Ольговичи

Глава 20

Осенний ветер, ещё тёплый, ласково овевающий лица, врывался в покой. Слышался вдали шум торжища, где-то скрипели возы, ржали лошади. В покое царила благочинная тишина, бояре сидели на лавках; на возвышении на высоком стольце расположился князь Владимир Мономах, по левую руку от него – сын Ярополк и Всеволод-Кирилл, оба напряжённые, озабоченные. Кафтаны и хламиды князей и бояр отливали разноцветьем ярких красок.

В последний год Мономах ввязался в противоборство с ромейским императором Алексеем Комнином, мыслил укрепиться на берегах Дуная, занять Доростол[131], хотел помочь своему зятю Льву Диогену обрести владения в Добрудже[132]. Но Лев был предательски убит подосланными императором наёмными убийцами – арабами, и теперь заботой стареющего киевского владетеля стала судьба своей ставшей вдовой дочери Марицы и её малолетнего сына Василия. Послал он на Дунай большую рать с сыном Вячеславом и воеводой Иваном Войтишичем. Под их началом овладели русские ратники рядом городов в Подунавье, но Доростол вот взять не смогли. А тут ещё опять половцы напомнили о себе.

Хмурил Мономах высокое чело, думал невесёлую думу. Бояре Станислав Тукиевич и старший сын Ратибора Ольбег советовали заключить мир с империей ромеев. Неспокойно было не только в степи, но и на западных границах, где сговаривался с ляхами и уграми сын покойного Святополка Ярославец. Метил этот князь на киевский великий стол и активно искал поддержки при дворах западных владык.

Оборвав молчание, Мономах вопросил:

– Что делать будем? Опять в степь пойдём, на Дон?

Поднялся старый переяславский тысяцкий Станислав:

– Половцы ныне не в той силе, что раньше. Полагаю, супротив их достаточно будет двух дружин: переяславской с сыном твоим Ярополком да северской князей Ольговичей.

Тысяцкого поддержал молодой киевский боярин Борис:

– Прав Станислав. Большой рати нам топерича не собрать, да и на Волынь поглядывать надобно. Бузит тамо Ярославец.

– Да и Глеб Меньский как ся поведёт, неведомо. Хоть и смирил ты, княже великий, хищника, да не до конца, – добавил грузный Орогаст.

Другие бояре хором поддержали мнение Станислава и Бориса.

– Ты что скажешь, сыновец? – строго сдвинув седые брови, обратился Мономах к Всеволоду-Кириллу.

–Думаю, стрый, твои бояре во многом правы. Но с половцами – с ними надо быть осторожными,– заявил старший Ольгович.– Прознать сперва надобно, где Сырчан с Атраком обретаются, а там и налететь, как тысяцкий говорит, двумя дружинами. Сейчас осень, орды приходят на зимовья, к городам на берегах Дона. Вот, мыслю, туда нам и надо будет идти. Но сперва – сакмагонов[133] выслать. Без них соваться в степь опасно.

Одни бояре согласились с мнением Всеволода-Кирилла, другие стали спорить, говорить, что нечего бояться давеча разбитых орд, и предлагали немедля выступать в поход.

Особенно громко кричал Ольбег Ратиборич.

Всеволод-Кирилл вопросительно воззрился на Мономаха.

Великий князь поддержал Ольговича:

– Сыновец мой прав. В поход идти – енто не саблею махать на поединке. Но воевать с погаными придётся. Потому ты, Ярополк, и ты, Всеволод, готовьте дружины. И сакмагонов, проведчиков в степь засылайте. И промеж собою связь держите. На том слово моё, мужи!

Совет в киевской палате на том был окончен. После Мономах вызвал к себе в малый покой сына и племянника и молвил так:

– Помнишь, Ярополче, был у меня воевода Дмитр Иворович? Вместе с ним ты Алтунопову орду посёк на Сутени.

– Знамо, помню. Такие дела не забываются, – улыбнулся, с гордостью вспоминая давний уже победный поход, Ярополк.

– Дак вот. Сын еговый, Ивор, ты его знаешь, ныне у меня в дружине. Хочу я, чтоб послужил он тебе, яко и Дмитр ранее. Воевода Василий Бор Ивора сего хвалил.

– С Ивором этим и я знаком, – промолвил Всеволод-Кирилл. – Прошлой зимой вместе татей в лесах ловили. Одного не пойму, стрый: зачем ты речь о нём завёл? Мало ли отроков достойных у тя на службе?

– Воистину, – согласился с ним, пожав плечами, Ярополк.

– Я вот что скажу вам, – ответил им великий князь. – Коли добрыми правителями стать вы хотите, то каждого отрока и гридня знать должны – кто, откуда, чем отличен. И николи никого ничем не обидьте зазря. Тогда и сильны дружины ваши будут. А где сильная дружина, тамо и сильный князь. Уразумели меня? – Уловив утвердительные кивки обоих молодых князей, он заключил: – А топерича езжайте в города свои и, как я вам сказал, тако и делайте. По зубам надобно хорошенько Шарукановичам дать!

Всеволод-Кирилл запомнил мудрый совет старого Мономаха. Не раз пригодится он ему на извилистых дорогах бытия.

Глава 21

Нагруженные добычей кони шли медленно, шагом, лишь изредка под щелчки нагаек переходя на рысь. Скрипели возы и телеги, мычала скотина. Ополонившиеся переяславская и северская дружины держали путь из дальнего похода и двигались берегом Сейма.

Ходили они на Дон, разметали половецкие сторожи, затем взяли штурмом Сугров и Балин – укреплённые городки в излучинах Дона. Сложнее пришлось с Чешлюевом – в сём городке укрепились воины Атрака и Сырчана. Но и это укреплённое место было взято, причём среди дружин Всеволода-Кирилла и Ярополка потерь почти не было. Ханы бежали в степь, далеко на юг, в плен попало множество половцев, а также аланов – ясов[134], которые составляли бόльшую часть населения степных городков.

Лязгало железо, ржали лошади, скрипели возы. Впереди войска держались оба князя, позади же дружин медленно передвигались печенеги и торки ханов Сулду и Самана. В бою они проявили себя храбрыми и толковыми воинами, и теперь Всеволод-Кирилл думал населить ими южное пограничье своего княжества. Так бы поступил и дед его, и прадед. Оборонять земли свои от одних степняков другими степняками – кажется, такая мысль пришла в голову первому князю Ярославу, не случайно прозванному летописцами Премудрым.

У князя Ярополка, по всему видно, думы были совсем об ином. Рядом с ним на гнедой кобылице держалась молодая девушка. Это была дочь одного из ясских князей. Черноглазая, темноволосая, смуглолицая, с немного орлиным носом, она, безусловно, выделялась среди прочих какой-то необычной, завораживающей красотой. Всё в этой кавказской княжне было удивительным – и то, как грациозно сидела она на лошади, и как светилась белоснежной улыбкой, и с каким обожанием в больших чёрных вишенках-глазах смотрела на тридцатичетырёхлетнего Ярополка.

При взгляде на неё охватывало старшего Ольговича какое-то до конца не понятое им самим чувство, будто прикасается он сейчас к чему-то светлому, неземному, о чём ранее не ведал и не предполагал, что такое вообще возможно. Любовь? Зависть к удачливому сыну Мономаха? Нет, это было нечто иное, недостижимое, такое, что словами передать невозможно, некое восхищение перед этой красотой, перед этим юным созданием, пришедшим к ним, суровым воинам, словно из сказки, из старинной легенды.

Думалось: вот он – князь, жизнь его состоит из каждодневных хлопот, из разборов судебных дел, походов, сбора даней с подвластных волостей. И жизнь эта строго идёт согласно заранее намеченному плану: вот он возвратится в свой Новгород-Северский, зимой женится на малолетней внучке Мономаха, которая, даст Бог, родит ему наследников, и всё у него будет, как и положено князю. А меж тем иные, такие, как вот этот Ярополк, давно сменивший кольчугу и шишак[135] на праздничную свиту и дорогую шапку с собольей опушкой, будут наслаждаться счастьем в образе красавицы аланки, и обычные жизненные заботы для него благодаря ей отойдут, отодвинутся в сторону, хотя бы на некоторое время.

И ещё подумалось вдруг Всеволоду-Кириллу, что не каждому дано такое вот счастье изведать. Может, того и ждал, то и чувствовал Ярополк. Потому и не женился он покуда, хотя знатных богатых невест у него, второго сына всесильного Мономаха, было пруд пруди.

Всеволод-Кирилл понимал, что охватившее его светлое ощущение при виде юной княжны схлынет, пройдёт, что стезя его – это борьба за власть, за столы, и Ярополку не стоило бы завидовать ни в чём, но всё же… Были мгновения, когда хотелось воскликнуть:

«Боже мой! Почему не я?! Почему не моя она, эта удивительная красавица?!»

…Примерно за день пути до Новгорода-Северского воинство разбило лагерь на берегу Сейма. Дружинники принесли хвороста, разожгли костры, оградили стан, по перенятому у степняков обычаю, повозками, скреплёнными меж собой верёвками. Быстро расставлены были внутри ограждения воинские палатки-вежи.

Стояла ранняя осень, днём было тепло, пригревало ласковое солнышко, но вот ночами становилось весьма холодно, потому даже и в шатре княжеском возле очага сидели в тёплых одеждах.

Глядя на огонь, Всеволод-Кирилл спросил расположившегося вместе с аланкой напротив него Ярополка:

– Как мыслишь, брате, поступить с княжной? Отпустишь за выкуп или оставишь себе, возьмёшь в наложницы?

– А вот и нет, Всеволоде! Жениться на ней я думаю! – возгласил неожиданно громким голосом переяславский владетель.

Всеволод-Кирилл с лёгкой усмешкой поднял на него свои тёмные большие глаза.

«А ведь он прав! Тысячу раз прав!» – пронеслось у Ольговича в голове.

Заметив во взгляде трёхродного брата некоторое удивление, Ярополк запальчиво заключил:

– Да ты погляди на её! Отродясь этакой красы не видывал! Ну ить и из рода она не простого, княжна! А с ясами мир нам надобен! Я и подарки уже родне ейной приуготовил! Как воротимся из похода, пошлю! И свадьбу сыграем!

– Оно так, – глухо вымолвил Всеволод-Кирилл.

В шатре воцарилось на некоторое время молчание.

Рядом с князьями восседали на кошмах ближние люди – Станислав Тукиевич, Пётр Ильин, а также Врана и переяславский воевода Лазарь. Неслышно вошёл и скромно опустился позади прочих на кошмы сын старого воеводы Дмитра Ивор. Его особо отметили в рядах переяславцев во время штурма Чешлюева. Одним из первых взобрался юноша на деревянную стену городка, прорвался к главным воротам вместе с малым отрядом ратников, отворил врата остальному воинству.

Всеволод-Кирилл жестом руки подозвал Ивора к себе, велел сесть по правую руку от себя. Челядин поднёс отроку ароматно пахнущий кус конины.

– Добрым воином становишься ты, Ивор, – промолвил Всеволод-Кирилл. – Говорят, и под Друцком ты такожде геройствовал.

– Да нет, тамо аз в полон попал. Сотник твой, Ильин Пётр, меня тогда выручил, – Ивор указал на расположившегося по другую руку от князя Петра.

Густо покраснев, отрок смущённо потупил взор.

– То ничего, – пробасил Ильин. – В бою всяко бывает. Но бился ты храбро и умело!

Поднимались в тот вечер чары, говорились здравицы. Впрочем, вокруг простиралась степь с отдельными вкраплениями густых колков[136], и излиха мёда воеводы, князья и прочие ратники не вкушали. Хоть и не было опасности нападения половцев, но степь – это чужой и зачастую враждебный мир, и ухо тут надобно было держать востро. Как знать, что на уме у тех же печенегов!

Это уж потом, дома будут они пировать на широкую ногу, сейчас же хлебнут чару-другую и остановятся на том.

Переводя разговор на другое, Всеволод-Кирилл спросил Ярополка:

– Аланка-то твоя как, крещёная ли?

– А то как же! Они ить христиане, православные. И имя аланка сия православное носит – Еленой кличут, – заявил Ярополк. – И по-нашему немного говорит. Отец ейный почасту с купцами русскими дела имел.

Аланка, видно было, смысл их речей пусть и не в полной мере, но понимала. Молчала, старалась держаться в тени, только глаза чёрные блестели живыми искорками в свете костра.

Всеволод-Кирилл на неё больше не смотрел. Сидел задумчивый, тихий, глядел на пламя костра и размышлял о превратностях их жизни.

Затем он вышел из шатра на воздух. Тёмная ночь простёрлась над берегом Сейма, тускло мерцали в далёкой выси звёзды. Было прохладно, лёгкий ветерок обдувал лицо. Слышался вдали негромкий плеск речной волны. На холмах горели костры.

Князь повернулся, глянул в другую, полуденную сторону. Бескрайняя степь чернела за холмами, в темноте почти ничего не было видно, только те же костры близ шатров и веж да то же звёздное небо с нарождающимся узким серпом месяца.

На душе стаовилось спокойно. Подумалось, что покуда идёт он, сын Олега Гореславича, по дорогам судьбы стезёю верной.

Глава 22

Одетые в осеннее золото и пурпур леса притягивали взор своей праздничной нарядностью, и не думалось совсем, что осень – это пора увядания, что скоро на смену разноцветью ярких красок придут серые тучи и унылый дождь, а на месте золота и пурпура будут темнеть голые черноватые стволы.

Ивор круто остановил скакуна у ворот родительской усадьбы. Старый воевода Дмитр медленным шагом, опираясь на посох, спустился навстречу сыну с высокого всхода.

Почти год не был Ивор дома, и сейчас он неприятно удивился, сколь сильно отец его за это время сдал. Ходил бывший воевода как-то сгорбившись, лицо его покрыла сеть глубоких морщин; с трудом – видно, одолевая боль, – улыбнулся он сухими губами, заговорил хрипло, негромким голосом:

– Вот, Ивор, наконец-то дождались тя! Плох я совсем стал. Ноги болят, спина. Верно, скоро час мой настанет.

– Да брось ты, отец. Поживёшь ещё. Даст Бог, одолеешь хворобы свои, – поспешил ободрить родителя Ивор.

– Нет, сыне. Сердцем чую: дохаживаю я дни свои на земле, – тяжело вздохнул Дмитр.

Появилась в дверях мать Ивора, боярыня Ольга, моложавая, энергичная, напоминающая спелое наливное яблочко. Что ж, мать была намного моложе отца, и в свои сорок с небольшим лет ещё цвела, расплёскивалась красотой.

После, во время трапезы, за столом Ивор подробно изложил историю обоих последних походов – на Глеба Меньского и на половцев. Дмитр, слушая сына, одобрительно кивал. Потом молвил, вскинув голову и нахмурив изрытое морщинами чело:

– Ты, сыне, как я помру, сестрёнок своих и мать не забывай. Береги их. Выходит, князь Владимир тебя в Переяславль, в дружину Ярополкову направил. Может, оно и к лучшему. Подальше будешь от козней, от склок боярских. А то мне вот многое пришлось на своей шкуре испытать. И в темнице сиживал, и в полоне побывать довелось – чего токмо не было. Один тебе дам совет, Ивор. Я вот почто тогда и в Царьграде, и после в уграх в немилость попал? Излиха прям был, резал князьям да королям в лицо правду-матку. Тако, верно, неможно было. Не любят они такого, вельми не любят. Вот ты, сыне, потому, прежде чем слово молвить, сдержись, подумай, а стоит ли оно того. Когда слукавить следует, а когда… Да что там! – Дмитр махнул рукой. – Не мне тебе советовать, но помни: ты – дружинник, человек вольный. Можешь от одного князя к другому на службу перейти. Никто тебя не приневолит. Коли всякие тамо Ратиборичи да Тукиевичи власть великую возьмут при новых князьях и тебя посторонь, значит, подвинут, дак ты сам решай, как тебе далее быти. А я ить чую, чую, Ивор, что опосля Мономаха многие перемены на Руси произойдут. Вот и надобно будет тебе тогда выбирать. Ты горячку не пори, но думай, думай, как тебе поступить лучше. Вот молвил ты обо Всеволоде Ольговиче, хвалил его.

В разговор вмешалась, резко перебив мужа, боярыня Ольга.

– Да от их, от Ольговичей, чего доброго-то ожидать! Помню, как Чернигов наш разорил отец сего Всеволода, как Арсланапа отца моего убить приказал, как над матерью моей и сёстрами поганые надругались!

– Было, да, такое, Ольгушка! – тотчас возразил ей Дмитр. – Токмо ить сын за отца не в ответе. И мой совет тебе, Ивор: присмотрись к сему князьку. Мыслю, не в родителя свово крамольного он пошёл.

– Да я, отец, к нему покудова на службу идти не собираюсь, – Ивор пожал плечами. – Худого слова о Всеволоде-Кирилле не скажу, но…

Он не закончил, не зная, что дальше и сказать.

Отец, снова вздохнув, поучительно изрёк:

– Нынче так, а завтра всё перемениться может. Вот и помни, что я тебе сейчас сказал. Крепко помни. И мать с сёстрами береги.

Трапезу заканчивали в молчании. Хмуря чело, Ивор думал о том, что отец смотрит и видит жизнь гораздо глубже и дальше, чем все они. И он прав: невестимо, как сложится его, пока ещё молодого отрока, судьба, что ожидает всех их в грядущем.

…Светило слабое уже осеннее солнце. Последние тёплые деньки стояли на Руси. На душе было, с одной стороны, тихо и спокойно, но с другой – грустно, а отчего, Ивор и сам не мог понять. Иногда вспоминалась ему Людомира, но решительно отгонял молодец мысли о ней. Он твёрдо понимал, что как бы то ни было, а другая, совсем другая ждёт его стезя и места в грядущей его жизни лихой разбойнице не будет.

В лето 6625-е (1117 год) князь Владимир Мономах перевёл своего старшего сына Мстислава из Новгорода в Белгород – город на берегу Ирпеня близ Киева. Новгородский же стол занял первенец Мстислава – князь Всеволод-Гавриил.

Глава 23

Переяславский детинец – могучий, как былинный богатырь, со стенами кирпичной кладки, мощными городнями и башнями, – производил впечатление несокрушимой, тяжкой силы.

Всеволод-Кирилл и его братья, как только впереди показалась эта Мономахова твердыня, стали беспокойно озираться по сторонам. Вот вроде не впервой зреть им эту крепость, эти стены, возведённые без малого тридцать лет назад стараниями покойного Переяславского епископа Ефрема, но всякий раз охватывало их чувство некоей горечи, перемешанной с опаской и страхом даже. Казалось, ни за что на свете не одолеть ни им, ни кому иному сей громады, малы они и ничтожны в сравнении с величием города на Трубеже, и, словно в насмешку над ними, Гореславичами, вознёсся он над землёй и давит… давит на них всей своей тяжестью.

Звенели уздечки, снег хрустел под копытами статных боевых коней. Нет, не на рать спешили северские князья и их дружинники – ехали они на свадьбу переяславского князя Ярополка.

«Почему мы будто боимся чего? – думал, хмуря чело и озирая окрестности Переяславля, Всеволод-Кирилл. – Почему считаем Мономаха и его сыновей ворогами? Вот ведь я скоро собираюсь взять в жёны Агафью Мстиславну. И что, друзья, выходит, нам Мономаховы сыны? Это же на время, а потом…Что потом?»

Он внезапно резко натянул поводья своего вороного аргамака[137]. Вслед за старшим братом придержали скакунов и Игорь с Глебом.

– Чего такое, брате? – вопросил Игорь с заметным волнением в голосе.

– Да ничего, ничего, Игорёха! – Всеволод-Кирилл натянуто улыбнулся. – Так, мыслями далеко унёсся.

– Мы уж порешили, задумал ты чего, – прохрипел, недобро скривив уста, Глеб.

– Поторопим коней, – предложил Всеволод-Кирилл. – Ждут нас.

Понеслись скакуны вскачь берегом Трубежа к Епископским воротам Переяславского детинца. Закружила лихая зимняя вьюга, заметались в воздухе снежные клубы.

…Переяславль был городом пограничным. Не раз возле стен его вспыхивали сражения, приходилось жителям отражать нападения свирепых степняков. Печенеги, торки, половцы – все они зарились на богатый город. Тогорта, Боняк, Бельдюз, Урусоба, иные ханы половецкие мечтали прорваться, силой ли, обманом ли, внутрь переяславской твердыни, да только не умели степняки вести долгие осады, стихией их был яростный и короткий, как удар кинжала, набег. Потому горели окрестные сёла, пригородные слободы, угонялись в полон под свист нагаек смерды, ремественники, свободные люди, но сама крепость оставалась неприступной. Два десятка лет назад обрёл под этими стенами свой конец старый Тогорта, или Тугоркан, как звали его на Руси, – один из самых свирепых половецких предводителей.

Но вот теперь времена изменились, канули в Лету лихие набеги степной конницы. Наступила пора мирная, пора свадеб и весёлых пиров.

Изукрашенные по бокам киноварью сани неслись по городским улицам, вокруг всё шумело, кружилось в разноцветье красочных одежд.

Свадьбу князя Ярополка праздновал весь город. Всеволод-Кирилл оглядывался по сторонам, отмечал богатые собольи и куньи шубы знатных боярынь, парчовые кафтаны и высокие шапки их мужей, платы изузоренные купчих и жён городских ремественников. Весело звенели гусли, играли дудки и сопели, прыгали и пели песни скоморохи в шутовских колпаках. Всюду раздавался громкий смех, на площадях теснились толпы народа.

Ольговичи и сопровождавшие их северские бояре и старшие дружинники въехали в Епископские ворота детинца. По левую руку от них вознёсся к небесам огромный пятинефный собор Святого Архистратига Михаила, сложенный из розовой плинфы – главный храм Переяславля. Отроки Ярополковы поспешили к гостям, помогли князьям сойти с коней, провели ко входу в собор. Среди прочих заметил Всеволод-Кирилл давнего знакомца, Ивора. Выпростав из долгого рукава дорожного вотола ладонь десницы, унизанной золотым перстнем, он жестом подозвал сына воеводы Дмитра к себе.

– Здорово, отроче! – промолвил он, как обычно, хитровато щурясь.

– Здравствуй и ты, княже! – коротко ответил Ивор, чуть наклонив голову.

– После обедни проведёшь меня ко князю Ярополку! – велел ему Всеволод-Кирилл.

Шедший за ним следом Глеб Ольгович, как увидел Ивора, едва не заскрипел зубами от злости.

– Опять ты, ворог! – прошипел он, захлебываясь от гнева.

Как и старший брат, он задрал долгий рукав вотола, обнажив ладонь, стиснул кулак и погрозил отроку:

– Доберусь до тя когда ни то!

– Охолонь! – ожёг его жарким шёпотом Всеволод-Кирилл.

Не время было сейчас для вражды, да и, честно говоря, ничего недоброго к сыну старого отцового супротивника Всеволод-Кирилл не испытывал.

После молитвы братьев сопроводили в так называемую княжескую часть детинца. На втором жиле обширных княжеских хором предоставили Ольговичам довольно-таки просторные покои. Бояр и старших дружинников северских разместили кого в гриднице, а кого в близлежащих боярских теремах.

Как и уговаривались, Ивор провёл Всеволода-Кирилла к Ярополку.

В палате, украшенной на стенах двумя майоликовыми щитами, рогами лося и скрещёнными секирами, размещался длинный стол с лавками по бокам. В углу в изразцовой муравленой печи потрескивали дрова.

Рядом с Ярополком, поднявшимся ему навстречу, Всеволод-Кирилл заметил невысокого кряжистого мужа с тёмными с проседью волосами и такого же цвета аккуратно подстриженной бородкой. Не сразу, но узнал Ольгович старшего Мономахова сына, князя Мстислава. Давно, более десяти лет, не виделись друг с другом троюродные братья. Облачён Мстислав был в чёрный кафтан дорогого лунского[138] сукна. Ворот, рукава и подол кафтана украшала замысловатая узорчатая вышивка оранжевыми нитями.

– Здрав будь, князь! – сухо отозвался бывший новгородский владетель на приветствие Всеволода-Кирилла.

В палате воцарилось неловкое молчание. Впрочем, Мстислав вскоре довольно резко оборвал его, промолвив:

– Стало быть, дочь мою Агафью в жёны получить хощешь, сын Ольгов?

– Хощу. К общей нашей выгоде, – поспешил ответить ему Всеволод-Кирилл. – Слава Христу, окончилась вражда наша, в мире которое лето промеж собой живём. Вот этот мир и мыслю я закрепить.

– Девочка совсем дщерь моя! – оборвал льющуюся мёдом речь троюродника Мстислав.

Искорки недовольства промелькнули в его чёрных глазах.

– Кабы не отцова воля, не видать тебе, Кир, Агафьи, яко ушей своих! – твёрдо изрёк Мстислав. – Но отцу перечить я не стану. Коли порешил он, то тако тому и быть. Мир в самом деле крепить надобно.

Провёл Мстислав дланью по густым усам и продолжил, исподлобья оглядывая севшего на край лавки Ольговича:

– Знай, Кир. Агафья моя, хоть и мала, да не робкого десятка девица. Бойкая, смелая, прыткая. Когда пожар в Новом городе случился, первая с ведром тушить бросилась. Едва вытащил её из полымени. Ещё знай: любимая она у меня дочь. И в обиду её я не дам.

– И я тоже, – пробормотал, супясь, Всеволод-Кирилл. – Люба мне Агафья твоя.

– Люба?! – По устам Мстислава пробежала недобрая усмешка. – Да ты её видал дитятей малой! Какая тамо любовь быть могла?!

Всеволод-Кирилл прикусил от досады губу. Не хотел он этого разговора. Ведь всем же понятно, что и для чего делается.

– Видел не так давно, – ответил он Мстиславу. – Когда приезжала в Киев княгиня твоя Христина с нею и княжной Ингеборг вместях.

– Тому два лета уже будет. Вот что, – заключил Мстислав, хлопнув себя по коленке. – Обрученью вашему ныне в Переяславле быть, но… Чтоб не смел ты до свадьбы…

– Да ты что, брат! Рази ж я посмею?! Мне ведь тоже и чада здоровые надобны. Подожду… Только если она сама…

– Что сама?! – грозно уставился на Ольговича Мстислав.

– Ну, сам ведь говоришь, бойкая она, прыткая…

Мстислав тяжело поднялся с лавки и поднёс к лицу Всеволода-Кирилла пудовый кулак.