Чужая луна

– Ну, а дальше? – поинтересовался Врангель. – Как французская сторона представляет наше дальнейшее будущее?

– Дальше, ваше превосходительство, начнется работа, – сказал адмирал. – Хочу заметить, нелегкая и кропотливая. В городе мы можем оставить только штатских. В ранге беженцев. Раненых и больных обследуем и отправим по госпиталям. Это займет у нас какое-то время. Затем займемся армией. По предварительным прикидкам, армия будет размещена на полуострове Галлиполи, в районе Чаталджи, и на Эгейском море, на острове Лемнос. Военный флот вместе со всем личным составом, в том числе и Кадетский морской корпус, правительство Франции предлагает временно разместить в Бизерте. Там глубокая и удобная бухта.

Ни спорить, ни возражать Врангель пока не мог. Он сейчас впервые услышал эти географические названия, кроме разве что полуострова Галлиполи, который совсем недавно, в пятнадцатом году, был ареной кровопролитных боев за проливы Босфор и Дарданеллы.

– Тот самый Галлиполи? – спросил Врангель.

– Да, тот самый, ваше превосходительство.

Сумасшедшая история! Газеты едва ли не всего мира на протяжении всего 1915 года регулярно отслеживали события, происходившие на этом малоизвестном турецком полуострове. Там шла жестокая война за проливы Босфор и Дарданеллы, в которой нивесть почему, среди тех, кто был заинтересован (Англия и Франция), сражались и гибли австралийцы и новозеландцы. Где Австралия, а где этот крохотный полуостров, на котором нашли свою смерть тысячи чужеземных солдат! Каким ветром занесло их сюда? Что потеряли они здесь, вдали от своей расположенной за морями-океанами родины?

Впрочем, неисповедимы пути Господни! Вероятно, так и австралийцы сегодня, глядя на карту мира, с недоумением размышляют, почему часть русских покинула свою обширную и богатую территорию и отправилась за счастьем в чужеземные края.

Объяснить это можно, понять нельзя.

– А что, этот полуостров? Я имею в виду Галлиполи. Он, верно, необитаем? – спросил Врангель у своих собеседников.

– Вовсе нет. Он довольно густо заселен. Там есть город, в котором для наблюдения за порядком размещен сенегальский батальон французских колониальных войск. Есть несколько больших и малых селений.

Но ведь в дни боев, судя по газетным сообщениям, там было все перепахано артиллерией.

– Это правда. Но сейчас большинство зданий восстановлено. Часть вашей армии там вполне сможет разместиться. Без особого комфорта поначалу, но все же… Потом обживетесь.

– У нас для этого нет времени. Как у нас говорят: «В гостях хорошо, а дома лучше».

– Будем надеяться, так и будет, – поддержал Врангеля адмирал.

По железной винтовой лесенке прозвучали торопливые шаги и в двери возник один из стюардов, сказал несколько слов.

– Ну вот! Впереди уже видны турецкие берега, – перевел месье Сорбье и обратился к Врангелю: – Не желаете ли взглянуть, ваше превосходительство?

– Увольте! Я на них насмотрелся весной этого года. – Врангель поднялся. – Благодарю за приятную беседу. Пойду к себе.

– До встречи в Константинополе, – попрощались с Врангелем Дюмениль и де Мартель.

Через короткое время «Вальдек Руссо» отшвартовался от «Генерала Корнилова» и, издав протяжный прощальный гудок, умчался туда, где вдали в тумане проступала зубчатая полоса турецкого берега.

Слащев вернулся с палубы в свою каюту.

– Ну, что там? – спросила Нина.

– Там – Турция! – он подошел к зеркалу, посмотрел на себя, провел рукой по трехдневной щетине и сказал сам себе: – А, плевать!

– На кого?

– На себя, – сказал он. – Слушай, а может, отпустить бороду? Помнишь, зимой прошлого года, в Екатеринославе? Тебе, кажется, тогда понравилось?

– Нет-нет! – торопливо отозвалась Нина. – Ну, сам подумай: будешь идти с дочкой, а все будут думать, что ты ее дед, – и затем добавила: – Побудь еще хоть лет десять молодым.

– Мне сегодня просто не хочется бриться, – объяснил Слащев.

– Ну, и не брейся.

– Нельзя. В Константинополе будет официоз: придет встречать эскадру наш российский посол, наверное, будет кто-то от турецкого султана, – Слащев обернулся, позвал: – Пантелей! Где ты, старый разбойник? Знаю же, под дверью стоишь!

Пантелей, и верно, открыл дверь, просунул голову в каюту:

– Чего кричите, ваше превосходительство! Дитю разбудите!

– Но-но! Больно разговорчивый стал! Где мой парадный мундир?

– Той, шо из музею?

– Нормальный мундир! Генеральский. Небось не почистил?

– А на шо його чистить, як вы в ем никуды не ходилы. Принести?

– Дурацкий вопрос.

Пантелей исчез и вскоре появился, бережно неся на вешалке, как дорогую хрустальную вазу, почищенный и отутюженный генеральский мундир.

Проснулась от домашней суеты и тихо пискнула дочка. Нина бросилась к ней.

– Може, Авдотью позвать? – спросил Пантелей.

– Сама придет, – сказала Нина. – Она знает.

– Шести сутки дитя на свити живэ, а як звать – не придумалы. Кошенятку чи там собачатку, и тем сразу имя дають, – покидая каюту, ворчливо сказал Пантелей. И, уже прикрывая дверь, добавил: – Там, в городи, этот…ихний поп, он ей турецьке имя присвое. И буде она якаясь Халима чи Далила. Срамота!

Когда дверь за Пантелеем закрылась, Слащев сказал:

– А и правда, что ж это мы?

– Я думала об этом, – Нина подняла глаза на Слащева. – Хотела такое, чтоб тебе понравилось. Может, Софья? Или Стефания? Так мою маму звали.

– Ты русские имена вспоминай. Наша дочь – россиянка.

– Ну, Елизавета или Екатерина?

– Ага. Еще Анна. Тебя все больше царские имена нравятся. Или уж какие-то совсем нерусские: Стефания, – начал сердиться Слащев. – Ты мне хоть одно простое русское имя назови!

– Авдотья! – с вызовом сказала Нина.

– Авдотья? А что, ничего имя. Вполне. А уменьшительное? Ну, как ее сейчас, такую манипуську, будем звать?

– Авдуня, Авдушечка, Дуня.

– Дуня – это Евдокия. Нет, не то! – Слащев пару раз прошелся по каюте, подошел к колыбельке, отогнул край одеяльца, улыбнулся ей, спросил: – Не спишь… Маруська?

Девочка тихо пискнула.

– Отзывается, – радостно сказал Слащев. – Ты слышала, Нина? На Маруську отзывалась. Может, и вправду?..

– Ну, Яша! Неужели ничего лучшего не можешь придумать? Маруся! – возмутилась Нина. – У нас вечно пьяная дворничиха была Маруся.

– А у меня бабка была Маруся. Хорошая. Я ее очень любил. Она мне свой лорнет подарила. Я из него потом подзорную трубу сделал, – и потеплевшим голосом произнес: – Баба Маруся. Мария Иосифовна. А можно еще Марья, Маша.

– Я хотела красивое имя.

– Дурная ты, Нинка! Человек красит имя, а не наоборот.

– Да! Но Маруся? – не соглашалась Нина. – Такого и в святцах, наверное, нет.

– Обязательно, есть! Как же! – упрямо сказал Слащев: – Ма-руся! Ты только вслушайся! Ма-руся! Ма-ма-руси! Придумай имя лучше! То-то же! – и Слащев снова заглянул в колыбельку: – Маруська! Скажи своей дурной мамке, что тебе нравится!.. Слышишь? Молчит! Значит, согласна!

Слащев стал надевать свой парадный генеральский мундир.

– Ты куда? – спросила Нина.

– К капитану. У него там, в вахтенном журнале, записано, что такого-то числа на борту «Твери» во время перехода из Севастополя в Константинополь у генерала Слащева и ординарца, юнкера Нечволодовой, родился ребенок женского полу. Пусть имя проставит – Маруся.

– Мария! – настойчиво поправила его Нина. – Как в святцах.

– Пусть будет Мария, – неохотно согласился Слащев.

– Ну, и зачем это? Кому это интересно?

– Дремучая ты, Нинка. Это же первый Маруськин документ. Их еще много у нее будет. А этот – первый: «метрическая запись». Самый главный документ.

И Слащев вышел. Вскоре в каюту вошла Авдотья:

– Ну, як тут моя кнопочка? – спросила она.

– Уже не кнопочка. Марусей величают.

– Маруся? – с каким-то внутренним удовлетворением переспросила Авдотья. – А я думала, вы ей якоесь панскэ придумаете. Маруся! Красиве имя, – и она стала расстегивать жакет.