Горькое похмелье

– Ну, пускай батькой. Привыкну… Так от, батько! Шось не так у красных. Комиссаров понаслалы, ничого не скажешь. Та только шось одних евреев. Грамотных, конечно, но по национальности не всем красноармейцам подходящих.

– Постой-постой, ты ж сам еврей.

– Я – из боевых. Свой. А это – присланные. Грамотни, не спорю. Они в детстве Талмуд учили чи там шо ще… а потом сразу цього… Карла Маркса. Як начнет говорить, у хлопцев ум за разум заходит. Я до члена Реввоенсовета товарища Ходорковского Йосифа Исаевича прорвався. Як же так, кажу, неужели нету для нас другой нации, с православным уклоном? Он такой бойкий товарищ, в большевики записался раньше, чем сцать в штаны перестав. Если вы, говорит мне, красный командир Задов, вносите в наши ряды бациллу антисемитизму, то это у нас, пояснил, расстрельная статья номер один, и пожалуйте бриться! Какая, спрашиваю, бацилла, если у меня неразбавленная еврейска кровь, чистая, як моча младенца, и вы меня не берить на испуг. Он тогда помягчел: видите, говорит, очень для политической работы не хватает образованных людей, а православная интеллигенция нос воротит от коммунизма, и с нее комиссаров в достатке не получается. А еврейские юноши-самоучки горять желанием, от нищеты своей, построить сплошную справедливость. Ну, объясняю я, это понятно, это я разделяю, но только если какой горящий юноша, не умеющий воевать, а считая Карла Маркса за бога, лезет в бой без страха в надежде на загробный коммунизм, то он, конечно, гибнет от первой глупой пули и теряет всякий авторитет, а красноармейцы получають разочарование. Хто гибнет с толком, тому всегда почет и уважение, а если по дурости – это удар по боевому настроению… Ну, в общем, понижають меня с командира роты до командира взвода, а потом вертают назад, потому шо комсостава тоже нехватка. Ну, я й решив тогда: пойду с хлопцами туда, де нет такого волокитства и живется простодушно, як у Адама с Евой. От и суди теперь, чем мне не нравиться Красна армия.

Ставя в разговоре точку, Лёвка так шарахнул пудовым кулаком по столу, что дремавший в сенях Юрко тут же заскочил в комнату, тараща глаза. Махно жестом отослал его обратно. Слушая Лёвку, он думал о чем-то своем, давно назревшем.

– А как ты, Лёва, в анархию пришел, шо у тебя тогда в голове было?

– Хм… – нахмурился Задов. – Ну, ты прямо як товарищ Ходорковский. Вроде як допрашуешь. Добре. Значить, так, народывся в еврейской колонии Веселая, у нас тут, на Катеринославщини… двадцать пять годов назад. У батька було две десятины земли и четырнадцать душ едоков: сами батькы, стари и десять душ дитей… Исак, я, Данька, Наум, Фира, Любка, Катька, Сара, Цива, Аська… – Задов зло сощурил глаз: мол, продолжать ли? И, не встретив возражений, со вздохом продолжил: – Шо толку з двох десятин? Голодовали, конечно. Продал батько землю и подався в Юзовку. Купил там биндюгов, стал железни чушки возыть и всяке друге, тяжоле. Здоровый був, вроде як сам из железа сотворенный. И звалы його «Вир». На днипровскых порогах самый первый каминь так звався, страшенно велычезна каменюка. – Лёвка поднял ручищу с чаркой высоко над столом. Задумался, вспоминая. – Надорвався батько. Поболив недолго, и помер. А я в пятнадцать годов пошол на мельницу мешки тягать, тоже крепким хлопцем був. Потом в доменный цех, каталем. Положать в тачку пудов двадцать – везу… Як-то мастер за шо то меня облаяв, ще й ударыв. Ну, я йому ответ дав. Мени в полсилы сылы бы, а я… Мастер на инвалидность, а я – в тюрьму. Там з анархистамы связався. Выйшов з тюрьмы, стал бомбы кидать… Ну…

Лёвка неожиданно выпрямился, с обидой и гневом спросил:

– Ты меня в чем-то запидозрюешь, чи шо? Шо ты заставляешь мене споведуваться?

– Сядь! – сказал Махно. – Сядь, Лёва!

Некоторое время они смотрели друг на друга, и в этом молчаливом поединке взглядами Нестор победил. Лёвка еще какое-то время крутил в руке пустую чарку, потом с силой поставил ее на стол.

– Не сердись, Лёвка, – сказал Нестор. – Я к тому спросил, шо хочу рекомендовать штабным, шоб выбрали тебя начальником разведки и контрразведки. От нее, сам понимаешь, во многом зависит наша жизнь.

– Да ты шо!.. – смутился Лёвка. – Тут же ум нужен, грамотешка… а у мене два класса хедера. В слове больше ошибок делаю, чем в нем буквов…

– Ум од классов не зависит, Лёва! Паны считали нас, беднякив, дураками и крепко просчитались. Так шо отсыпайся, и завтра – на нову работу.

Утром в Сартане возле штаба собрались конная группа Каретникова и полк тачанок Фомы Кожина. Черныш и Нестор проехались на лошадях вдоль строя, дали последние наставления. Озеров выдал командирам оперативные предписания.

– Волноваху брать с ходу, хлопцы! – прокричал начальник штаба. – Пока они думают, что мы под Таганрогом застряли…

– У меня из двадцати пулеметных тачанок только две с лентами! – ответил Кожин. – А остальные куда? Под нож Шкуро?

– Остальными пугать будешь! – сказал Нестор. – Волноваха – узел! Кто первым его розвяжет, тот и в Юзовке первым будет! А у кого Юзовка – у того и Донбасс! Лёвка! – позвал он Задова. – Поезжай с тачанками на Волноваху. Может, где по пути боеприпасами разживешься? Ящик «казенки» выставлю за ящик патронов!

Махновская бригада покидала Сартану, выползала на древний шлях. Двигалась вдоль железной дороги, ведущей к Волновахе…

Уже на подходах к Волновахе кавказские казаки генерала Шкуро схватились с махновской конницей Каретникова. За отчаянной рубкой следили Нестор и Черныш. Увидели, как на холмы стала наплывать новая волна шкуровцев, мощным потоком стекалась к месту схватки… Расходились, охватывая фланги.

– Давай, Фома! – тихо приказал Нестор.

– Хлопцы! – закричал своим тачаночникам Фома Кожин. – Выдвигайсь на позицию… У кого боеприпас есть, пристрелочно, по двадцать патронов!..

…Тачанки появились в окулярах бинокля шкуровского штабиста.

– Ваше превосходительство! – заорал штабной. – Андрей Григорьич! Пулеметные тачанки!.. Одна, другая… Да до чорта их!

– Скачи, поверни конницу! – скомандовал Шкуро. – Не хватало мне еще своих казачков положить под пулеметами Махна!

Штабной пустил коня в намет по склону холма, догоняя сотню…

…Дед Правда наблюдал за ним из-за щитка пулемета. Отливали серебром погоны на черкеске шкуровского штабиста, поблескивали посеребренные газыри…

– Фома! – закричал дедок. – Дозволь, я офицерика срежу! Красивый офицерик!

– Не надо! – ответил Фома, прищурившись за своим пулеметом. – Счас каждый патрон дороже того офицерика. А ну как отбиваться придется?

Но шкуровские всадники начали поворачивать. И даже те, что были в рубке, под разбойничьи посвисты командиров тоже стали выходить из боя.

– Похоже, драпают! – процедил сквозь выщербленные зубы Фома. – Все! Считай, станция наша!

Станция Волноваха оповещала о себе сбитой набок простреленной вывеской, порушенной водокачкой, штабелями шпал, которые недавно были огневыми точками.

Махно, соскочив с коня, пошел по перрону. Следом за ним неотступно следовал Юрко.

В разгромленном станционном буфете уже суетились Черныш, Озеров и остальная команда. Приспосабливали помещение под штаб.

– Шкуро отходит к Анадолю, – сообщил Черныш. – Но если назад попрет, отбиваться будет нечем.

Нестор кивнул и пошел осматривать зал ожидания. Открыл какую-то дверь. Перед ним вытянулся по стойке «смирно» телеграфист.

– Связь с Крымом есть? – спросил Нестор.

– Вроде аппарат не успели поломать. Попробуем.

– Стучи! «Симферополь, начдиву Дыбенко по месту нахождения. Вверенная вам Третья бригада, исполняя революционный долг и неся тяжелые потери, заняла Волноваху. Крайне нуждаемся в боеприпасах. Жду у аппарата. Батько Махно».

Он уселся у окна, стал наблюдать, как оживает еще несколько минут назад безлюдная станция. Громыхая сапогами, прошел взвод бойцов. Появились, осторожно оглядываясь, местные жители. Паровоз протащил несколько платформ с трехдюймовками. На ходу с подножки соскочил Павло Тимошенко.

– Артиллерия приехала, – сказал Нестор подошедшему к нему Чернышу.

– А что в ней толку? Без снарядов.

Начал стучать аппарат Юза.

– Есть связь! – обрадовался телеграфист.

Нестор принял ленту, зачитал Чернышу:

– «Волноваха, батьке Махно. Боеприпасов для вас не имею. Но располагаю достаточным количеством веревок и фонарных столбов. Надеюсь на скорую встречу… Генерал Слащёв»… Это шо ж получается? Дыбенко ще не взял Симферополь?

– Может, город переходит из рук в руки? – предположил Озеров. – Обычное дело на войне.

Махно медленно прошелся по залу ожидания. На добротных дубовых скамейках, на соломе, брошенной на каменный пол, лежали раненые махновцы. Слышались стоны. Между скамейками бродили медсестры и Галина Кузьменко. На них были накинуты, за неимением халатов, белые простыни.

Двое пожилых селян пронесли мимо еще одного умершего. Положили в темном углу рядом с еще несколькими мертвыми махновцами.

Галина подошла к Нестору. В руках она держала глиняный глечик.

– Вот, Нестор! – сказала она. – Это все наше лекарство. Вода. И ничего больше.

Махно не ответил, пошел дальше. Вышел на перрон.

Распахнулось окно, в него выглянул телеграфист:

– Батько! Опять Симферополь! – прокричал он.

Нестор подошел к окну.

– Ответь ему: «Буду рад встрече в Крыму. С почетом повешу на кипарисе».

– Та это не генерал Слащёв! – Телеграфист протянул бумажную змейку.

– «Командиру героической третьей бригады батьке Махно. Симферополь занял. Юзограмму получил. Последними матерными словами потребовал от саботажника Командюжфронтом Гиттиса помочь боеприпасами. Начдив Дыбенко».

– Выбил-таки Дыбенко Слащёва! – Махно передал ленту Чернышу. Пошел по перрону. Его догнал Задов.

– Ты погляди, Нестор, шо творится! – начал он возбужденно докладывать. – На наших глазах беляки два товарных вагона угоняють!

– Как это – угоняют? Какие вагоны?

– Те, шо стояли у выходного семафора… Гляжу, хто-то копошится. А оны, заразы, паравоз из Анадоля пригналы и втихую пидцепылы… Може, там боеприпасы?

– Так куда ж ты смотришь? Доганяй! – рассердился Нестор.

Десятка три конных помчались вдоль насыпи. А впереди, раскачиваясь и скрипя, катились два невзрачных товарных вагона. На задней площадке, близ штурвала ручного торможения, не без страха следили за погоней несколько казачков.

Махновцы постепенно приближались к поезду. Маломощная «овечка» еле-еле тащила короткий состав по извилистому, давно не ремонтированному пути.

Из паровозной будки высунулся офицер, увидел погоню, закричал машинисту:

– Быстрее! Быстрее!

Мокрый от пота кочегар кидал в топку дрова. Машинист с виноватым видом оправдывался:

– Паршивые дрова, сырые, ваше благородие! Осина!.. Пару мало!

На тормозной площадке казаки ощетинились стволами винтовок, а у младшего урядника появился в руках «льюис», который он установил прямо на деревянное ограждение тормозной площадки. Помощник вставил увесистый диск.

Передние, самые лихие хлопцы Каретникова, неумолимо приближались к составу.

– Даешь «тульскую пшеницу»! Даешь боеприпас!

Застучал ручной пулемет. Очереди были длинные, не экономные. Упали передние конники. Но вагон мотался, сбивал прицел… На площадке стали менять диск…

Дикая война! Смертоносная схватка за патроны, которые нужны, чтобы убивать!

Лёвка Задов и Махно тоже участвовали в погоне, но постепенно стали отставать. Низкорослый Лёвкин конек, отягощенный семипудовым телом, сбавляя ход, обходил препятствия, возникающие на его пути. Это были тела людей и лошадей. Кое-кто еще шевелился, пытался встать.

Уцелевшие всадники Каретникова уже вцепились в поручни подножек, воспользовавшись тем, что у льюисиста заело подачу в новом диске. На площадке началась возня. Кто-то полетел под откос.

Сам Каретников помчался вперед, к паровозу. За ним последовало еще несколько хлопцев. Офицера, который отстреливался из револьвера, сняли пулей из карабина.

– Давай контрпар! – перепрыгнув на подножку, закричал Каретников машинисту. Перепуганный насмерть машинист стал остервенело крутить реверс. Поезд замедлял движение…

Громыхнула раздвижная вагонная дверь, внутрь ворвался свет. Кругом стояли ящики с заводскими надписями. Один из ящиков был разбит, желтая медная россыпь поблескивала на дырявом полу.

– Па-атро-оны!

Так не кричат даже в безводной пустыне, увидев живительный источник. Хлопцы прямо с коней перепрыгивали в вагоны. Сколько радости было на их лицах!

Махно и Задов догоняли замедляющий бег поезд.

– Батько, патроны!..

Встав на стременах, Махно тоже ловко запрыгнул в вагон. Осмотрелся.

– Не густо, конечно!.. – не слишком обрадовался Нестор. – При хороших боях нам в день подвод двенадцать боеприпасов надо. А тут… но все-таки…

Кто-то из бойцов вдруг обнаружил спрятавшегося за ящиками офицерика.

– Дывысь, батько! Ховався, гад!

Офицерик был худой, испуганный. На рукаве добровольческий шеврон уголком, но погоны, однако, «химические».

– Ще й з орденом, зараза!

Нестор присмотрелся к «ордену». На значке была змея, обвившая чашу.

– Ты шо, лекарь?

– Пол… полковой врач в бригаде Ш-шкуро, – испуганно ответил офицерик. – Нед… недавно мобилизован!

– Хлопцы, это ж то, шо нам надо! – радостно воскликнул Нестор и обратился уже к доктору: – Жить хочешь?

– М-можно.

– Будешь служить у батька Махно! Только не вздумай сбежать! Под землей достану!

– А чего бежать? Мое дело людей лечить. Не белых или там красных. Людей.

– Такие твои слова мне в общем-то нравлятся… Не пойму только, чего у меня доктора не задерживаются? – спросил Махно. – Я ж до их хорошо отношусь. Врачей там, учителей – уважаю. Полезные люди. А чего-то не задерживаются. Убегают.

– Потому и не задерживаются, что вы людей делите на полезных и неполезных, – сказал осмелевший врач и дрожащими пальцами взял у одного из махновцев заботливо свернутую и даже уже зажженную цигарку. – Вы ж неполезных, я слыхал, уничтожаете.

– Уничтожаем эксплуататоров, всяких законников, судей, прокуроров, панов, офицеров… А шоб докторов – такого не было.

– Ну а доктор, он из какого сословия? Может, у него брат или отец в священниках, или в тех же юристах… или в панах, в офицерах… Люди разные. А вы всех сводите к сословиям. Чужие они для вас. Вот и не уживаются…

– Вредные твои речи, – покрутил головой Махно. – В другое время поспорил бы, а сейчас, за неимением времени, просто скажу: вредные.

Состав лязгнул и остановился.

Хлопцы внесли, передавая друг другу, нескольких раненных во время погони.

– Кой-хто ще дыше! – прокричали с насыпи.

Вновь лязгнув буферами, состав покатился назад, к Волновахе.

– Лечи, лекарь! – бросил Махно.

Шкуровский врач полез за ящик, достал саквояж, щелкнул замочком, открывая россыпь блестящих инструментов, пузырьки. Склонился над окровавленным махновцем. Товарищи раненого, искоса следя за работой доктора, набивали патронами винтовочные обоймы, матерчатые пулеметные ленты…