В поисках великого может быть

Но вопреки ожиданиям Неаполь открыл для Боккаччо совершенно иные жизненные горизонты. Заведение Барди обеспечивало основную финансовую поддержку Роберту Анжуйскому, просвещенному неаполитанскому монарху, слывшему подлинным покровителем наук и искусств своего времени. Благодаря положению отца, Джованни был принят при дворе короля, где его природный талант и интерес к поэзии получили наконец необходимую поддержку: он мог общаться с художниками, учёными, философами, посещать королевскую библиотеку с богатейшим собранием древних и современных книг…

К 1336 году произошло знакомство Боккаччо с Марией д`Аквино, адресатом и вдохновительницей его первых серьезных литературных опытов. Согласно легенде, которую поддерживал сам Боккаччо, Мария была внебрачной дочерью короля Роберта. Эта встреча произошла в страстную субботу в церкви Сан-Лоренцо – ровно через десять лет после знаменитой встречи Петрарки с Лаурой в церкви Санта-Клара в Авиньоне…

Однако отношения Боккаччо с этой женщиной совсем не походили на отношения Петрарки и Лауры, и уж тем более Данте и Беатриче. Довольно скоро куртуазное служение даме переросло в любовную связь, и столь же скоро возлюбленная изменила Боккаччо. Видимо, для красавицы-аристократки это была не самая подходящая партия. Боккаччо, тяжело переживавший разрыв, к тому же лишившийся финансовой поддержки, покинул Неаполь. Отец настоял на скорейшем возвращении Боккаччо во Флоренцию, где тот мог бы самостоятельно зарабатывать на жизнь, выполняя различные дипломатические поручения от имени республики.

Вообще, тот временной промежуток, что отделяет Боккаччо от поколения Петрарки, и уж тем более годы, отделяющие его от Данте, который умер, когда Боккаччо исполнилось всего лишь семь лет, оказался значительным. Бокаччо очень любил Данте. О Петрарке такого сказать нельзя: он с Данте скорее соревновался. А вот Боккаччо действительно любил Данте, и именно он установил традицию, которая по сей день поддерживается во Флореции – проведение ежегодных мероприятий, посвященных творческому наследию Данте. Стараниями Боккаччо во Флоренции была учреждена специальная научная кафедра. Боккаччо начал работу над комментарием к «Божественной комедии» (правда, успел охватить лишь первые 17 песен), написал первую биографию "Жизнь Данте Алигьери" («Малый трактат в похвалу Данте») (ок. 1360, изд. 1477). Эта книга основана на материалах и сведениях, предоставленных близкими друзьями и родственниками великого поэта. (122)

Но когда читаешь это сочинение Боккаччо, особенно остро ощущаешь, насколько далёк от него мир Данте.

Вот, к примеру, как Боккаччо описывает важнейший эпизод жизни своего великого предшественника – встречу будущего поэта с Беатриче. Данте впервые увидел юную Беатриче во время майского праздника. «Ласковое небо украшало своим светом землю, заставляя… смеяться яркими цветами среди зелени деревьев». В такой праздничной обстановке, полной «прекрасной музыки, всеобщего веселья, изысканных кушаний и вин», по мнению Боккаччо, Данте полюбил Беатриче. «Она была хорошеньким ребёнком, с весьма приятным обращением, помимо красоты обладала такой чистотой и привлекательностью, что многие её считали как бы ангелочком». «Беатриче умерла рано, а что тут удивительного – много ли человеку надо, чтобы умереть: стоит простыть или перегреться. Чтобы утешить Данте, ему подыскали жену. Смешно думать, что муки любви можно излечить при помощи женитьбы. Но можно себе представить, сколько страданий скрывают от нас стены семейного дома, страданий, воспринимаемых иногда как сплошные радости».

В сущности, Боккаччо переводит мир высокой поэзии Данте на язык обыденной, бытовой реальности. Всю эту глубинную символику, аллегоричность…

Среди наиболее значительных произведений, написанных Боккаччо на итальянском языке, – повесть «Фьяметта» (1343, изд. 1472). В этой книге Боккаччо изображает свою личную душевную драму, свои взаимоотношения с Марией. Повествование ведётся от лица главной героини, Фьяметты, которую оставляет любовник. И здесь следует особо отметить: чтобы автор-мужчина решился вложить свои личные переживания в уста женщины, – до Боккаччо подобное было исключено. Женщина – это идеал. Данте и Петрарка никогда не посмели бы говорить от имени Беатриче или Лауры. А вот Боккаччо ничего не стоило представить коллизии собственной жизни как драму покинутой женщины.

С 1340-х вплоть до 1371 Боккаччо работал над «Генеалогией языческих богов» (энциклопедический труд на латинском языке из 15 книг, первая редакция ок. 1360), создал трактаты «О горах, лесах, источниках, озёрах, реках, болотах и морях» (начат около 1355—1357); «О несчастиях знаменитых людей» (ок. 1360); «О знаменитых женщинах» («De claris mulieribus», начат ок. 1361) (книга включает в себя более сотни биографий – от Евы до королевы Иоанны Неаполитанской), написал четыре больших поэмы…

Однако главное произведение Боккаччо, на котором основана его мировая слава, – сборник новелл «Декамерон» (1348-1353, изд. 1471). Эта книга – наиболее важный памятник эпохи раннего итальянского Ренессанса. Хочу начать с заставки, своего рода преамбулы, которой она открывается: «Начинается книга, называемая Декамерон, прозванная Principe Galeotto, в которой содержится сто новелл, рассказанных в течение десяти дней семью дамами и тремя молодыми людьми».(123)

Здесь звучат прямые реминисценции из Данте. «Новая жизнь» Данте предваряется словами: «Incipit vita nova». Для читателей того времени это была прямая отсылка.

В книге Боккаччо 100 новелл, столько же, сколько и песен в «Божественной комедии». Десять молодых людей в течение десяти дней рассказывают друг другу истории – всего сто историй, или новелл. Кроме того, сам состав рассказчиков – семь женщин и трое мужчин – тоже важная деталь, на которую следует обратить внимание. Вообще, более естественным, наверное, было бы другое сочетание, чтобы мужчин и женщин было поровну. Но для Боккаччо десять – это именно семь плюс три, а не пять и пять. Это дантовское понимание символики числа десять. Далее сказано, что книга прозвана Principe Galeotto (буквально «сводник»), а это – прямая отсылка к истории Паоло и Франчески, которых некогда соединила книга. В пятой песне «Божественной комедии» есть такие строчки: «И книга стала нашим Галеотом! Никто из нас не дочитал листа». Книга Боккаччо подобна той, которую читали когда-то герои поэмы Данте.

И ещё. Большинство сюжетов «Декамерона» заимствовано из средневековых городских новелл. Книга же, которую читали Паоло и Франческа, – это рыцарский роман «Лонцелот». Вообще, рыцарская и городская литературы – своего рода полюса. Но у Боккаччо они сближены. И, наконец, само название «Декамерон»… Оно образовано от греческих слов «десять» и «день», т. е. десятидневник. И это создает ещё один смысловой пласт книги – античный. В Средние века существовал очень популярный жанр гексамерон – так назывался сборник новелл, шестидневник. Шестерка ассоциировалась с шестью днями божественного творения. Но Бокаччо называет свою книгу несколько иронически «Декамерон». Таким образом, уже в самом её названии соединилось множество важных отсылок и мотивов.

Книга имеет раму. В ней есть предисловие и заключение. Сами новеллы представлены от лица героев, но в предисловии и в заключении выступает сам автор. Два слова хочу сказать о предисловии. Оно обращено к дамам. Боккаччо подчеркивает, что его книга предназначена именно для «слабого пола», для женщин, которых ему хотелось бы «приободрить и развлечь». Дело в том, что в жизни мужчин присутствует немало разных развлечений. Влюблённые мужчины, «если их постигнет грусть или удручение мысли, <…> могут гулять, слышать и видеть многое, охотиться за птицей и зверем, ловить рыбу, ездить верхом, играть или торговать…», в то время как женщины, «связанные волею, капризами, приказаниями отцов, матерей, братьев и мужей, …большую часть времени проводят в тесной замкнутости своих покоев», «от страха и стыда таят в нежной груди любовное пламя». (124)

Так вот, чтобы найти хоть какое-то утешение, Боккаччо предлагает дамам читать свою книгу. Она написана специально для них.

В книге есть ещё одно очень важное авторское вступление, предваряющее новеллы четвёртого дня. Это единственная история, которая представлена в «Декамероне» от лица автора, поэтому она необыкновенно важна для понимания произведения в целом, несёт в себе некий программный смысл. В этой новелле говорится о человеке, по имени Филиппе, который жил некогда во Флоренции. У героя, незнатного, но весьма состоятельного, рано умерла жена, и он остался один с малолетним сыном. Охваченный горем, Филиппе решил навсегда удалиться от мирского. «…Раздав всё своё имущество во имя божие, он тотчас же ушёл на гору Азинайо, поместился здесь в одной келейке с своим сыном и, живя с ним от милостыни и в молитвах, особенно остерегался говорить в его присутствии о каком бы то ни было мирском деле, ни показывать ему что-либо подобное, дабы это не отвлекало его от такого служения; напротив, он всегда беседовал с ним о славе вечной жизни, о боге и святых, ничему иному не обучая его, как только молитвам; в такой жизни он продержал его много лет, никогда не выпуская его из кельи и никого не давая ему видеть, кроме себя».(125)

И вот однажды, когда отец стал уже довольно стар и ему было не под силу в одиночку преодолевать путь до Флоренции, он взял с собой сына, которому к тому времени уже исполнилось восемнадцать. Юноша впервые увидел «дворцы, дома, церкви и всё другое, чем полон город и чего он, насколько хватало памяти, никогда не видел». В изумлении он то и дело спрашивал отца, – что это такое и как зовётся? Отец отвечал…

Но тут случилось им встретить толпу «разодетых женщин, возвращавшихся со свадьбы». Увидев их, парень обратился к отцу: "А что это такое?" На что отец ответил: «Сын мой, опусти долу глаза, не гляди на них, ибо это вещь худая». Тогда сын спросил: «А как их звать?» Отец, дабы не возбудить в чувственных вожделениях юноши какой-нибудь плотской склонности и желания, не захотел назвать их настоящим именем, то есть женщинами, а сказал: «Их звать гусынями». И вот что дивно послушать: сын, никогда дотоле не видевший ни одной женщины, не заботясь ни о дворцах, ни о быке или лошади и осле, либо о деньгах и другом, что видел, тотчас сказал: «Отец мой, прошу вас, устройте так, чтобы нам получить одну из этих гусынь». – «Ахти, сын мой, – говорит отец, – замолчи: это вещи худые». – «Разве худые вещи таковы с виду?» – спросил юноша. «Да», – ответил отец. Тогда он сказал: «Не знаю, что вы такое говорите и почему эти вещи худые; что до меня, мне кажется, я ничего ещё не видел столь красивого и приятного, как они. Они красивее, чем намалеванные ангелы, которых вы мне несколько раз показывали. Пожалуйста, коли вы любите меня, дайте поведём с собой туда наверх одну из этих гусынь, я стану её кормить». Отец сказал: «Я этого не желаю, ты не знаешь, чем их и кормить», – и он тут же почувствовал, что природа сильнее его разума, и раскаялся, что повёл его во Флоренцию». (126)

Это одна из центральных тем книги: нельзя противиться законам природы. «Таких сил, сознаюсь, у меня нет, и я не желаю обладать ими для этой цели», – утверждает сам автор. (127)

«Декамерон» открывается вводной новеллой. В этой новелле Боккаччо изображает событие, произошедшее на самом деле – эпидемию бубонной чумы, охватившую Европу в 1348 году. Это не выдумано автором. Но на момент описываемых в книге событий Боккаччо было 35 лет, он пребывал в том самом возрасте, в котором Данте якобы приступил к созданию своей «Божественной комедии». Вообще, такие параллели для Боккаччо необыкновенно существенны. Смертельной эпидемии посвящена вводная новелла «Декамерона», и это – вторая рама книги.

Сохранилось историческое свидетельство современника Боккаччо, Маттео Виллани, который рассказывает о людских нравах в разгар бедствия, унесшего жизни 25 миллионов человек…: «Сладострастие не знало узды, явились невиданные, странные костюмы, нечестные обычаи, даже утварь преобразили на новый лад. Простой народ, вследствие общего изобилия, не хотел отдаваться обычным занятиям, притязал лишь на изысканную пищу; браки устраивались по желанию, служанки и женщины из черни рядились в роскошные и дорогие платья именитых дам, унесённых смертью. Так почти весь наш город (Флоренция) неудержно увлёкся к безнравственной жизни; в других городах и областях мира было и того хуже». (128) Чума здесь как бы снимает все запреты.

Сам Боккаччо, описывая мир, охваченный чумой, тоже говорит о том, что нравственные нормы в этот период оказались точно отброшены. Сама жизнь коренным образом изменила нравы горожан. Люди «предоставили и себя и своё имущество на произвол, точно им больше не жить» <…> заболевали многие и повсюду.<…> Не станем говорить о том, что один горожанин избегал другого, что сосед почти не заботился о соседе, родственники посещали друг друга редко, или никогда, или виделись издали: бедствие воспитало в сердцах мужчин и женщин такой ужас, что брат покидал брата, дядя племянника, сестра брата и нередко жена мужа; более того и невероятнее: отцы и матери избегали навещать своих детей и ходить за ними, как будто то были не их дети». (129)

В десятой новелле шестого дня один из героев, говоря о происходящем во Флоренции, замечает: «Разве вы не знаете, что у нас теперь такое страшное время, когда судьи покинули суды, когда законы, как божеские, так равно и человеческие, безмолвствуют и когда каждому предоставлено право любыми средствами бороться за жизнь?» (цитата приводится в переводе Н. Любимова). В разгар чумы «всякому было позволено делать всё, что заблагорассудится». (130)

Порой это обретало весьма причудливое выражение. К примеру, даже для самых почтенных горожан не было неприличным, заголившись, ходить со штанами на голове. Боккаччо рисует здесь на первый взгляд очень странный образ. Согласитесь, надевать штаны на голову – вряд ли хороший способ уберечься от чумы. Но, вероятно, он хочет сказать этим нечто другое. Здесь возникает аналогия с карнавалом, когда всё делается не так, как следует, выворачивается наизнанку. В охваченной смертоносной чумой Флоренции царит та же атмосфера, что и во время карнавала. Это мир, как бы пришедший в состояние хаоса. Всё, что прежде было незыблемым, устоявшимся, вдруг утратило всякую силу.

Герои «Декамерона» – семь женщин и трое мужчин, благовоспитанные, благородные, красивые, образованные, собрались в церкви (сначала – женщины, а потом к ним присоединились мужчины) и приняли решение покинуть Флоренцию. Они договорились, что остановятся в одном из загородных домов, опустевших во время эпидемии, и там, на лоне природы, попытаются пережить бедствия. Герои договорились, что будут приятно проводить время. А заключаться это будет в том, что они станут по очереди рассказывать друг другу истории, ежедневно избирая королеву или короля, задающих тему рассказа. Иногда это может быть и свободная тема… Таким образом, каждому предстоит однажды возглавить собрание и по заведённому порядку предаться рассказу…

И здесь мы подходим к ещё одному важному смысловому пласту «Декамерона», связанному с образами этих молодых людей, их времяпровождением и описанием мира, который их окружает. Боккаччо рисует здесь некий идеальный мир, в котором царит полная гармония природы и культуры, порядка и свободы. Хочу привести только один пример, относящийся у концу шестого дня. Это описание так называемой Долины Дам, взглянуть на которую отправились героини в сопровождении служанок: «Они вступили в неё довольно узкой дорогой, с одной стороны которой бежал светлый поток, и увидели, что она так прекрасна и прелестна, особенно в ту пору, когда стояла большая жара, как только можно было себе представить. <…> Поверхность долины была такая круглая, точно она обведена циркулем, хотя видно было, что это – создание природы, а не рук человека; она была в окружности немного более полумили, окружена шестью не особенно высокими горами…

Откосы этих пригорков спускались к долине уступами, какие мы видим в театрах, где ступени последовательно располагаются сверху вниз, постепенно суживая свой круг. Уступы эти, поскольку они обращены были к полуденной стороне, были все в виноградниках, оливковых, миндалевых, вишневых, фиговых и многих других плодоносных деревьях, так что и пяди не оставалось пустою. Те, что обращены были к Северной Колеснице, были все в рощах из дубов, ясеней и других ярко-зелёных, стройных, как только можно себе представить, деревьев, тогда как долина, без иного входа, кроме того, которым прошли дамы, была полна елей, кипарисов, лавров и нескольких сосен, так хорошо расположенных и распределённых, как будто их насадил лучший художник». (131)

Итак, здесь всё необыкновенно естественно и гармонично. Даже деревья растут таким образом, будто бы их сознательно «насадил лучший художник». Это полное единство искусства и природы.

На следующее утро, а это уже начало седьмого дня, герои вновь вышли на прогулку к тому же самому месту: «Лучи солнца едва пробивались, когда все пустились в путь; никогда ещё, казалось им, соловьи и другие птички не пели так весело, как в то утро; сопровождаемые их песнями, они дошли до Долины Дам, где их встретило ещё большее количество птичек, радовавшихся, казалось, их прибытию. Когда они обошли долину и снова осмотрели её, она показалась им ещё красивее, чем в прошлый день, потому что время дня более соответствовало её красоте. Разговевшись хорошим вином и печеньем, они принялись петь, дабы не отстать от птичек, <…> а все пташки, точно не желая быть побеждёнными, присоединяли к ним новые, сладкие звуки».(132)

Пение птиц и голоса людей здесь тоже необыкновенно созвучны, органично сливаются в единое целое. Возникает образ некоего идеального, гармоничного мира, который может возникнуть из хаоса.

Однако главное содержание «Декамерона» – это изображение мира, пока ещё погруженного в хаос.

В числе особенностей книги Боккаччо – критика духовенства. Многие сюжеты «Декамерона» были заимствованы из произведений городской литературы, где столь же часто встречается этот мотив. Однако образы монахов в «Декамероне» резко отличаются от персонажей городской литературы. Дело в том, что в последних нормы монашеской жизни, как таковые, никогда не ставились под сомнение, а у Боккаччо критикуются сами нормы. Герой первой новеллы третьего дня – Мазетто, прикинувшись немым, поступает садовником в женский монастырь, и вскоре все послушницы этого монастыря, включая игуменью, становятся его любовницами. В конце концов, он просто не выдерживает и спасается бегством…

Очень характерна четвёртая новелла третьего дня. Здесь изображается семейная пара: богатый человек по имени Пуччьо, до того набожный, что все звали его «брат Пуччьо», который только и знал, что «слушал проповеди, выстаивал обедни, никогда не пропускал случая быть на духовном пении мирян, постился и бичевался», и «жена его, по имени Изабетта, ещё молодая, двадцати восьми – тридцати лет, свежая и красивая, пухленькая, как красное яблочко». Женщина «по святости мужа, а может быть, и по его старости, очень часто выдерживала более продолжительную диету, чем того желала, и когда ей хотелось спать, а может быть, и позабавиться с ним, он рассказывал ей про жизнь Христа, <…> или о плаче Магдалины и другие подобные вещи…». (133)

Между тем из Парижа приехал монах Дон Феличе, «молодой, красивый собою, острого ума и глубоких знаний», и брат Пуччьо очень с ним подружился. Монах стал частым гостем в доме брата Пуччьо и, «видя жену его такой свежей и кругленькой, …догадался, в чём она наиболее ощущала недостаток, и задумал, коли возможно, свалив работу с брата Пуччьо, взять её на себя. Раз и другой косясь на неё довольно плутовато, он таки добился того, что зажёг в её сердце то же вожделение, какое было у него. Заприметив это, монах при первом удобном случае переговорил с ней о своём желании, но, хотя он и нашёл её вполне готовой увенчать дело, способа к тому не находилось, потому что она не решалась сойтись с монахом ни в каком месте на свете, кроме своего дома, а дома это было невозможно, так как брат Пуччьо никогда не выезжал из города, что сильно печалило монаха». (134)

Пуччьо очень беспокоило, попадёт ли он в Рай. Он истово искал путь к райскому блаженству. И монах посоветовал ему наложить на себя своего рода эпитимью: каждую ночь взбираться на крышу дома и замаливать грехи перед Господом. А пока тот молился на крыше, монах проводил время с его женой. По этому поводу Боккаччо замечает: «В то время как брат Пуччьо, исполняя покаяние, думал попасть в рай, он отправил туда монаха, указавшего ему короткую дорогу, и жену, жившую при нём в большом недостатке того, чем монах, как человек милосердный, наделял её в изобилии». (135) Сам Боккаччо здесь, конечно же, сочувствует монаху и Изабетте, а вовсе не Пуччьо.

Очень показательна восьмая новелла пятого дня. Действие происходит в Равенне. Главный герой этой новеллы – знатный юноша Настаджио – влюбился в девушку необычайной красоты, ещё более родовитую, чем он сам, совершал ради неё прекрасные и похвальные поступки, тратил деньги без счёта, однако ж та и смотреть на него не хотела. Наконец родные его и друзья рассудили, что так он «одинаково расстроит и своё здоровье, и своё состояние» и начали просить Настаджио уехать из Равенны, некоторое время пожить где-нибудь ещё, пока не остынут и страсть любовная, и страсть к расточительству. Настаджио долго оборачивал дело в шутку, однако ж, в конце концов, сдался на уговоры.

И вот однажды, велев своим приближенным оставить его одного, чтобы ничто не отвлекало от мыслей о надменной и гордой возлюбленной, Настаджио побрёл куда глаза глядят. Он и не заметил, как очутился в сосновом бору. «Вдруг ему показалось, что он слышит страшный плач и резкие вопли, испускаемые женщиной; его сладкие мечты были прерваны, и, подняв голову, чтобы узнать, в чём дело, он <…> увидел бежавшую к месту, где он стоял, через рощу, густо заросшую кустарником и тернием, восхитительную обнажённую девушку с растрёпанными волосами, исцарапанную ветвями и колючками, плакавшую и громко просившую о пощаде. Помимо этого, он увидел по сторонам её двух громадных диких псов, быстро за ней бежавших и часто и жестоко кусавших её, когда они её настигали, а за нею на вороном коне показался тёмный всадник, с лицом сильно разгневанным, со шпагой в руке, страшными и бранными словами грозивший ей смертью. Всё это в одно и то же время наполнило его душу изумлением и испугом и, наконец, состраданием к несчастной женщине, <…> он бросился, чтобы схватить ветвь от дерева вместо палки, и пошёл навстречу собакам и всаднику. Но тот, видя это, закричал ему издали: «Не мешайся, Настаджио, дай псам и мне исполнить то, что заслужила эта негодная женщина». <…> Я родом из того же города, что и ты, и ты был ещё маленьким мальчиком, когда я, которого тогда звали Гвидо дельи Анастаджи, был гораздо сильнее влюблён в ту женщину, чем ты в Траверсари, и от её надменности и жестокости до того дошло моё горе, что однажды этой самой шпагой, которую ты видишь в моей руке, я, отчаявшись, убил себя.... Немного прошло времени, как эта женщина, безмерно радовавшаяся моей смерти, скончалась и за грех своего жестокосердия и за радость, какую она ощутила от моих страданий, не раскаявшись в том, ибо считала, что не только тем не погрешила, но и поступила как следует, осуждена была на адские муки. И как только она была ввержена туда, так мне и ей положили наказание: ей бежать от меня, а мне, когда-то столь её любившему, преследовать её, как смертельного врага, а не как любимую женщину…». (136)

Этот мотив тоже заимствован из средневекового рассказа. Но там была совершенно другая мотивировка: герой и его дама, жена некоего рыцаря, «с общего согласия впали в грех», который довёл даму до убийства мужа, «чтобы свободнее было творить худое». Так «прибывали они в грехе до смертного недуга». Господь заменил им ад чистилищем, и таким образом они совершали своё посмертное очищение. У Боккаччо же всё иначе. Дама узнала о том, что может случиться, если она и дальше станет пренебрегать чувствами Настаджио. В тот же вечер, «сменив свою ненависть на любовь», она объявила родителям, что хочет выйти замуж за Настаджио. «В следующее же воскресенье Настаджио… повенчался с ней, и долго жил с ней счастливо». Итак, видение оказалось более чем действенным, поскольку «не одно только это благо породил тот страх, но все другие жестокосердые равеннские дамы так напугались, что с тех пор стали снисходить к желаниям мужчин гораздо более прежнего». (137)

Ещё одна история (десятая новелла седьмого дня). Двое друзей, влюблённых в одну и ту же женщину, куму одного из героев, договорились: если один из них покинет этот мир раньше, то обязательно найдёт способ сообщить оставшемуся, как живётся на том свете. «Ходя, как то все делают, по церквам и проповедям, они часто слышали о славе или горе, уготованном <…>, смотря по заслугам, душам умерших». (138)

И вот один из друзей скончался, а на третий день действительно явился живому. Тот начал подробно расспрашивать, какое наказание влечёт за собой каждый содеянный при жизни грех, и обретается ли почивший «в числе осуждённых душ в неугасаемом адском огне?»… А умерший ему на это отвечает: «Брат мой, когда я прибыл туда, <…> весь дрожал от страха. Когда увидел это кто-то, бывший со мной рядом, сказал мне: „Что ты учинил большего против других, здесь обретающихся, что дрожишь, стоя в огне?“ – „О друг мой, – сказал я, – я страшно боюсь осуждения, которого ожидаю за великий, когда-то совершённый мною грех“. Тогда тот спросил меня, что это за грех; на это я отвечал: „Грех был такой, что я спал с одной своей кумой, и спал так, что уходил себя“. Тогда тот, глумясь надо мною, сказал: „Пошёл, глупец, не бойся, ибо здесь кумы в расчёт не берутся“. (139)