Ольговичи

Глава 11

В субботу, в первый день мая, новую церковь Богородицы освятил прибывший из Киева митрополит Никифор, а следующим утром, в третье воскресенье по Пасхе, когда православные люди отмечают День святых жён-мироносиц, намечено было торжественное перенесение мощей благоверных святых князей Бориса и Глеба.

Народу вокруг дороги, по которой надлежало везти гробы с останками святых, было неимоверно много. Едва ли не каждый хотел прикоснуться к святым мощам. Толпа грозно колыхалась, напирала, и хотя ещё накануне ночью по обочинам дороги возвели деревянные ограждения, а княжеские дружинники с копьями в руках отгоняли особо ретивых, это не всегда помогало. Ограждения скрипели, падали, люд прорывался, перекрывал путь, и торжественная процессия то и дело останавливалась.

Впереди на санях везли гроб с мощами святого Бориса. Видные бояре, старшие дружинники, отроки тащили сани за толстые канаты. Медленное, чинное движение прерывали толпы людей, порой всё мешалось, в ушах стоял невообразимый гул.

Князь Владимир Мономах, в багряной свите тонкого сукна, в шапке с собольей опушкой, первым шёл за гробом. За ним следовали сыновья – Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Роман, Андрей, шли воеводы: Ратибор с сыновьями Ольбегом и Фомой, Орогаст, Станислав Тукиевич с сыном. Среди прочих находился и молодой Ивор. Отец его на торжество не приехал, старый Дмитр в последние недели хворал и почти не выходил из дома.

В очередной раз шествие остановилось. Князь Владимир подозвал начальника стражи и громким голосом повелел:

–Бросайте в толпу пенязи[89] и парчу!

Тотчас полетели за ограду отрезы дорогой парчи и медные монеты. Народ чуть схлынул, началась возня, в нескольких местах возникли драки за пенязи и ткани.

Сани наконец удалось подвезти к нартексу[90]. С десяток человек торжественно подняли гроб и внесли его внутрь храма.

Следом тронулись с места сани с мощами святого Глеба. За гробом следовал князь Давид Святославич, особо почитающий этого святого. Рядом с ним шёл Олег, худой, сгорбленный, опирающийся на посох, с лицом землистого цвета. Он часто останавливался и сильно кашлял.

«Не жилец», – слышал Ивор разговоры между собой дружинников. За спинами старших князей углядел молодой отрок знакомые лица всех троих старших сыновей Олега, а также малолетних Владимира Давидовича и Святослава Ольговича. С ними рядом находились их дядьки-воспитатели и другие ближние люди.

Уже возле врат церкви одна из верёвок, за которые тащили каменный гроб, внезапно оборвалась, хотя была она толстой, такой, что рукой не обхватишь, и с виду прочной. Тотчас по толпе прошёл шум, раздались крики:

– Знамение Господне!

– Не желает Господь сего!

– Воротить надобно святого Глеба на место!

Не слушали сих слов церковные и княжеские люди. От намеченного дела отступать никто из них не мыслил. Потому, заменив верёвку, продолжили они двигаться к новому храму.

Уже после полудня оба гроба с мощами святых поставили наконец внутри церкви. Теперь надлежало решить, где, в каком месте святые братья-великомученики должны будут обрести вечный покой.

–Я полагаю поставить раки[91] посреди церкви. Велю возвести над ними ковчег серебряный, – промолвил князь Владимир, обращаясь к двухродным братьям.

Ответил ему, недобро щурясь и сдерживая порывы кашля, мрачный Олег.

– Храм сей заложил отец наш, великий князь Святослав. И мыслил он поместить раки сии в комаре, в приделе по правую руку от входа. Тако и надо содеять, – решительно заявил он.

В храме повисла тяжёлая напряжённая тишина. Стояли друг против друга князья, с плохо скрываемой ненавистью смотрели друг на друга и уступать сейчас один другому ни за что не хотели.

Владимир Мономах вспоминал жаркую сечу с Олегом на Нежатиной Ниве, разгром союзными Олегу половцами предместий Чернигова, своё унижение и вынужденный уход из Чернигова в Переяславль, гибель сына Изяслава в бою под Муромом. Олег вспоминал годы своей ссылки на Родосе, время изгнания, гибель братьев Глеба и Романа по наущениям покойного Мономахова отца, своё безнадёжное сидение в осаде в Стародубе и разгром на берегах Колокши[92], после которого он опять едва не потерял все свои владения.

Стояли за спинами князей их дружинники, готовые в любой миг броситься на супротивников. Ивор видел ненависть и даже ярость в их лицах.

«Хорошо хоть, без оружия во храме стоят. А то бы учинили тут…» – успел подумать он, прежде чем нарушил гнетущую тишину твёрдый голос митрополита Никифора.

– Коли спор случился меж вами, князи, следует прибегнуть к жребию, – объявил святой отец.

В сияющем в свете свечей саккосе[93], с митрой на голове, Никифор сейчас казался выше, значительней всех собравшихся в церкви.

Снова повисло в воздухе тяжёлое молчание. Наконец князь Владимир, одолевая ненависть и презрение, тихо промолвил:

– Согласен с сим.

Давид и Олег Святославичи закивали головами.

– Пущай тако будет, – произнёс, выдавил из себя с немалым трудом Олег.

Словно выдохнули облегчённо все собравшиеся в храме – иереи и миряне, епископы и бояре, игумены монастырей и дружинники.

Церковные служки поднесли Владимиру и Олегу по небольшому свёрнутому в трубку свитку харатьи, на котором каждый из князей написал своё предложение. После оба свитка отнесли в алтарь и поместили на святой трапезе. Нашли мальца четырёх-пяти лет из семьи местных горожан, и настоятель церкви велел ему взять наугад один из свитков.

Выпал жребий Святославичей. Князь Владимир Мономах скрыл досаду за деланой улыбкой. Олег тоже слабо улыбнулся ему в ответ. В это мгновение Ивор вдруг подумал: «Вот оканчивается жизнь этих двоих людей, князей, а вражда и противостояние остаются, и будут они продолжаться и дальше, когда открыто, когда тайно».

Стало ему как-то не по себе, он стал озираться по сторонам. Увидел спокойного, как всегда в минуту опасности, Василия Бора, богатырскую фигуру Ольбега Ратиборича рядом с ним. Перевёл взгляд вдаль, заметил полные подозрительности плутоватые глаза Всеволода-Кирилла, злорадную усмешку его брата Игоря, а рядом с ними смуглое скуластое лицо незнакомого ему доселе то ли боярина, то ли отрока, на котором застыло выражение лютой злобы. Словно и не человек то был, а некое изваяние неживое.

Улучив мгновение, сунулся Ивор к Василию Бору, вопросил шёпотом:

– Кто вон тамо, возле Ольговичей, по левую руку?

Так же шёпотом ответил ему воевода:

– Итларевич, вскормленник Ольгов. Из половцев. Вражина наш лютый. Потом, после об нём. Не время покуда.

…Раки с мощами святых поместили, как и намечал Олег, в аркосолии[94], справа от алтаря. Курился фимиам, с хоров лилось стройное пение хора, читались молитвы. Всё было чинно, спокойно, но в душах у многих собравшихся царила тревога.

Мало-помалу толпа возле церкви стала рассасываться. Выходя из храма, Ивор отметил, что люду уже не столь много. Он стал протискиваться через толпу к постоялому двору, на котором остановился вместе с Василием и ещё несколькими отроками. Мимо прошли несколько жёнок в цветастых свитах и платах на голове. Вот одна из них обернулась, глянула на него. Ивор остановился, будто ударил его кто. Взгляд этот узнал бы он из сотни. Лукавые с сероватой паволокой глаза Людомиры обожгли его внезапным огнём. И пока оторопевший от неожиданности отрок приходил в себя, скрылась она, затерялась в толпе. Бросился Ивор следом, продираясь сквозь толпы народа, но так и не сыскал в тот день давнюю свою знакомицу. Василию Бору и прочим решил ничего не говорить. Не хотел отрок, чтобы причинён был девушке какой-либо вред. Позже думал он во всех этих делах разобраться.

…Окончились торжества в Вышгороде шумными пирами, после чего князья, отцы церкви и прочие участники сего события разъехались по своим домам.

Переправившись через Днепр по мосту, ускакали в Чернигов Ольговичи. В другую сторону, в стольный Киев, лежал путь Мономаха и его дружины.

Сияло яркое вешнее солнце, щебетали птицы, мир царил на Руси, но был он хрупок, как тонкое стекло.

Глава 12

Князь Олег скончался в первый день августа, спустя три месяца после торжеств в Вышгороде. На спор с Мономахом в церкви ушли последние его силы, и если бы не гордость и непокорство, не буйный нрав, верно, и сих месяцев не прожил бы тяжелобольной князь.

Перед смертью вызвал он к себе старшего сына, сказал коротко (а говорить долго он уже и не мог, не было сил):

– Сыне, честь нашу княжескую не порушь! За место своё на Руси борись!

– Да, отец, – хрипло вымолвил Всеволод-Кирилл, со скорбью глядя на исхудавшее истончившееся лицо родителя с усталыми глазами.

Помолчав немного, он добавил:

– О том не заботь себя, отец. Возродим мы славу рода нашего. Даст Господь, и до Киева доберёмся.

О намерениях своих ближайших говорить не стал, решил умирающего не беспокоить.

– Добре, сыне, – слабо улыбнулся ему иссушёнными устами старый князь.

Умер он тихо, во сне, вскоре после полудня. Погребли Олега в соборе Преображения Спаса, рядом с отцом, князем Святославом Ярославичем, и старшим братом Глебом.

Обронив скупую слезу возле родительского гроба, Всеволод-Кирилл с братьями сразу после похорон отъехал в Новгород-Северский. Надо было принять многие дела, выслушать доклады огнищан[95] и тиунов[96], осмотреться как следует в своём уделе.

Спустя некоторое время трое старших Ольговичей отправились в Киев. Ждал там их непростой разговор с Мономахом.

…Золотая осень царила над днепровскими берегами. В красочный наряд оделись окрестные леса и рощи. Свежий воздух немного дурманил голову, тишина стояла вокруг, по широкому шляху неторопливо шагали кони, катились возы. В такое время князья и бояре часто учиняли многодневные ловы, выходили на туров, на медведей, искали, когда не было ратей, опасных молодецких забав.

Всеволод-Кирилл в этих делах никогда первым не был, храбростью отчаянной и удалью богатырской он не отличался, равно как и молодший брат его Глеб. Иное дело Игорь – тот, хотя с детства и маялся болями в ногах, охоты обожал. Случалось, и супротив тура даже бился, а после хвастался перед братьями, показывая окровавленную страшную морду убитого зверя.

Под стать супругу оказалась и княгиня его, дочь половецкого хана Аепы и внучка Гиргеня. Хоть и была она крещена, но называли её в семье всегда родовым именем – Арсланбика. Метко пускала сия половчанка стрелу в белку и зайца да и копьём умела работать. На Всеволода-Кирилла с Глебом посматривала во время ловов с заметным презрением – слабаки вы, мол. Токмо и умеете, что по постелям бабьим лазить. Впрочем, вслух ни разу она их не упрекнула, видно, умная была жёнка. Честно говоря, порой даже завидовал Всеволод-Кирилл Игорю, глядя на красоту молодой княгини. Хороша была белая куманка – волосы цвета льна, глаза серые, чуть с раскосинкой, стан стройный, грудь большая, нос прямой и тонкий. Но чтоб, как холопку какую, затащить её к себе на ложе – такого даже в мыслях старший Ольгович не допускал. В отношениях со снохой всегда соблюдал он наружную почтительность, и Арсланбика отвечала ему тем же, каждый раз при встрече мягко улыбаясь и низя взор.

Сейчас Арсланбика сопровождала мужа в поездке в Киев и, будто и не жена, а воин из дружины, скакала на коне рядом с Игорем.

Всеволод-Кирилл, слегка придержав скакуна, поравнялся с братом и снохой, невольно любуясь грациозной посадкой половчанки.

«Словно родилась в седле. Ловка, ничего не скажешь», – подумал он.

–Скоро Киев,– промолвил Всеволод-Кирилл, вглядываясь в даль.– Вон уже Хоревица видна со Щековицею[97], вон вал городской. Я что думаю, братья! Перво-наперво один я к великому князю пойду. Я старший.

– Енто почто ж тако?! – недовольно проворчал Глеб.

– Воистину, всем нам идти надобно. Как по-иному? – поддержал его Игорь. – Всех ить нас князь Владимир к себе позвал.

Всеволод-Кирилл прикусил губу. Братья были правы. А об Агафье… Если что, надо будет потолковать после. И прежде того ко Григорию сходить, в монастырь Андреевский. Может, он что подскажет.

…На подворье перед княжеским теремом, деревянным, но с каменными башнями, пристроенными по бокам и посередине, было шумно, теснились возы, спешили с докладами о собранной дани тиуны, везде видны были копья оружных гридней.

– Великий князь киевский Владимир сожидает вас! – торжественно объявил встретивший Ольговичей на всходе сенный боярин Семён Тудкович.

Арсланбику проворные челядинки увели на женскую половину дома, в бабинец, трое братьев же проследовали по крутой лестнице на верхнее жило дворца.

Князь Владимир Мономах, не очень высокого роста, но крепко сбитый, широкий в плечах, с правильными чертами лица и короткой рыжеватой бородой, облачённый в долгую греческую хламиду с фибулой[98] у плеча, под которой просматривалась рубаха голубого цвета с узорами по вороту, рукавам и подолу, встретил их сидя на стольце.

–Здравы будьте, сыновцы![99] – молвил он при виде Ольговичей.

Все трое, приложив руку к сердцу, поклонились ему в пояс.

– Разговор у нас сегодня вот о чём будет. – Мономах на мгновение замолк и жестом указал братьям на скамью сбоку от стольца. – Да вы садитесь.

Ольговичи послушно разместились на скамье.

Великий князь продолжил:

– Ведаете, как мы с вашим покойным отцом жили. И дружили в юные лета, и ратились крепко не един раз, спорили, соперничали, враждовали, мирились. – Мономах вздохнул. – Много с тех пор воды утекло. А немало и крови. Вспоминаю прежние сечи жаркие и одного жажду – мира и соуза с вами, сыновцы. Чтоб вместе мы и на поганых хаживали, и крамольных князей к порядку и покорности принуждали. И чтоб с сынами моими тоже вы в мире жили. А дабы мир тот скрепить… Есть у меня одна мысль… Ты, Всеволод-Кирилл, слыхал я, не женат покудова. Супруга твоя бывшая постриг приняла. Но рази ж гоже красавцу такому в бобылях ходить?! Есть у меня для тебя невеста.

– Какая такая невеста, дядюшко? – Всеволод-Кирилл с наигранным изумлением пожал плечами. Внутри у него радостно забилось сердце.

«Верно, епископ Феоктист помог. Обещал ведь», – пронеслось в голове.

– У старшого сына моего, Мстислава, князя новгородского, дщери подрастают. Девчонки ещё, но пора… пора о будущем их думать. Одну, Ингеборг, за датского принца выдать я порешил, а вот вторая, Агафья, тебе бы, сыновец, в самый раз подошла. Девка она умная, подрастёт малость – верной помощницей тебе станет. Вот и помысли, сыновец, как тебе предложенье моё. Сей женитьбой скрепили бы мы соуз двух ветвей, от единого корня, от прадеда твово, князя Ярослава Премудрого, растущих.

Всеволод-Кирилл в радостном волнении глотнул слюну и осторожно спросил:

– А где ныне Агафья Мстиславна? Верно, далече, в Новом городе?

– Зимою сожидаю её с отцом и матерью в Киеве. Вот тогда б и обручиться тебе с ней.

«Сам, сам предлагает!» – Старший Ольгович готов был прыгать от радости, но сдержался, встал со скамьи, отвесил Мономаху поклон и отмолвил:

– Честь великая это для меня, княже! Рад буду вельми. Да и по нраву мне княжна Агафья. Красна она, яко яблочко наливное, яко солнышко на небеси!

Мономах рассмеялся.

– Да, говорить ты мастак, сыновец, – заметил он. – Но, надежду питаю, правду ты глаголешь, не лукавишь. А то гляди… Сыны у меня – робята не робкого десятка. Коли что не так…

Он не договорил.

Всеволод-Кирилл ответил ему тотчас:

– О том себя не беспокой. Беречь и любить буду Мстиславну. И сынам твоим скажи: люба, мол, Ольговичу дочь и племянница ваша.

– Воистину, – тихо пробормотал Игорь, кладя крест.

Все трое братьев снова кланялись Мономаху и благодарили его за честь. После, уже когда очутились Ольговичи в выделенных им покоях наверху теремной башни, оба младших заговорили совсем по-иному.

– Привязать он тебя к себе хочет! Будешь, яко баран на верёвочке, хаживать за сынами еговыми! – кричал Игорь.

Вторил ему Глеб:

– Николи мы тогда ни Чернигова, ни Киева, ни какого иного удела доброго не увидим! Будем князьками мелкими в волости захудалой!

– А Агафья сия станет обо всех наших делах и помыслах Мстиславу да Мономаху докладывать! Где что холопки ейные подслушают, где сама что выведает. И будет Мономах держать нас, князей Ольговичей, на коротком поводке! – продолжал сокрушаться Игорь.

– Полно вам! Я, чай, не дурак какой! Всё продумал. Давно решил на сей молодке ожениться! – зло осадил братьев Всеволод-Кирилл. – Что она там кому скажет, поглядим ещё! Зато к Мономашичам я ближе чрез неё стану. Они когда и поддержат, ежели пря будет со стрыями, с Давидом али с Ярославом Муромским. Ну, с дядькою Давидом ратиться нам не пристало, а вот потом, после. Ведь ни дядька Давид, ни Мономах не вечны. Обоим седьмой десяток идёт. Вот тогда… Тогда и пригодится нам княжна из Мстиславова семейства.

Братья долго молчали, бросая на старшего Ольговича косые неодобрительные взгляды. Наконец Глеб промолвил:

– Для тебя сия женитьба выгодна, но не для нас. Чую, нам сие родство поперёк горла встанет. Что ж. Делать мне в Киеве более нечего. Тотчас в свой Стародуб отъеду. А слова наши попомни, братец. Упреждали тебя!

Он решительно толкнул плечом дубовую дверь и скрылся в переходе.

Всеволод-Кирилл с презрением, кусая уста, глянул ему вслед. Игорь опустился на лавку возле окна и уже тихо пробормотал:

– Вот того Мономах и добивается. Расколоть нас хощет.

– Не расколет, коли мы вместях с тобою будем. А Глебка никуда не денется. Перебесится.

Игорь с сомнением качнул головой.

…Вскоре явилась к ним в покой Арсланбика, вся разодетая в парчу – подарок великой княгини Анны, супруги Мономаха. Анна была третьей женой князя Владимира и, как и Арсланбика, происходила из половцев.

Первой супругой Мономаха была англосаксонская королевна Гида, её сыновьями были Мстислав, Ярополк и Вячеслав, от второго брака с боярской дочерью у князя Владимира также осталось трое сыновей – Юрий, Роман и Андрей. Когда же вторая жена Мономаха внезапно скончалась, князь вступил в третий брак, взяв в жёны молодую половчанку, близкую родственницу хана Сугры. От Анны у него детей не было, но жили супруги хорошо, тем паче что ныне занимал Владимир великокняжеский стол.

–Там у Анны ткани заморские – паволоки, аксамит[100], шёлк,– рассказывала Арсланбика.– Какая красота! Вот,– указала она на свою хламиду[101], – одарила меня великая княгиня. Сказала: ничего для меня ей не жалко.

– Нас тут другим одарил князь Владимир, – с язвительной усмешкой промолвил Игорь. – Всеволоду в жёны внуку свою, дочь Мстислава, сосватал.

– Ну так и что? – Половчанка недоумённо приподняла тонкие дуги покрытых чернью бровей. – Свадьбу сыграем. Что же вы не рады? Тебе, Всеволод, довольно в бобылях ходить. Князь владетельный, не холоп.

– Оно и верно, – согласился Всеволод-Кирилл, радуясь в душе, что хоть кто-то из родни поддерживал его намерения.

Игорь смолчал, лишь передёрнул недовольно плечами.

Глава 13

Горели, тихо потрескивая, свечи в больших канделябрах. Свет их переливчато струился, падая на стол, за которым на скамьях друг против друга сидели Мономах и средний сын его, переяславский князь Ярополк.

Великий князь из-под насупленных седых бровей время от времени бросал короткие взгляды на отпрыска. Взор его то становился суровым и жёстким, то теплел, проскальзывала в нём некая мягкость. Вспоминал Владимир, как держал паче тридцати лет назад младенца Ярополка на руках, как крестили его в черниговском соборе Спаса, как учил он сына владеть саблей, как усаживал на боевого коня. Всё то было в далёком прошлом. Ныне уже и матери Ярополковой, княгини Гиды, нет на белом свете, да и сколько событий с тех пор минуло, и не сосчитать, не упомнить враз.

Ярополк, худощавый, светловолосый и темноглазый, с долгими и тонкими перстами, совсем не мужскими, облачённый в зелёного цвета кафтан с высоким стоячим воротом, в лихо заломленной набекрень шапке с меховой опушкой, сильно походил на покойную мать. Уже не раз отличился он в сражениях супротив половецких орд. В знаменитом походе на Сутень[102] возглавлял молодой князь передовой русский отряд, уничтоживший орду свирепого хана Алтунопы. Да и в волостях, куда сажал его на княжение отец, – и в Ростове, и в Смоленске, и в Переяславле, – довольно уверенно управлялся он, следил за порядком, где надо, мог приструнить боярина или тиуна. Но одно дело – небольшой удел, иное – вся Русь. Не нравилось Мономаху порой излишнее легкомыслие сына, зачастую не думал он о последствиях своих поступков, часто прощал он провинившихся там, где следовало бы их примерно наказать, и, наоборот, мог по ложному навету, не разобравшись, наказать невиновного.