Всей землёй володеть

Глава 18. Щель в двери

Как одно мгновение, пролетели для утонувшего в пуховых перинах Всеволода часы сна. Наконец, он пробудился, будто от резкого толчка, и, протерев глаза, с недоумением огляделся. За косящатым оконцем горела багрянцем вечерняя заря. Зевнув и набожно перекрестив рот, Всеволод поднялся на ноги. Стал неторопливо одеваться, слыша за дверями покоя шум шагов и негромкие голоса. Десница безотчётно потянулась к сабле в серебряных ножнах. Ощутив холод булатной рукояти, князь немного успокоился, одёрнул себя: «Что за глупости на ум идут?! Чего бояться?! Кого?!»

Подошёл к ставнику с иконами, положил крест, горячо зашептал слова молитвы.

«Грех ведь! Грех створил тяжкий!» – подумалось со страхом.

Предательский холодок пробежал по спине, руки задрожали, колени как-то сами собой подкосились и с глухим стуком ударились о дощатый пол.

В унылой тишине молился Всеволод, с надеждой и тоской взирая на лик Спасителя. Казалось, Бог смотрит на него и скорбит о его сгубленной по глупости душе. Трепет охватывал князя. Это потом, после ничего не останется, кроме ожесточения, ненависти, жажды мщения и безудержного честолюбия, сейчас же любой проступок вызывал неприятие, ужас, Страх Божий в сердце, благоговение перед вышней несокрушимой силой и волей. Хотелось плакать, рыдать, умолять о прощении, клясться, делать что угодно, только бы смыть с души позор и грязь.

За спиной послышалось тихое шуршание, скрипнула и затворилась дверь.

Евнух в чёрном опустился на колени, тенью распластался на полу.

– Не вели казнить, архонт. Проведал я, покуда ты спал… Твой племянник, Ростислав, сын Владимира, твоего покойного брата, у княгини Гертруды. Вчера ещё был, до нас, тайно.

– Ростислав?! – Всеволод аж подскочил от удивления. – И откуда его принесла нелёгкая?! Вроде сидел тихо-мирно в Новгороде, потом на Волынь перебрался. Не узнал, что ему надо?

– Не всё, архонт. Знаю одно: с киевской княгиней он греху предаётся.

Спокойный, вкрадчивый голос евнуха вывел князя из себя.

– Что?! Врёшь, скотина! Врёшь! Врёшь! – Всеволод схватил скопца за грудки и стал яростно трясти его, слыша, как бессильно клацают у того во рту зубы.

Отшвырнув соглядатая в угол, князь выскочил из палаты в тёмный переход. Ярость прошла, уступив место чувству гадливости – как мог он польститься на ласки развратницы-польки?! Или не видел, как вела она себя с баронами на пиру?!

– Эй, иди сюда! – окликнул он евнуха. – Показывай, где, что видел.

Скопец угодливо улыбнулся, вытер капли крови с лица и безмолвно пошёл вперёд. Они крались по гульбищам, холодным переходам, взбирались по крутым лестницам, спускались, снова шли. Наконец, оказались в узкой светлице с окнами, выходящими в сад.

Евнух поманил князя перстом. Всеволод прильнул к крохотной щели в двери.

За дверью находились просторные покои, озарённые ярким светом огромных семисвечников и хоросов[184]. На разобранной постели лежала Гертруда – Всеволод сразу узнал её распущенные льняные волосы, её улыбку, её острый нос. Княгиню страстно обнимал плечистый молодец. На его загорелых обнажённых руках играли мускулы, он был силён и могуч.

– Ростислав, – ошарашенно пробормотал Всеволод.

Князь с презрением плюнул в темноту. Ещё раз взглянул на Гертруду, уловил её серебристый, весёлый смех.

– Любуется со всеми подряд! Как баба дорожная! Тьфу!

А ведь он полюбил её, полюбил по-настоящему, сильно, страстно, он не стал бы с кем попало, с тоски или от безделья. И вот – словно пощёчина, звонкая и обидная.

Рука легла на эфес сабли. И как-то вмиг схлынул в душе недавний страх, исчезли мысли о каре Господней, улетучились сомнения, переживания, и вспоминалось вчерашнее лишь как нелепая глупая ошибка, так, мелкий грешок, каких не счесть. Осталось одно ожесточение!

Если бы Гертруда могла хоть на миг задуматься, что натворила, если бы могла понять, что только сейчас, именно этой ночью держала она поводья колесницы судеб многих людей в своих руках и способна была повернуть эту колесницу в какую угодно сторону! Но нет, такие люди, как Гертруда, – рабы страстей, они не задумываются и вершат свои дела по велению чувств и сиюминутных порывов.

И выскользнули поводья из её рук, другие длани жадно потянулись к ним. Пройдёт ещё немало лет, прежде чем эти руки – костлявые, с длинными, тонкими перстами, холёные руки Всеволода заставят колесницу двигаться, сминая под собой многих, колыхаясь, подскакивая, наезжая на жертвы. Но начало положено теперь, в глубинах души, давешняя любовь сменилась жгучей ненавистью, страх – жестокостью, радость – подозрительностью.

Кипят, бурлят дикие страсти. Безумным огнём охватило Всеволода, и сквозь огонь этот прорываются отцовы слова: «Будешь ты князем великим!»

Истлела, выгорела любовь в ярком зареве душевного пожара. Отныне, начиная с этого мгновения, с этой щели в двери, иные цели будут побуждать Всеволода, «князя Хольти», к действию, он отдастся одной, единственной на всю жизнь жажде – жажде власти и величия. Сама того не подозревая, создавала сейчас Гертруда могильщика своим близким!

…Ростислав ушёл от неё далеко за полночь, а рано утром она услышала за окнами скрип полозьев и топот копыт. Это переяславские возки с шумом и грохотом выкатились за ворота. Сытые, накормленные кони рысью понеслись по снежной равнине.

Задыхаясь от волнения, непричёсанная и неумытая, на ходу набрасывая на плечи шубу, бежала Гертруда по крутым ступеням крыльца, падая, спотыкаясь. Кликнула конюха, взмыла в седло, бросилась вслед уходящим в туманную февральскую даль возкам.

Догнала у леса, резко развернула коня, крикнула возничему: «Стой!» Ворвалась, тяжело, отрывисто дыша, в возок, не обратив внимания на изумлённого Ратибора. С возмущением, размахнувшись, хлестнула десницей по роже злорадно улыбающегося евнуха.

– Князь… Воротись… Зачем отъезжаешь?! Зачем обижаешь меня?! – выпалила она прямо в лицо Всеволоду.

– Ратибор и ты… Выйдите! – Всеволод гневно сдвинул брови. Тёмные глаза его налились злобной яростью.

– Ну, что тебе ещё? – мрачно спросил он Гертруду. – Не нагулялась, что ли, вчера? Шла бы тогда к Ростиславу. Или к своим баронам, ко шляхте.

– Ты… ты не понял. Я нарочно… Хотела, чтобы ты… ревновал, – выдавила из себя Гертруда, устало рухнув на лавку.

– Теперь это неважно. В прошлом всё, – сказал Всеволод ледяным тоном.

Равнодушие и холод в его словах вызвали у Гертруды приступ отчаяния. Она закрыла лицо руками и с воплем повалилась на кошмы.

– Уйди, искусительница коварная! Думаешь, не знаю я ничего? Есть люди верные. – Всеволод презрительно поморщился, словно увидел перед собой что-то грязное, отталкивающее.

Гертруда порывисто вскочила, в ней вдруг проснулась гордость, родовая, княжеская, та, что бурлила у неё в крови. Нет, она не какая-нибудь жалкая потаскушка, она покажет этому святоше! Раз он так, то она уничтожит его!

Она через силу, истерично, громко расхохоталась.

– Думаешь, с тобой мне было хорошо? Да Ростислав намного сильней и приятней тебя. С ним намного лучше. Знай: он – князь, настоящий, благородный, он – рыцарь! А ты! С тобой противно, женщин ты не ценишь и не любишь! – крикнула она. – Окружил себя одними скопцами да монахами!

– Уходи, княгиня. – Всеволод устало зевнул и перекрестил рот. – Надоела со своими криками.

– Ну, Всеволод! – Гертруда вспыхнула. – Это неслыханно! Как ты смеешь?!

Она сделала последнюю попытку вернуть утерянное. Снова разрыдавшись, всхлипывая, вытирая платком нос, заговорила жалобно, с мольбой:

– Останься. Мне не надо Ростислава. Нужен только ты. Ты люб мне. С тобой спокойно.

– Сказал уже: уйди. Оставь. Ничего уже нет, княгиня. Один позор и стыд. Эй, гридни! – окликнул Всеволод, распахнув дверь возка. – Стемид, Издень! Сопроводите княгиню в село. И ворочайтесь поскорей…

Униженная, растоптанная, с красными воспалёнными глазами ехала Гертруда по заснеженной дороге. Она ещё жила надеждой вернуть Всеволода, понимала, что вела себя, как глупая несмышлёная девчонка, но сделать ничего не могла. И в душу её по капельке проникал яд презрения к Всеволоду.

«Ханжа, святоша, лицемер!» – думала она, морща острый нос.

Устало сойдя с коня при помощи переяславских гридней, она торопливо засеменила по двору.

Глава 19. Явление Ростислава

Снова яростно бушевали за окном холодные зимние ветры, обрушивая клубы снега на людей, лошадей, дома, деревья, заметая до самых крыш утлые хижины переяславской бедноты. В ночном небе вдруг ярко вспыхнула молния и раздался чуть надтреснутый сильный глухой удар грома. Всеволод вскочил с постели, испуганно перекрестился и упал на колени перед ставником с образами.

– О, Боже! Что за знамение небесное?! Гром средь зимы! Господи, помоги рабу своему! – зашептал он, устремив взор на лик Божий.

Христос-Пантократор смотрел на князя с иконы грозно, с гневом, тёмные жгучие глаза его словно говорили: «Жди, берегись, лихо тебе будет! Грешен ты, раб Феодор!»

Всю ночь на дворе неистовствовала стихия, отрывисто свистел ветер за ставнями, кружила бешеная вьюга. Князь беспокойно ворочался под беличьим одеялом, тщетно пытаясь уснуть. К утру буря стихла, из-за туч проглянуло солнце и осветило землю слабым сиянием. Всеволод успокоился.

«Видно, сатана бесновался. Отвёл я беду жаркой молитвой», – решил он.

В хоромах привычно засуетились холопы, люди тихонечко перешёптывались о ночной грозе. Вдруг до слуха Всеволода донёсся стук копыт и громкое конское ржание. С тревогой в душе, набросив на плечи кожух, он поспешил на крыльцо.

Посреди двора на огромном вороном скакуне с долгой густой гривой восседал широкоплечий молодец лет немногим более двадцати. Светлые волосы его кудрями разметались по плечам, а синие васильковые глаза смотрели упрямо и твёрдо. Грудь пришельца защищала дощатая бронь, поблескивали гладкие металлические пластины, поверх брони с этакой высокомерной небрежностью был наброшен красный плащ-корзно. На голове молодца красовалась лихо заломленная набекрень островерхая соболья шапка.

Всеволод вздрогнул, узнав Ростислава.

– Ну что, стрый, не встречаешь?! Али не признал?! Коротка ж у тя память! – с громким смехом задорно крикнул ему молодец.

«О, Боже! Вот напасть! И чего ему надо от меня?» – с удивлением и тревогой подумал Всеволод.

Деланная широкая улыбка заиграла на его устах, он шагнул вперёд и, приложив руку к сердцу, вполголоса проговорил:

– Здравствуй, сыновец. Давненько не видались мы с тобою. Сколько и лет минуло – сразу не сосчитать.

«Провались ты в болото!» – скрипнул он с раздражением зубами.

Совсем не хотелось ворошить недавние события и вспоминать лишний раз о своей глупости и об этой развратной ведьме Гертруде.

Ростислав вынул ногу из стремени, спрыгнул на снег и, сорвав меховую перщатую рукавицу, протянул Всеволоду десницу. До чего же была она сильна!

– А ты, гляжу я, вовсе захирел тут, в Переяславле своём! Верно, охотою не балуешься, всё в тереме киснешь. Знаю, письмена иноязычные чтишь. Экое занятие! То для монахов! – Ростислав раскатисто расхохотался и хлопнул дядю по плечу.

У Всеволода внезапно позеленело в глазах, он пошатнулся и едва не осел в сугроб.

– Ну, ты не очень. Всё-таки я князь, не простолюдин, не гридень тебе какой, – недовольно морщась, Всеволод стряхнул с кожуха снежные хлопья.

Ростислав снова захохотал.

– Ну, веди ж мя в терем свой! Угощай олом[185], квасом, брашном[186]! Принимай гостя! – сказал он, с трудом сдерживая приступы смеха. – Не кажен день, поди, родичей принимать приходится.

…На столе в горнице выставлены были кружки с вкусным медовым квасом. Ростислав не спеша выпивал одну за другой. Лукавой синевой светились его большие глаза с длинными мохнатыми ресницами.

– Тут у тя, яко в келье монашеской. – Он презрительно скривился. – Стол да скамья.

– Земное величие бренно, – хмурясь, ответил Всеволод. – К чему мне излишняя роскошь? Было бы чем володеть, а остальное… – Он махнул рукой. – Зачем оно мне?

– А туры у тя в лесах как, водятся ли? Длани чешутся, поразвлечься б, ловитвою побаловаться! – Ростислав зачарованно закачал русой головой.

– Туров не так здесь много, не то что в лесах на Припяти да на Волыни. Там их целые стада бродят. Но и у нас есть.

– Как мыслишь, не затравить ли нам хотя б двух-трёх? Ловчие-то у тя, надеюсь, сыщутся?

– Можно бы и затравить, ловы устроить. Только иные вот туры здесь, бывало, встречаются. Лютые туры. Зовут их половцами, иначе – кипчаками. Нынешней зимой ворвались они в землю мою, под самый Переяславль подходили. Множество люду сгубили, пленных великое число угнали. Вот от этих злодеев советовал бы я тебе, сыновец, подальше держаться. Народ половцы дикий. Поклоняются они духам добрым и злым, а воинам знатным ставят на могилы бабы каменные. Иной раз, как в степь выедешь, глянешь – стоят, этакие страшные, огромные. Аж жуть берёт.

Ростислав опять звонко расхохотался.

– Ну, стрый, потешил ты меня! – Вытерев выступившие на глазах от смеха слёзы, промолвил он. – Видать, напустили на тя степняки страху, коли каменной бабы, и той испужался! Сидишь тут сиднем, дрожишь, яко лист осиновый!

– Тебе, сыновец, потеха, а мне не больно-то по нраву, когда вокруг Переяславля сёла пылают и смердов в полон уводят, и скот, и лошадей забирают. Обгорелыми брёвнами править кому в радость! – Всеволод злобно осклабился. – Ну да ладно. Этой зимой они больше не сунутся. Можешь себе охотиться без опаски.

– Да я их и не боюсь вовсе! – Ростислав молодцевато тряхнул кудрями.

– Ой, остерегись, сыновец. Половцы – лихие люди. Ты их, верно, и воочию-то не видел, а бахвалишься. Не возгордись, – поучительно изрёк Всеволод, придвигая к себе кружку с пенящимся олом.

– Ну да, не видал! Как же! – вырвалось из уст Ростислава.

Всеволод вздрогнул, поднял на племянника беспокойный, блуждающий взгляд и недоумённо спросил:

– Когда же ты их встречал?

Ростислав отмахнулся, недовольно пробормотав:

– Да было се.

«И где его носило? – подумалось Всеволоду. – Вроде сидел себе на Волыни, ни в какие большие дела не мешался, которы[187] не ковал. И вдруг – на тебе! Объявился, как будто из-под земли вышел!»

Прервав воцарившееся неловкое молчание, он предложил:

– Давай, сыновец, в шахматы сыграем. Вот, видишь, экие чудные они. Резные, из слоновой кости, присланы из самой Ындеи. По юности мы, бывало, с отцом твоим покойным баловались ими, а теперь всё как-то недосуг. На-ка тебе белые, начинай. Одно только помни: не сила в этой игре, а разум нужен.

Ростислав поплевал себе на руки и с громким стуком двинул белую пешку вперёд.

…Партия затягивалась. Будучи оба достаточно искушены в игре, соперники хитрили и тщетно пытались обмануть один другого.

Вдруг Ростислав, задумавшись над очередным ходом, неожиданно спросил:

– Так как о Ростове порешим, а, стрый?

Всеволод вскочил со скамьи, словно ужаленный.

– О каком Ростове?! Ты чего, сыновец, белены объелся?! Смотри, не шути так.

– Да я не шучу вовсе, – усмехнулся Ростислав. – Грамоту имею деда покойного. Писано тамо чёрным по белому: Ростовская земля-де – моя волость.

– А ну, покажи грамоту. Чую, подложная она. Ростов мой. Так в отцовом завещании сказано.

Всеволод недовольно нахмурил чело.

Ростислав вытащил из сумы перевязанный шёлковой лентой харатейный свиток и показал великокняжескую печать.

Всеволод развязал ленту, повертел грамоту в руках, вскользь глянул на выведенные полууставом ровные буквицы. Размышлял, возвращая харатью племяннику: «Лукавая, ясное дело, грамотица. Состряпал её в Новгороде или на Волыни какой ловкач, да ещё и печать подложную привесил на шнурке. Но по чьей указке сработано? Ростислава? Нет, сыновец слишком прост и прям для подобных делишек. Кто-то из ближних мужей ему нашептал. Тот, кто жаждет ростовских богатых волостей, обширных лесных угодий, обильных пашен. Всюду, везде – боярские ковы, боярские переветы. Но что же мне теперь делать? Как быть? Как отвратить Ростислава от Ростова и избежать войны? Вот, пожалуй, выход».

– Ничего себе подарок – грамотка эта, – нарушая затянувшееся молчание, процедил Всеволод сквозь зубы. – Ну, давай же дальше играть. И на что тебе сдался Ростов?! Удел самый что ни на есть худой. Один раз посылал меня туда ещё отец покойный. Сперва на ладьях до Смоленска добрался, а оттуда… Страшно вспомнить. Двадцать дней через дрягву[188] непролазную, весь вымок, в грязи. Домой воротился, так и мать родная не узнала. А городок-то захудалый, кругом леса глухие, топи. Народу мало селится, да и те, которые есть, по лесам хоронятся, язычники нераскаянные. А по прямой дороге отсюда, через землю вятичей, и того хуже. Вот второй год уже как послал в Ростов тиунов дань собрать, так с тех пор от них ни слуху ни духу. Видно, сгинули в пути. Эх, да разве это удел?! Я мыслю: солнце светит, море плещет о скалы, вот то – удел! А Ростов – слякоть, глухомань, сырость, лихорадка! Тьфу!

– Чего ты вдруг про море тут запел? – удивлённо приподнял брови Ростислав.

– Ну а возьми, к примеру, Тмутаракань. – Всеволод закрыл глаза, словно пребывая во власти сладостных воспоминаний, и причмокнул с наслаждением языком. – Мне бы такую волость. Хлопот бы не знал никаких. У ног – море, суда плывут в неведомые страны, рядом – прекрасноокие девы, дворцы давно усопших правителей – греков и хазар, а главное – золото, оно так и течёт к тебе в руки. Тут и доходы от пошлин. Огромные доходы, почитай, вся торговля со странами восходними идёт через Тмутаракань. А ты говоришь: Ростов. На кой чёрт он тебе?!

Кажется, хитрость удалась. Ростислав слушает, затаив дыхание. Вот он подался всем телом вперёд и взволнованно прошептал:

– Стрый, а правда ль се? В самом деле, вот лепо б было!

– Всё от тебя, сыновец, зависит. Собери дружину, добрых удальцов найти на Руси нетрудно. Пойди выгони из Тмутаракани Святославовых воевод, вот и добудешь ты княжеский стол. Зачем нужна Святославу Тмутаракань? Далеко, тянуться рук не хватит. А от Ростова-то что ждать? В Тмутаракани же богатства так и поплывут к тебе по морю. – Всеволод покосился на забранное слюдой окно. – Ну, вижу, устал ты с дороги. Идём-ка, отдохнёшь покуда. А над тем, что я тебе сказал, подумай, крепко подумай.

Он был почти уверен, что племянника удастся облапошить и тот польстится на солнечную доходную Тмутаракань, владение Святослава. А богатый и обширный Ростовский край, главную свою хлебную житницу, он, Всеволод, князь Хольти, не отдаст никому, зубами в горло вцепится, но не отдаст, чего бы то ни стоило.

Глава 20. Из разных эпох

К крыльцу подлетели открытые возки с гурьбой молоденьких девиц. Ростислав, в одной алой рубахе с косым воротом, выскочил во двор, подхватил одну из них на руки и понёс её, прижавшуюся всем своим хрупким телом к его могучей груди, в высокие сени. За спиной князя шумел весёлый смех – дружинники перебрасывались с молодицами остротами и шутками.

На гульбище встретил племянника Всеволод. Кривая усмешка играла на его смуглом, хмуром лице.

– Гуляешь всё, Ростиславе? – сказал он, укоризненно взглянув на девушку, которая, вырвавшись из объятий Ростислава, испуганно юркнула обратно в сени.

– Вижу, ратников набираешь. Даже воевода Вышата, сын посадника Остромира, и тот пришёл к тебе из Новгорода. Поторопился бы, сыновец. – Всеволод говорил бесстрастно, холодно, наставительным тоном. – Вдруг Святослав что узнает, пошлёт рать в Тмутаракань, в помощь тамошним воеводам.

– А с чего ты взял, будто я в Тмутаракань пойду?! Может, я в Ростов! – подбоченясь, выкрикнул ему в лицо Ростислав.

– Мальчишка! Дурак! – вспыхнул, не выдержав, Всеволод, но тотчас же заставил себя успокоиться и даже через силу улыбнулся. Гнев – плохой спутник в любом важном деле. Коря себя за невыдержанность, он заговорил, вкрадчиво, осторожно, стараясь быть убедительным и точным:

– О Ростове речь между нами уже была. Глушь там и слякоть. Поезжай лучше в Тмутаракань. Место крепкое, стены каменные, гавань, порт, море, товары греческие. На полях – виноград, овощеве разноличные, хлеб родится, ролья[189] добрая. Покоришь касогов[190], ясов – великим господарем станешь. Красные девы вокруг тебя стаями, как вороны, залетают. Верных слуг найдёшь новых. С греками, с Корсунем торговлю наладишь. А потом вместе мы с тобой на половцев, в степь нагрянем.

Ростислав долго молчал, задумавшись, уперев руки в бока. Наконец, он вскинул голову, весело тряхнул русыми кудрями и рассмеялся.

– А хитрец ты, стрый! Верно княгиня стольнокиевская, Гертруда, о тебе сказывала. Всё мыслишь по-лукавому, сбагрить мя хошь подале!

Он уставился на длинную, доходящую почти до пупа, бороду дяди. Странно, Всеволод старше него, Ростислава, всего на восемь лет, а кажется, будто меж ними – пропасть, будто жили они и живут совсем в разное время и думают по-разному. Всеволод – в той, Ярославовой эпохе, с книгами, храмами и молитвами, Ростислав – в лихой языческой разгульной молодой поре, когда нет ничего устойчивого, раз и навсегда созданного, когда жизнь подобна бурлящей бешеной горной реке.

– Куда же ты теперь? Скоро весна, половодье, – спросил напрямую Всеволод.

– Я, стрый, птица вольная. Куда ветер дует, стрела летит, туда и я. Не любо мне сиднем сидеть, яко сыч. Ездить люблю, в походы славные хаживать, девок красных лобызать. Пригоже ли доброму молодцу в тереме киснуть, как тебе? Прощай, князь. Надоел ты мне. Скука здесь. Мечи затупились у моей дружины. Заутре ж и отъеду. Ну, бывай.

…Наутро, пред расставаньем, Всеволод холодно расцеловал племянника, троекратно перекрестил его и со вздохом облегчения проводил до Епископских ворот. В снежную даль полетели быстрые кони, унося могучих всадников в булатных бронях, спустились с горы, миновали земляной вал, поскакали вдоль пристани.

Всеволод, стоя на забороле возле ворот, долго смотрел им вслед. Сейчас он не знал, не ведал, что ни живым, ни мёртвым не суждено будет ему увидеть больше Ростислава. Если бы настигла сейчас молодого богатыря-князя вражья стрела, не стал бы он горевать – лишь подумал бы, сколь всё в мире бренно. Ибо кто ему Ростислав? Всего лишь соперник, покусившийся на его земли. Всюду встал этот мальчишка у него на пути. И самое страшное – за ним идут! Гридни, отроки, бояре смотрят с обожанием, не налюбуются красивым, смелым, сильным удальцом. Такими, наверное, были князья в прошлом – покоряли всех доблестью, отвагой, бесстрашием, молодечеством.