Без гнева и пристрастия

Глава 14

Санкционированный митинг народного движения «Патриот», проходивший на Поклонной горе, собрал для летнего времени внушительную аудиторию: около трибуны толпились тысячи полторы-две активистов, сочувствующих, зевак. Судя по всему, мероприятие подходило к концу, ибо уже страстно пел нечто о России, Москве, первородстве и унижениях блондин с мутными глазами – известный бард.

– И восстанут из пепла и смрада славяне, Россия, Русь! – на хрипе закончил патриотическую балладу темпераментный певец и воздел над головой свою роскошную гитару в ожидании овации. Дождался. Патриоты тоже ждали: они пришли сюда, чтобы впервые после скандала и раскола услышать своего лидера. Дождались: все тот же бард ясным, без хрипоты, голосом объявил:

– А теперь слово Егору Тимофеевичу Маркову… нашему Егору!

Те, что стояли неподалеку, восторженно захлопали. Марков, скромно державшийся во втором ряду, шагнул вперед и мягко пожурил барда, стараясь, чтобы его услышали и через микрофон:

– Ну ты и скажешь, Миша! «Наш Егор!» Наш Егор – это незабвенный Лигачев, который своим пещерным коммунизмом довел великую страну до краха. Вот такое дело. Хоть имя меняй.

Близстоящие сочувственно посмеялись. Марков же посуровел лицом, предлагая тем самым слушать его серьезно.

– Мы собрались здесь не в День Победы и не в день начала Великой войны. Мы собрались в день торжества российской великодержавности. В этот день в сорок пятом году состоялся Парад Победы. День Победы – это день счастливых эмоций. Парад Победы – эго гордый итог народного подвига, великой ратной работы, это предчувствие величайшего будущего никем непобедимой нашей российской державы. Меня на параде не было, но был мой семилетний брат. И тот семилетний пацаненок из Черкизова добрался-таки до Охотного Ряда, до Манежной площади – туда, откуда должны были двинуться на Красную площадь тысячи, именно тысячи истинных героев. Я говорю об этом только потому, что мой брат не был исключением. Тысячи и тысячи героев. Тысячи и тысячи пацанов. И эти тысячи были единым целым, и все они в тот миг определяли наше прошлое, настоящее и будущее. Не их вина, их беда в том, что это единство было разорвано в клочья. Все мы знаем, кто это сделал в прошлом и кто продолжает это делать в настоящем. Наши враги. Я не боюсь этого слова. Враги уличают наше движение в эклектичности, даже в лоскутности. Не мы рвали наше общество в клочья, но мы, я верю, объединим его. Есть великолепное, но старательно забываемое русское слово «соборность». Под своды величавого собора являлись все, не зная ни чинов, ни рангов, ни сословий. Мы стояли тогда в чудном соборе мироздания, и теплый июньский дождь ласково омывал нас, благословляя. Потом солдаты швыряли на мокрую брусчатку Красной площади знамена побежденных вражеских полков, дивизий, армий. Не злорадство и не только торжество победителя было в этом акте, но – торжество справедливости и сброшенный с плеч непомерный груз войны.

Я надеюсь, я верю, нет, я убежден, что российский народ, сбросив дьявольский груз междоусобиц, возведет собор единства, которое на века обеспечит тихий мир и спокойное процветание.

Соборность – наш девиз! Соборность – наша цель! Соборность – наша жизнь!

Голос звенел, глаза сверкали. Он вскинул руку с распахнутой пятерней и через паузу яростно прокричал:

– Мы победим!

Бард Миша, утирал ладонью слезы, целовал его. Друзья по трибуне аплодировали в восхищении. Остальные ревели и скандировали:

– Мы победим! Мы победим!

Вдруг в задних рядах, там, где в разреженном уже пространстве существовали в основном зеваки, над головами вознесся скромненький самодельный плакатик: «Какой ты патриот, если ты пидар!»

Никто пока в энтузиазме и не заметил его, да и трудно было увидеть толпе, что у нее там, за спинами, но Егор Марков увидел этот плакат и бесстрашно обратил внимание всех на него:

– Ну конечно же! Они тут как тут! И со своим плакатиком! Не надоело, господа?

Толпа оглянулась, прочла и зароптала. Активисты, прорываясь сквозь плотные ряды, устремились на врага с ярко выраженным желанием начистить вражеские рыла. Их остановил снисходительный голос вождя:

– Друзья мои, успокойтесь. Ну что взять с убогих? Они безнадежно проиграли, пытаясь расколоть наше движение. Вот и осталась одна маленькая радость – с гнусным плакатиком по чужим митингам бегать. И не надо, защищая меня, кого-то наказывать. Меня уже давно защитило мое честное имя. Ну а по поводу того, что там написано… Что же, хлестко, но бессмысленно. Сексуальное меньшинство состоит из наших сограждан. Прикажете их унижать, карать, изолировать? За что? За их психофизические отклонения? Это их дело, и никто не имеет права лезть в их монастырь со своим уставом. Я уверен, что в будущем нашем сообществе и они обретут свое место в полном равноправии со всеми. И предлагаю для них новый лозунг в противовес той бездарной нелепице, что вы сейчас видите. Итак, лозунг для сексуальных меньшинств: «Какой ты педераст, если ты не патриот!»

Толпа восторженно ревела и аплодировала.

Глава 15

Не открывая глаз, он увидел желто-оранжево-багровое пламя, рвущееся вверх и в стороны, как знамя на ветру. Края этого жаркого знамени завивались в спирали. По-прежнему, не открывая глаз, он пытался увидеть другое, но не увидел ничего, кроме этого багрового, жирно-черного костра. Ничего. Ничего.

Он застонал, открыл глаза, и белый свет резанул ему по глазам. Он полуприкрыл веки, пытаясь ресницами смягчить удар. Но ресниц не было, и он, привыкая к ослепительности мира, стараясь не смотреть в сторону окна, сквозь щель прищуренных глаз осторожно оглядывал пол и стены. Пол был дощатый, крашенный коричневой масляной краской. Недавно. Стены бледно-голубые. Рядом с его кроватью стояла облупившаяся белая тумбочка и такой же табурет. Теперь можно. Раскрыв глаза, он увидел яркий прямоугольник и белые сиротские занавески в пол-окна, делящие его прямоугольник на две половины – сверкающую и матовую. В сверкающей плавала, покачиваясь, ярко-зеленая, вибрирующая мелкими березовыми листьями ветвь. Обрадовавшись, что глаза уже не болят, он еще раз осмотрел крошечную свою комнату.

Больница. Он в больнице. Как? Когда? Почему?

Он снова закрыл глаза, пытаясь вспомнить все. Или хотя бы что-нибудь. Но на темном экране плотно сведенных век вновь возникло пламя, адское пламя и более ничего. Он закричал. Не закричал даже – застонал, заревел, зарычал, зарыдал. Опомнившись, заставил себя замолчать.

Но уже прибежала на крик молоденькая толстушка в белом халате. Толстушка склонилась над ним:

– Больной, вам плохо?

Он не понимал, хорошо ему или плохо, но на всякий случай ответил:

– Нет.

– Тогда можете подождать минуточку, да? – угодливо спросила она и, не дожидаясь ответа, выбежала в коридор, не закрыв дверь. Из коридора ворвался слабый дух щей. Не стук каблуков – шлепанье тапочек. И далекий голос толстушки, сообщивший кому-то:

– Он очнулся, Юрий Серафимович! Я же говорила, что он сегодня очнется, вот он и очнулся!

Теперь каблуки. Твердые, решительные, мужские.

Юрий Серафимович был тридцатилетним спортивным и, судя по не дежурной, а естественной улыбке, жизнерадостным человеком. Белый халат еле слышно потрескивал, когда он присаживался на табурет рядом с кроватью. От халата исходил приятный запах чистоты и крахмала.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Юрий Серафимович.

– Не знаю, – честно признался он.

– Еще не знаете, – уточнил Юрий Серафимович, теплыми пальцами посчитал пульс лежавшего в кровати и спросил застенчиво: – Кто вы?

– Кто я? – Он как бы повторил вопрос.

– Да, да, – подтвердил свой вопрос Юрий Серафимович, – кто вы?

– Кто я? – задал встречный вопрос он.

– Вы не знаете, кто вы? – осторожно удивился Юрий Серафимович.

Он помолчал недолго и откликнулся печальным эхом.

– Я не знаю, кто я.

– Успокойтесь, успокойтесь… – Юрий Серафимович еще раз улыбнулся, но на этот раз улыбочка была явно принужденной. – Вероятно, у вас после сильнейшего шока временная потеря памяти. Это проходит, это всегда проходит.

– Какой шок? – Его вопросы были тяжелы и просты.

– Шок, полученный вами одновременно с ожогами, вывихом правого плеча и серьезным сотрясением мозга при автокатастрофе.

– Какой автокатастрофе? – продолжал тупо недоумевать он.

– Вы попали в автокатастрофу, – терпеливо и почти по слогам, как дефективному, стал рассказывать Юрий Серафимович. – Ваш автомобиль «жигули» на повороте сорвался с обрыва. Вы – неместный и, вероятно, поэтому не знали коварного поворота на дороге. Ваш «жигуленок» дважды перевернулся и загорелся. И тут произошло два чуда: непонятным образом вы с таким сотрясением мозга сумели выбраться из горящей машины и бросились в нашу речку. Это первое чудо. А второе чудо, что вы, лежа без сознания в воде, не захлебнулись. Вы – замечательный везунчик, и я уверен, что с вами будет все в наилучшем порядке.

– Где я?

– Вы в больнице.

– Где я? – раздраженно повторил он.

– Вы в районном центре Мельники, что в двухстах верстах от Первопрестольной. Такой ответ вас устраивает?

– Не знаю. – Он действительно не знал, устраивает его такой ответ или нет. Он ничего не знал.

– Ну напрягитесь! Напрягитесь! – вдруг требовательно взмолился Юрий Серафимович, до ощутимости сжав его запястье. – И вспоминайте. Не факты, не события, не людей – вспоминайте самые последние свои ощущения и эмоции. Ну, ну! Ночь, вы один в автомобиле, удовлетворение от завершенного дела или азарт для завершения незавершенного… Покой, тихая музыка из автомобильного радиоприемника… Какая музыка? Какая музыка?

Он опять закрыл глаза. И снова не вспомнился – увиделся отвратительный адский огонь. И больше ничего.

Глава 16

Иван Всеволодович Гордеев сказал:

– Что ж, пора, пошли, – и вздохнул прерывисто – от волнения.

– Чевой-то боязно! – сам про себя удивился боевой генерал Алексей Юрьевич Насонов.

А бывший начальник службы безопасности движения «Патриот» Вячеслав Григорьевич Веремеев попытался отвертеться:

– Мне-то что там делать? Вы на сцену идите, а я тихонько в зал пройду.

– Еще чего! – рявкнул генерал, обрадовавшись, что кто-то перепугался сильнее, чем он. – Пойдешь с нами как миленький!

– Не на сцену, а к кафедре, не в зал, а в аудиторию, – машинально поправил Веремеева Иван и первым шагнул в приоткрытые высокие двери.

Классическая институтская аудитория: столы – ряды по горке вверх, массивная дубовая кафедра, полукруглая площадка и на ней стол и три стула. Первым к столу на правах старожила подошел Иван. За ним – генерал и совершенно потерянный Веремеев.

Все трое стояли, держась за спинки своих стульев. Генерал – посредине, Иван – справа, Веремеев – слева. Заговорил Иван:

– Друзья. Я с определенным душевным трепетом открываю сегодняшнее наше собрание. – Замолчал. Осмотрел зал, разглядывая знакомые и незнакомые лица. Белоснежные рубашки (почти все сняли пиджаки), неяркие галстуки, короткие прически. Спокойные, уверенные глаза. Серьезные мимолетные полуулыбки. В левом углу – строгие дамы.

– Друзья, – с надеждой повторил Иван. – Наше сиюминутное пребывание на некоем начальственном отдалении от вас – не более как стечение обстоятельств. Ни формального, ни тем более морального права быть в президиуме нашего собрания мы не имеем. Алексей Юрьевич, Вячеслав Григорьевич и я у этого стола только потому, что мы трое были техническими организаторами и можем ответить на вопросы, связанные с предварительной нашей работой…

– Иван, тебе не хуже моего известно, что самоуничижение суть тайная гордыня. Ой, смотри у нас! – перебил сидевший в первом ряду мощный блондин, прямо-таки викинг. Выставленный в проход (ноги викинга в ряду не умещались) его дорогой башмак сверкал в солнечном луче.

Знакомый звонкий голос добавил с галерки:

– Ванька, не ломай ваньку!

Все дружелюбно рассмеялись. Викинг, дождавшись всеобщего успокоения, потребовал:

– К делу, к делу, Иван. Нам упущенное время еще наверстывать. Опоздали, сильно опоздали.

– Ты прав, – согласился Иван. – Придется если не спешить, то, во всяком случае, форсировать события. Наше сегодняшнее собрание – организационное, и его решение станет официальным документом для законной регистрации нашего… Так чего? Движения, партии, ассоциации, форума? Решайте. С этого и начнем нашу работу.

– Разрешите? – Викинг встал, крышка стола мешала, он выбрался в проход. – Форум – единовременно, ассоциация сама по себе предполагает определенную центробежность. Движение? В этом слове – аморфность. Движение толпы, движение стада, движение ничем и никем не управляемых лавин. Предлагаю – партия.

– Не преждевременно, Олег? – посомневался Иван.

Викинг устраивал ноги под стол и замешкался. За него ответил генерал Алексей:

– Самое время, Иван. Без раскачек, без промежуточных этапов. Мы сразу же четко и ясно определяем наши далекие цели и ближайшие задачи. Партия – это ответственность, обязательность и дисциплина.

– Кто за предложение Олега? Голосуем, – объявил Иван и тотчас увидел решительно поднятые руки. – Большинство. Будем считать?

– Как там у коммуняк? – попытался вспомнить звонкий голос. – Единодушно и единогласно. В данном случае у нас, как у коммуняк. Чего уже там считать.

– Мы – партия! – Иван вздохнул и улыбнулся. Прошелестели негромкие аплодисменты, обладатель звонкого голоса изобразил несколько тактов торжественного марша.

– Мы – партия, – повторил Иван. – Поздравим друг друга. Следующий вопрос – название нашей партии. Предложения пресс-группы.

Встала одна из немногочисленных бород. Скорее, все-таки встал.

– Наши предложения определили два фактора. Первый и наиболее принципиальный: мы в своей работе сознательно и открыто отвергаем какую-либо социальную ангажированность и в связи с этим априорно отказались от терминов типа «социалистический», «консервативный», «либеральный», «социал-демократический». Основополагающим в поиске было заранее оговоренные нами основные характерные признаки будущей партии – молодость и безусловная преданность интересам нашей страны. Естественно, молодость не как возрастное определение и ограничение, а…

Звонкий голос цитатой из «Кавказской пленницы» иронически посоветовал:

– Короче, Склифосовский!

– Балда ты, Евсеев, – устало констатировал бородатый, но гем не менее закруглился: – Наши предложения: «Российский молодежный фронт» или строго по Пушкину – «Россия молодая».

– Разрешите мне? – обратился к аудитории генерал и после одобрительного «Валяй!» неугомонного Евсеева сказал: – Хотя фронт как бы по моей части, но… Рот-фронт, трудовой фронт, Третий Украинский фронт… Может, перестанем воевать? Я за Пушкина. Да будет «Россия молодая»!

– Без инверсий, – не вставая, потребовал викинг Олег. – Поправим Александра Сергеевича. Мое предложение: «Молодая Россия».

– Что ж, так спокойнее и скромнее, – согласился бородач. Он оглянулся на рядом сидевших. – Мы – «за»? – И, получив одобрение, окончательно высказался: – Мы – «за»!

– Голосуем, – решил Иван. Кто за «Российский молодежный фронт»? – Удивился: – Гляди ты! Никого! Кто за «Молодую Россию»? По-моему, единодушно и единогласно. Граждане! Господа! Ребята! Мы – «Молодая Россия»!

И раздались веселые аплодисменты.

– Следующий вопрос наиболее щекотливый: выборы лидера. Слово руководителю имидж-группы Илье Воскресенскому.

Никто еще не говорил с кафедры. И строгий очкарик Илья Воскресенский предпочел тоже высказаться с места. Из левого угла, где он сидел в окружении дам.

– Прежде чем мы изберем лидера, необходимо решить вопрос организационной структуры руководства нашей партии. Мы считаем, что высшим органом партии должно стать правление, состоящее из уже оформившихся групп: группы разработчиков, группы организационно-массовой работы, финансовой группы, пресс-группы, имидж-группы и службы безопасности. Руководители групп, лидер, его заместитель, а также ответственный за электронно-компьютерное обеспечение составляют бюро правления, на которое возлагается каждодневное рутинное руководство. Мы считаем, что такие структуры наиболее работоспособны.

– Обсудим? – предложил Иван.

– Уже обсуждено и согласовано на межгрупповых встречах, – сообщил серьезный Илья. – Осталось только проголосовать.

– Ну и темпы же у вас, братцы! – в восторженном изумлении пробасил генерал Насонов. Будто на крыше оторванная жесть прогромыхала.

– И у вас, – частично согласился Илья. И Гордееву: – Голосуем, Иван.

– Голосуем за предложение имидж-группы по нашей организационной структуре.

Проголосовали быстро и делово. Не проголосовали – утвердили давно решенное.

– Теперь о лидере. Вопрос не столько щекотливый, сколько многогранный. К сожалению, у нас в наличии дефицит человеческого материала.

– Чего-чего? – удивился генерал, а Иван добавил нежно и укоризненно:

– По-моему, Илюша, формулировочка у тебя из людоедского лексикона. Не находишь?

– Не нахожу! – Илья обиделся слегка. – Но, если вы такие чувствительные, могу и по-другому. На роль лидера новой политической организации в настоящее время могут претендовать лишь те, кто если не разрушил, то расколол старую. Бунтари, уже составившие себе репутацию. Непримиримых борцов с враньем и ханжеством и в связи с этим вошедших в моду у средств массовой информации. Обыватель увидел вас, узнал и заинтересовался. Таких персонажей у нас двое. По понятным причинам кандидатура начальника секьюрити Вячеслава Григорьевича Веремеева не рассматривалась. Итак, генерал-майор Алексей Юрьевич Насонов и профессор Иван Всеволодович Гордеев. Имидж-группа решила рекомендовать на роль лидера Алексея Юрьевича Насонова. – Илья замолк, оглядывая зал. После паузы признался: – Ждал вопросов. Теперь понимаю, что напрасно: интеллектуальный уровень собравшихся здесь позволяет вам просчитывать возможные варианты нашей партии на несколько ходов вперед.

– Вы нам льстите, негодник! – женским голосом пококетничал Евсеев.

– Степка, заткнись! – привычно прикрикнул на Евсеева Илья. – Все же приведу несколько аргументов в пользу нашего решения. Нам необходим лидер – мы сами говорим о надсоциальности нашей партии, – которому могут и должны симпатизировать люди из всех слоев общества и который в то же время обязан будет твердо придерживаться принципиальных положений нашей программы. В Иване слишком отчетливо выражены признаки интеллектуальной элиты, и предлагаемая им программа будет восприниматься дядей Васей и тетей Маней как взгляды группы белых воротничков, никак не отражающие интересов дяди и тети. Насоновские погоны обеспечивают в глазах всех, если можно так сказать, всенародность, ибо военный, солдат, воин – всегда защитник государства, России и граждан, ее населяющих.

Кроме того, нами был проведен блиц-опрос населения, при котором мы использовали фотографии двух наших кандидатов. Нас интересовало мнение женщин, которые, как известно, составляют восемьдесят процентов всего электората. Подавляющее большинство высказалось за Алексея Юрьевича Насонова. Ты уж извини, Ваня.

– Извиняю, – сказал Иван и встал. – Голосуем. Кто за то, чтобы лидером (официальное звание ему со временем присвоит съезд) партии «Молодая Россия» был избран Алексей Юрьевич Насонов?

И первым поднял руку.

Глава 17

Александр Иванович Смирнов, с искренней симпатией погладив ладонью старый свой безотказный парабеллум, открыл нижний ящик письменного стола и зашвырнул в него пистолет вместе со сбруей. Выглянул в окно. Внизу (смотрел из мезонина) жена в его старых кожаных перчатках постригала ряды розовых кустов, выстроившихся вдоль дорожек.