», он с ходу же записался в Пальмах, с головой окунувшись в боевые действия: воевать он умел, войне был отлично обучен – богатый опыт был за плечами. Однако карьеры военной Ихвас не сделал, не захотел. Он говорил, что не за этим приехал сюда. Хотя и выдвигали его в командиры, в большие начальники. Он от всего отказался. Говорил, что Б-га приехал искать, здесь больше шансов с Ним встретиться.

А появилось у Ихваса это желание вот как: душа у него пробудилась еще в Германии, в самом конце войны – за пару недель до ее окончания, когда дивизия их пехотная внезапно прорвалась в местечко Шварцвальде.

В лесистой местности, среди скал и болот, здесь на всю мощность действовал концлагерь – фабрика смерти. Они успели захватить весь персонал: эсэсовцев-надзирателей, палачей при газовых камерах и крематории.

В живых застали несколько сот заключенных.

По сей день, говорил мне Ихвас, душа во мне содрогается: я видел горы трупов, разбросанные по всей территории, видел ходячие скелеты, закутанные в тряпье – детей, стариков, женщин. Сутками напролет бульдозеры копали огромные рвы, людские останки свозились туда на тачках. Тяжелый, смердящий запах был невыносим: водители бульдозеров работали в противогазах. За тачками приставили немцев, они от усталости падали в обморок – эти сукины дети, отродья дьявола. Мы тоже работали не покладая рук, тоже уставали зверски. Не столько физически, как морально – до полного нервного истощения. Что тебе говорить, восклицал Ихвас, припоминая те дни, смотрю я иногда военную кинохронику и не могу отделаться от мысли, что самое ужасное всегда остается за кадром, его нельзя передать. Зрачки наших глаз – вот бы людям куда заглянуть! В зрачках наших глаз запечатлелась правдивая кинохроника.

И вот однажды, когда они крепко спали в бывшей казарме эсэсовцев, смертельно уставшие за день, раздался вдруг страшный окрик:

«Есть здесь евреи? Быстро на выход – только одни евреи!»

Разом вскинулись все головы в казарме. Щурясь на яркий электрический свет, Ихвас увидел Джексона, их офицера, надменного верзилу, ирландца Стива Джексона, то ли известного в прошлом боксера, то ли знаменитого игрока в бейсбол. Расставив широко ноги, он постукивал, как обычно, стеком себе в ладонь.

«Оружие с собой не брать! Одеться и идти за мной…»

От виденных днем кошмаров, от этого выкрика неожиданного, в голове у Ихваса началась сумятица мыслей. Наспех облачаясь в одежду, он лихорадочно соображал: что вдруг случилось? Никто и никогда в английской армии не интересовался его национальностью, при чем тут его еврейство? Куда их на ночь глядя зовут?

Родился Ихвас в Манчестере. Его родители были из Кишинева, пережили тот самый погром знаменитый, бежали в Англию. И вот вам: в Германии, в бывшем концлагере смерти, ему вдруг припомнили кто он… Здесь, на топкой, гнилой земле, где свалены в необъятные рвы его соплеменники – уж не его ли очередь пришла?

Оделись четверо: Ихвас и еще трое парней. Молча потащились к выходу. Разом сделавшись жалкими, обреченными – на глазах у всей казармы; какие-то прибитые в безысходном отчаянии. Притворившись наивным, Ихвас обратился к верзиле Джексону:

«Куда же, сэр, вы евреев своих ведете? Кому мы среди ночи понадобились?»

И раскурив трубку, тот процедил сквозь зубы:

«А это вы скоро узнаете».

Шел мокрый снег, вперемешку с дождем, хлестал пронзительный, ледяной ветер. Кругом были слякоть и лужи. Размашистым шагом Джексон шел напрямик, четверо еврейских парней с трудом за ним поспевали. И строя самые дикие предположения, вполголоса за его спиной перешептывались. Пытались Джексона разговорить, но тот оборачивался, скалясь в гнусной ухмылке.

С двух шагов нельзя было ничего услышать: поблизости ревел бульдозер, освещенный прожекторами, выл и свистел ветер, скрипели за колючей проволокой могучие ели в лесу. Они подходили к другим казармам, паршивец Джексон оттуда тоже вызывал евреев, и собралось их вскоре человек пятнадцать. Солдат, о которых Ихвас и подумать не мог, что они тоже евреи. Словом, подчистили всех, и Ихвасу сделалось дурно.

Лихорадочно соображая, Ихвас пришел к окончательному убеждению: да, война явно близится к концу, во всех окрестных лесах кишат недобитые отряды фашистов, готовые сражаться насмерть. Они прекрасно понимают, что за свои преступления жестоко поплатятся, терять им нечего. А потому – способны на любое безумство и дерзость. Собрали наверно силы свои в кулак, и предприняли контрнаступление. Осадили лагерь и предъявили свой ультиматум: выдайте нам евреев! Только евреев, а вас не тронем… Такое случалось уже в еврейской истории, Ихвас много об этом читал. В истории Польши, в истории Украины: враги пускались на хитрость – выдайте нам жидов и мы вас не тронем, и города брать не будем. И раскрывали врагам ворота – наивные гоим, и те вырезали всех подряд, в том числе и евреев. Похоже, что так и будет сейчас… Эти умники англичане, эти хваленые демократы, ублюдки! Когда мы деремся вместе плечом к плечу, никто нас не спрашивает, какой мы национальности, но если стоит вопрос о жизни и смерти – можно евреев выдать и на расправу.

Так плелись они за Джексоном во тьме, по грязи, по лужам, приготовившись к самому худшему, покуда не спустились вниз, к воротам лагеря, где была столовая – офицерский клуб, и изо всех окон светился яркий, электрический свет.

И тут, мори, их взору явилось чудо. Будто из детства, из сказки.

Они вошли и увидели стол, длиннющий пасхальный стол, покрытый белоснежной скатертью, уставленный всевозможными яствами, квадратными столбиками мацы. Горели свечи на этом столе, таком праздничном в ожидании евреев, стояли бутылки с вином и виски. И где, Г-споди: в концлагере смерти на окаянной германской земле, у самого края войны? На дне преисподней, где не остыли еще адские печи и из-под колосников еще не выгребли пепел сожженных детей Израиля? Да и сами они по дороге сюда уже приготовились к смерти, к коварному предательству… Вообразите себе, мори, их счастье и потрясение?

К ним бросился человек в белой ермолке и белом же, шелковом халате. Вышел из-за стола с распростертыми объятиями. Он был с бородой и в пейсах – армейский раввин в чине полковника, и Ихвас вспомнил его. Несколько дней назад в лагерь приехала делегация из Англии, – члены парламента, военные следователи, судьи и прокуроры из Генерального штаба. Ихвас видел, как Джексон водил их повсюду, тыча стеком своим, как указкой, и давал показания. А этот бородач подолгу стоял над рвами, вздевая к небесам руки и читал молитвы.

«Проходите, солдаты, рассаживайтесь! Я приглашаю вас на Пасхальный Седер, сегодня ночью выходим мы из Египта, из рабства…»

Ихвас узнал его, вспомнил, и тут же все у него связалось. Забилось бешено сердце, готовое лопнуть, выскочить из груди, и навернулись и хлынули слезы. Но прежде, чем сели за стол, под шутки и взрывы веселого смеха, налили стаканчик виски поганцу Джексону. Он тяпнул его, крякнул и подмигнул: «В такое рабство и я бы хотел угодить! Смотрите, не перепейтесь, как гуси, утром чтоб были в казармах…» Похоже, он крепко евреям завидовал.