Судьба. Исключение виртуальности

Глава четвертая. Гений

Естественно, далеко не каждое мгновение жизни человека фиксировано в пространственно-временном континууме. Понятие «судьбы» неотделимо от понятия «свободы выбора» (четвертый Постулат Веры), ибо мир дуален: черное и белое, инь и янь… Ну дальше вы знаете. А еще – мужчина и женщина…

Развод родителей прошел безболезненно и быстро – все, что могло случиться уже случилось раньше. Можно было бы сказать, что он прошел незаметно, если бы в результате Алексей не оказался владельцем ОТДЕЛЬНОЙ ОДНОКОМНАТНОЙ КВАРТИРЫ. Он достаточно решительно пресек поползновения однокурсников на этот «включающий объем» и, столкнувшись с таким махровым непониманием его быстро оставили в покое. Такой поворот событий решал многие проблемы. После той ночи в общежитии Алексей не мог думать ни о чем другом. Он ел, дышал, разговаривал только для того, чтобы еще раз увидеть ее. Близость не была обязательным атрибутом их встреч. Они как будто играли в семью. Делать это теперь стало проще и естественней.

– Завтра юбилей факультета. Ты пойдешь?

– Не знаю. А ты?

– Я буду с папой – ее глаза стали серьезными – постарайся сделать вид, что ты не очень хорошо меня знаешь.

– Это будет не трудно, потому что я не очень хорошо тебя знаю. Например, я совершенно не ожидал такого разговора. А почему, собственно?

– Ему это не понравится.

– Не понравится что?

– Ты не еврей, а для него это важно.

– А для тебя?

– Нет, наверное, раз я здесь.

– Ну тогда я скажу ему: «Папа, имярек…»

– Мой папа не «имярек». Мой папа – Ираклий…

Несколько позже она скажет, что это судьба и, наверное, будет права, потому что о судьбе она знала все. Слухи об этом человеке принимали характер легенд. Помимо заведования крупным отделом в институте прикладной математики (так тогда называлось программирование), он вел открытый факультатив при соответствующей кафедре университета, на котором делился со слушателями, как бы это выразиться, своими соображениями по поводу философско-этических аспектов специальности. Не специальности вообще, а его специальности, программирования. Скромно-элегантный, спортивно-интеллигентный, с сединой на висках и легким грузинским акцентом, он мог говорить о чем угодно. Например, о типографском способе получения цвета бедра испуганной лани при пожаре в прериях и это было бы обречено на восторженное слушание. А он говорил о программировании и программистах: Джоне Фон Неймане, Норберте Винере, Вейценбауме; о том, что помимо технологий вербальных, не меньшее влияние на нашу жизнь оказывают технологии виртуальные: формулирование метода наименьших квадратов, например, было равносильно изобретению парового двигателя, а симплекс-метод уж и вовсе – многоцилиндровый роллс-ройс; о Томасе Ватсоне младшем, не принятом в университет по причине «патологического отсутствия способностей к усвоению знаний» и соорудившем IBM из фабрики канцелярских товаров и о том, что его операционная система не имеет аналогов в сфере вербальных технологий. Бяша не пропустил ни одной его лекции, да что там лекции ни одного его слова. Возвращался всегда с лихорадочным блеском в глазах, бормоча что-то невнятное, а однажды, ухватив Алексея за рукав, проникновенно произнес: «Он – гений!». Восторженностью, кстати сказать, ни тот, ни другой не отличались. Скорее даже наоборот. Знали себе цену и уже даже пользовались спросом, готовясь в недалеком будущем стать коллегами гения с грузинским акцентом. Выполняя заказы различной степени сложности для разных институтских проектов, они обнаружили, что очень удачно дополняют друг друга в работе. Борис сочетал очевидно яркий талант аппликативного программиста с удивительной работоспособностью и довольно жестким прагматизмом. Алексей был ленивее, коды писал только в случае крайней необходимости, но системный аналитик был от Б-га. На вопросы Бориса: «Откуда ты это вычитал, ведь это нигде не написано?!» однажды ответил

– Помнишь, у Эдгара По есть такая идея: если хочешь узнать, о чем человек думает, попытайся принять его выражение лица. Сталкиваясь с проблемой, я не думаю, как ее решить, а пытаюсь представить выражение лица Б-га, когда Он это придумывал…

– Ну знаешь – ответил Борис – прав был Бабель: «Ошибаются все, даже Бог…». Из нас двоих евреем должен был быть ты.

Больше они об этом не говорили. На лекции Ираклия Алексей не ходил, несмотря на все уговоры. Оправдывался ленью. Оказалось – интуиция. Ираклий, недавно потерявший сына, не мог не обратить внимания на постоянного слушателя с «умным еврейским лицом», а узнав какую тот готовился получить специальность, совсем расщедрился и пригласил Бориса к себе домой. С тех пор Борис бывал там довольно часто и не только из-за Ираклия…

Вот тогда-то и прозвучало в квартире Алексея сакраментальное

– Это судьба. Пойми, так будет лучше для всех.

Алексей молчал. «Мне надо позвонить» – вдруг вспомнила она и лениво, почти нехотя потянулась к телефону у изголовья тахты. Ритм ее движений точнее даже было бы назвать медленным, чем томно-ленивым. Это была лень порыва, лень силы, медленно входящей в пластичные формы упругого женского тела. Все: и ленивая исступленность пальцев, словно гипнотизирующих глянцевый мрак аппарата в нескольких мгновениях от прикосновения; и струящийся изгиб шеи и полетная упругость спины, и беспощадная натянутость кожи, готовой явить свои откровения сквозь ложь одежд – все грозило испепелить гневной взаимностью Осмелившегося Желать.

И тогда в недрах этого жеста родилось движение. Дробное. Звенящее. Как отчаянье победителя; как неожиданен в темной комнате всхлип черной кошки.

Это Земля, незамечаемо огромная, привычно неподвижная, в ленивом азарте звенящего тела вздрогнула вдруг и вдруг опустела.

Пустыми домами, пустошью окон

По улицам двигался взгляд пустоокий.

И люди боялись ко взгляду приблизиться.

Вздрогнуть боялись – вдруг он обидится.

Вдруг обижать уже вышло из моды.

Как там насчет дефицитной погоды?

Губы соленые…

Слюбится…

Смается…

Будь мне женою, будь мне «избранница».

Вдруг обожги меня стона дыханием.

Будь мне судьбою,

Стань мне Призванием…!!!

Я не из тех, что блистают парадами.

Смотришь куда-то…

Милый…

Пропали мы!

В мебели сонной

Стекла дребезжание

Выкрик твой шепотом —

Сволочь!

Пусти меня.

– Не провожай…

Она уходила в ночь, как уходит человек по другую сторону пожара: кажется, он в огне, но тебя самого всего лишь шаг отделяет от горящей полосы препятствий. А в душной перспективе пустынной улицы струилась матовая белизна ее рук, вызывающе открытых городу и миру…

Вечером следующего дня местная газета с прилагательным «вечерняя» в названии сообщала, что накануне в городе было зарегистрировано крайне редкое для этих мест явление – подземные толчки. Сообщалось так же, что землетрясение не повлекло за собой сколько-нибудь серьезных последствий для города и его жителей.

Все правда. Так и было. Ее уход, как и положено землетрясению, «выбил почву у него из-под ног» и кое-как защитив диплом, он уехал в какую-то тьмутаракань, где кроме тьмы и тараканов уже был большой химкомбинат и вычислительный центр. Через пять лет, когда вонь от комбината стала совсем невыносимой, он вернулся в родной город.

– Знакомьтесь, Борис Януарьевич. Наш новый сотрудник – Алексей. Пожав машинально протянутую руку, Алексей посмотрел в ошалевшие от неожиданности глаза Бориса и спокойно ответил: «Рад был познакомиться».

Борис пришел позже, вечером. Сильно «подогретый».

– Пять лет в рот не брал. Поверишь?

– Поверю. Адрес-то как нашел? В отделе кадров дали?

– Угу. Я ее очень люблю. С первой минуты. Представляешь какой мне было мукой вас вместе видеть… Да еще тогда, в «общаге». Я чуть не удавился.

– Сочувствую.

– А потом, когда Ираклий к себе зазвал, я на нее не смотреть старался. А потом не выдержал. В тот же вечер. На колени упал. Плакал. А она сказала, что сначала должна тебе сказать. Она уже не любила тебя.

– Я знаю. Я умный. Иди к жене. Заждалась поди…

Следующий звонок раздался еще через пять лет: «Приходи. У нас горе». Вот так. У них горе, а ты приходи. Как будто вчера чай пили. В этом она вся. Но может за это он ее и любил?

Глава пятая. Диктатор

«Любил, люблю. Бред какой-то. Мой наследник не просит и даже не требует. Он просто берет то, что ему приглянулось…» Я запомнил эти слова на всю жизнь. Долгую жизнь, четыре пятых которой, пятьдесят лет, я провел на этом троне. Мне не было тринадцати, когда я взял «то, что мне приглянулось», вместе с этим троном и этой страной. Богатой страной. Мой отец Великий Воин и Великий Строитель, провел в город канал и построил водопровод, напоив страждущих. Но в нем был страх. Он боялся Бога. «Кто не боится Бога – говорил он – боится начальника, соседа, жену. Истинную свободу дает только вера…». Но если вера это страх, то можно заставить людей бояться себя и они поверят, что ты – Бог.

«Кадры решают все»2 – это начало власти. Власти, которая делает толпу монолитом, ибо как можно управлять толпой, когда она рассыпается на отдельные существа, переставая существовать как таковая, как целостность. Управлять можно лишь целостностью. Нельзя управлять множеством. У людей для этого не существует механизмов. Строить надлежит из монолита, но монолитом толпу делает власть, безразличная к судьбе отдельной песчинки, а иначе монолит просыпается сквозь пальцы строителя горсткой песка бессмысленной и бесполезной. И станет ли от этого лучше, счастливее судьба той самой отдельной песчинки? … Выстроив вертикаль власти, ты можешь начать пользоваться плодами своего труда: Бог не может быть добрым или злым, плохим или хорошим, правым или ошибающимся, ибо Сам есть критерий добра и зла, святости и преступления. Я могу трахнуть овцу и она станет священной, так что даже коhаним начнут ей поклоняться. Я могу затащить в постель десятилетнюю нимфетку, утерев потом кровь попкой ее мамы и обеих их будут почитать жрицами. Я наводнил дворец обдолбанными юнцами, дабы они ублажали моих фаворитов, пока и те не станут пылью. Ибо вертикаль предполагает ротацию, а ротация в такой вертикали возможна только одна – смерть. Я могу даровать жизнь и могу отнять ее, а еще я могу то, что недоступно даже Богу – одарить наслаждением лицезреть себя. Так разве я не Бог? Бог, который есть, здесь и сейчас, а не явил себя когда-то через какие-то фокусы! Я заставлю забыть этого Бога. Я поселю в Его Храме статуи иных богов, мои статуи! Он даровал им идею? Идею веры в Бога единого?! А «идея, овладевшая массами, становится материальной силой»3?!! Я прочту эту фразу наоборот: «Сила материальной власти над массами способна сама порождать идеи». Больше, чем идеи – БОГОВ!! Он создал народ? Но сегодня я творю из этого народа новую общность людей – новый народ!!! Значит, Я – БОГ!!!! Значит, Я – ВЕЧЕН!!!!! ИБО Я – ЕСТЬ!!!!!!

…а когда почил он с отцами своими, то не приобщен был к могилам их, но закопан в саду при доме его, саду Уззы.

«И еще пролил Менашшэ очень много невинной крови, так что наполнился (ею) Йерушалаим от края до края» (2-я царств. 21:16).

Глава шестая. Программист

На краю стола лежал довольно потрепанный рукописный журнал с которым никак не гармонировал блестящий CD в пластиковом пакете.

– Это все, что от него осталось. Папа погиб в Израиле, в теракте – нам даже тело не показали. Мы только оттуда. Отсидели шиву.

– Он там много работал в последнее время. Блок-схемы, структуры какие-то…

– Сам-то что не разберешь? Ты же профессионал.

– Борис всегда говорил, что ты гений. Из вас двоих евреем должен был быть ты.

– Ну это, положим, я исправил.

– …???!!!

– Я прошел гиюр.

– Когда?! Зачем?!

– Да еще там в тьмутараканске. Воды в кране как-то не было, ну я и решил заняться вопросом вплотную. Ты же знаешь – я любознательный.

На самом деле все началось с того, что в шкафу своей комнаты в общежитии он нашел невесть как попавший туда перевод ТАНАХа с параллельным текстом на иврите (вот уж действительно – судьба!). Начав читать, он почувствовал удивительную стройность, «алгоритмическую» регулярность этой книги. Еще не будучи знаком с теософскими изысканиями Ираклия, он понял, что это ключ к Тайне. В тридцати километрах от комбината был небольшой городок, когда-то относившийся к черте оседлости. Помимо церкви и тюрьмы, там была и синагога, да еще и с евреями. Вечера он проводил там. Ну не на танцы же, в самом деле, ходить (однажды попав на танцплощадку после длительных уговоров приятеля по работе, он почувствовал удушающий страх: изуродованные непосильным трудом и ядовитыми испарениями, зомбированные обрубки обменивались редкозубыми, фиксатыми – мода такая была – улыбками, а закончилось все жуткой дракой и свальным грехом).

Они переглянулись.

– Возьми. Это тебе…

Если бы программирования не было, Господь должен был сотворить это для него. Ибо создав одного Он не мог оставить его без другого.

Ну вот наконец они и встретились. Кумир, гений, ты опять капризно диктуешь свои условия: ты будешь говорить, а я только слушать.

В 1967 году Ираклий начал работать в Минске, где разворачивался большой проект по созданию «флагмана отечественной вычислительной техники». Т.е. кибернетика еще числилась в «продажных девках империализма», но вычислительная техника с этой шлюхой не ассоциировалась. И хотя создаваемое ими предприятие было номерным, от их работы ожидали быстрого и конкретного результата. А потому национальный ценз практически отсутствовал. Их квартира, а точнее кухня (как и положено у шестидесятников) стала своего рода клубом профессиональной элиты проекта, среди которых евреев было неприлично много. Двенадцатилетний сын Вадим любил быть с ними. Тихо, не мешая сидел, слушал.

– Мальчику не хватает общения – как-то сказала жена – посмотри, как он радуется любому проявлению внимания, особенно твоего. Хорошо, конечно, но у него это как-то чересчур.

– Ну некоторая неадекватность естественна в его возрасте. Пройдет.

Шло лето 1967-го года. В Израиле не успев начаться, закончилась война, названная шестидневной. Это было событие, не укладывавшееся в материалистическое, марксистско-ленинское представление о мире… И войне. А потому вызвавшее живейший интерес у всех граждан страны, не говоря уже о евреях. Разговоры на кухне то и дело возвращались к Израилю.

– Слышал новую поговорку: «Бить по-жидовски – спасать Россию».

– Но наши-то, наши как позорно себя там ведут.

– А «наши», это кто?

– Да тихо ты…

– Ну идиоты потому что. А главное – во всем так. Представляешь, я ему говорю: «Интерфейсные оболочки ядра должны быть унифицированы», а он согласования окончаний не понимает.

От этих умных, красивых людей исходило физически ощутимое обаяние искренности. Несоответствие услышанного с официальной пропагандой, вызывало у молчаливого, несколько замкнутого ребенка чувство обиды и несправедливости. Ну а некоторая неадекватность естественна в этом возрасте.

После устного экзамена по математике к Вадиму подошел Юрьев и предложил проехаться в центр, реализовав таким образом заслуженное право на отдых. Предложение было неожиданное, но Вадим обрадовался. Его тянуло к этому умному и харизматичному, несмотря на возраст, приятелю. Он был остроумен, много знал, но умел не только говорить, но и слушать. Жили они с мамой одни, а мама Юрьева работала продавщицей в районной «стекляшке». С ним было интересно, но получалось всегда так, что они встречались не когда хотел Вадим, а когда было нужно Юрьеву. День получился яркий: они были в кино, пили квас («ваша лошадь больна диабетом»), а когда уже возвращались домой, Юрьев вдруг спросил: «Слушай, а что там в Израиле произошло? Как ты думаешь?». И Вадима как прорвало – он рассказал все, что действительно об этом думает, говорил долго и страстно, пока не почувствовал некоторое облегчение, выговорившись умному и внимательному собеседнику. Остаток лета пролетел незаметно. С Юрьевым они больше не виделись. Однажды зайдя в стекляшку, он узнал, что тот в лагере (пионерском), при этом мама Юрьева, обычно улыбчивая и приветливая, посмотрела на него как-то странно, с сожалением что ли. Хотя, возможно, ему это показалось.

Ад начался со странной и в общем мало понятной фразы. 1-го сентября один из одноклассников подошел к Вадиму и сказал: «У тебя на родине война идет, а ты здесь ошиваешься. Умный? Хуй на всех забил?». Еще раньше, чем до конца осознал смысл сказанного, Вадим просто дал ему по морде. Физически он был сильнее многих своих сверстников, а потому подоспевшие приятели говорившего в драку лезть побоялись и дальше устрашающих и довольно нелепых жестов дело не пошло. На уроке он думал только о произошедшем: фраза была явно чужая, спроси у говорившего где Израиль и он будет искать его на Северном полюсе, а вот подишь ты «У тебя на родине…». И почему он думает, что Израиль – его, Вадима, родина. Для самого Вадима это было неожиданностью: чувство обиды и несправедливости во всем, что касалось Израиля, было вызвано переживаниями за свою родину, где он родился и жил и которая позволила себе опуститься до такого «позорного поведения». На следующей перемене к Вадиму подошел Зык. Фамилия, как хук с левой, соответствовала образу – в недавно открывшейся во дворце спорта секции бокса, Зык считался перспективным и уж во всяком случае, лучшим. Радушно улыбнувшись, он протянул Вадиму руку и Вадим пожал ее, слегка удивленный, но все же обрадованный. И тут же получил тот самый хук слева, потом еще, потом удар в лицо. От неожиданности Вадима как парализовало – он стоял, получая удары и не мог ничего поделать в ответ. А когда все кончилось, так и остался стоять с разбитыми губами и опухшей щекой и вдруг заплакал… На следующий день к нему подошел какой-то парень намного старше его (Вадим видел его впервые). Глядя куда-то за спину Вадима, он спросил: «Этот?» и, видимо получив утвердительный ответ, ударил в лицо. А после уроков уже знакомый Вадиму парень и еще несколько таких же оттащили его за угол и стали бить. Били тупо, с оттяжкой. Видно было, что это доставляет им удовольствие. Когда же лицо Вадима превратилось в кровавое месиво, повалили на землю и попинали ногами, но уже не больно… не очень больно – устали. Неделю он просидел дома, ждал, когда сойдут синяки, а когда вернулся в школу все повторилось сначала.

– У нашего мальчика проблемы – сказала жена – его бьют за то, что он еврей.

– Не говори ерунды – отмахнулся Ираклий – т.е. антисемиты, конечно есть. Но чтобы вот так, среди бела дня, при попустительстве учителей… Время погромов в этой стране все-таки прошло.

– Посмотри на его лицо. Ты редко бываешь дома, а когда бываешь он его прячет.

– Хорошо. Завтра я пойду в школу, а потом поговорю с ним. Что-то здесь не так.

В это время Ираклий действительно попадал домой не каждый день. Он в буквальном смысле, жил на работе. У них пошло… Создаваемый ими «МИНСК-32», в историю вычислительной техники войдет как уникальный вычислительный агрегат. В отличие от своих заокеанских коллег (при несоизмеримо более низких зарплатах), они создавали не просто машину, производящую вычисления, но машину, готовую к диалогу. Им не хватало денег и дисковой памяти.

Утром он все-таки решил сначала заскочить на работу. А потом позвонила жена: «У нас горе. Приезжай немедленно. Вадика сбила машина». Он так и не успел увидеть сына живым. После похорон, разбирая его вещи, он нашел дневник.

«Это повторяется каждый день…»

«Сегодня один из них встал надо мной во время урока, и начал втыкать в спину перо, а меня снова как будто парализовало. Я думал, что учительница должна прекратить это, но она кажется ничего не замечала. Неужели я такой трус…»

«Сегодня опять остался дома. Стыдно с такой рожей выходить на улицу. Но нет худа без добра – я сочинил сказку.

Жила на свете Нефертити, прекрасная девушка с миндалевидными глазами. И случилось так, что бедный художник Тутмес заболел ими и сотворил чудо. Чудо из розового песчаника. Цвета ее губ. Но Нефертити стала женой фараона и Тутмес не закончил своего чуда, потому что вместо буйного крыла ее волос над этими глазами нависла корона.

– Но я же все равно буду рядом и ты каждый день…

– Смогу видеть чужие глаза Нефертити – закончил, перебив ее Тутмес.

И она смолчала, слегка опустив голову, потому что слишком откровенно прозвучала в этих словах жестокая правда о состоявшейся лжи. Но Тутмесу было мало этого и он сотворил новое чудо. Горным хрусталем и черным деревом оживил он впадины глазниц на холодном камне. И когда через тысячи лет человек извлек из глубины веков эту печальную историю в двух портретах, первым, что прочел он, заглянув в хрустальные глаза несостоявшейся богини, была заповедь доброго Тутмеса: «Сотвори чудо свое и обрети радость в содеянном».

«Наверное, я схожу с ума. Я слышу голоса. Они требуют сделать что-то, чтобы доказать, что я не трус. Сегодня едва удержался, чтоб не выпрыгнуть на дорогу, перед грузовиком…»

Наконец Ираклий пошел в школу.

– Видите ли. У Вадика действительно были проблемы с товарищами в последнее время, но мы стараемся не вмешиваться… Колесников, прекрати сейчас же – это тебе не ринг. Да, так вот, дети должны сами научиться решать такие проблемы. Иначе, что будет с ними, когда они выйдут за пределы этих стен…

А через три года умерла жена. Она увядала на глазах. Врачи с умным видом разводили руками: «… психологическая травма… посттравматический синдром…». А ее как будто просто отключили от какого-то источника, питающего жизнь. К этому времени их проект исчерпал себя. Советская власть купила, а точнее украла за большие деньги (все через жопу) IBM-овскую OS-360 и их просто прикрыли, заставив адаптировать приобретение под советские технологические возможности. Поэтому, когда ему предложили возглавить крупный отдел в одном из первых в стране институтов прикладной математики, он согласился без колебаний.

Обстоятельства гибели сына заставили его задуматься над вопросом, который, как он потом полагал, тлел в нем всегда: быть евреем – что это значит? Процесс национальной самоидентификации принял у Ираклия (как и положено гению) весьма своеобразный характер. Проштудировав несколько самоучителей иврита, он достал издание ТАНАХа с параллельным текстом на русском и начал читать. Читая, он почувствовал удивительную стройность, «алгоритмическую» регулярность этой книги и понял, что это ключ к Тайне. Так появились четыре Постулата Веры и институт судьбы.