Тайна доктора Хента

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вдобавок ко всему Улисса отвлекала работа в лаборатории над «Возбудителем таланта».

Нужно заранее сказать, что честь открытия препарата принадлежит не Улиссу Хенту. И он, собственно, никогда не присваивал себе этого открытия, хотя во всех документах, связанных с производством и применением препарата, упоминалось только имя Улисса Хента.

Открытие, конечно, принадлежит профессору Умбийского университета Кальду Милоти. Улисс одно время работал в его лаборатории. Профессор вначале почти не замечал молодого лаборанта, но потом все чаще стал задерживаться возле него во время утреннего обхода лаборатории.

– Ну чем мы сегодня занимаемся? – спрашивал он обычно.

Лаборатория изучала влияние различных лекарств на органы чувств. Под наблюдением Улисса находилась группа человекообразных обезьян и собак, которым вводились различные дозы брома и кофеина.

На вопросы профессора Улисс отвечал предельно сжато, стараясь ни одним лишним словом не задерживать ученого. Но иногда речь его становилась несколько запутанной, и профессор догадывался, что произошло что-то необычное, взволновавшее лаборанта.

– Вообще, все в порядке, господин профессор. Обезьяны чувствуют себя хорошо, вполне хорошо. Они едят нормально… овощи, фрукты. Им дали, как вы сказали, двойную порцию сахара… И жидкостей принимают достаточно. Только Бетти… У нее сегодня увеличилось отделение слюны. На полтора кубических сантиметра.

– Бетти что вводили?

– Кофеин.

– Правильно. Кофеин, как вы знаете, усиливает возбуждение. Опыт подтверждает это. Поэтому Бетти в ответ на тот же звуковой сигнал отделяет больше слюны. У собак, которым введен кофеин, теперь должно усилиться восприятие звука. А вот собаки, принявшие бром, будут более точно различать тона, потому что бром усиливает способность анализирования, дифференцирования, различения.

Профессора привлекали в молодом лаборанте наблюдательность, живой ум, добросовестность и тщательность, с которыми он выполнял порученное дело, и в то же время страстное увлечение экспериментами.

– Без страсти нет науки, – говорил профессор. – В науку нельзя приходить, как на службу, – отсидел положенное и ушел. Науке надо отдаваться всей душой.

Улисс проработал у Милоти недолго – всего около года. По требованию Лайги, ставшей в то время его невестой, он покинул лабораторию и занялся частной врачебной практикой. Изредка он встречался с Милоти. Встречи эти всегда оставляли у него осадок горечи и тоски по чему-то очень дорогому, но безвозвратно утраченному.

– Ну, чем мы сегодня занимаемся? – спрашивал профессор при встречах, словно они по-прежнему находились в лаборатории.

– Чем занимаюсь? – смущался Улисс. – Да вот… частной практикой.

– Это хорошо, – говорил Милоти, но слова его звучали не как одобрение, а как утешение. – А я все с обезьянками. Люблю это дело.

– И я полюбил, – со вздохом признавался Улисс. – Дни и ночи проводил бы в вашей лаборатории.

– Так в чем же дело?

Улисс старался не глядеть профессору в глаза.

– Не могу. Женился. И… в общем, стыдно и говорить.

– Жаль! А я уверен, что из вас вышел бы солидный ученый. У вас есть то, что требуется для науки: аналитический ум, наблюдательность и… честность. О, дорогой мой, честность – это обязательное условие настоящего успеха в науке. Грязными, нечестными руками можно занести в науку страшные микробы мертвечины.

Однажды Улиссу позвонили по телефону. Он услышал взволнованный женский голос:

– Вас очень хочет видеть профессор Милоти. Приезжайте, пожалуйста. Только сейчас же… ему плохо…

Пятнадцать минут спустя Хент был уже у двери дома Милоти и нажал кнопку звонка. Ему открыла девушка. Улисс заметил глубокие черные глаза, слегка раскосые, со вздернутыми бровями, смуглую кожу лица. И удивительно яркие, но не накрашенные губы.

– Вы господин Хент? – спросила девушка. И, не дожидаясь ответа, торопливо сказала:

– Пойдемте, пожалуйста.

Улисс поспешил за ней.

Профессор лежал на широкой тахте в своем кабинете, лицо его, вытянутое, бледное, избороздили морщины. Седые, редкие волосы серебристой паутинкой разметались по подушке.

– Что с вами? – спросил Улисс, подходя к Милоти. – Вызывали врача? – обратился он к девушке.

– Нет, врача уже не нужно, – сказал больной. – Я сам достаточно опытный врач, чтобы определить бессилие медицины в таких случаях… Мне осталось уже немного. Садитесь, Хент. И ты оставайся, Эли. Садись тоже. Это – дочь моя, познакомьтесь.

Улисс пожал руку Эли. Девушка пододвинула к постели больного отца два кресла и села рядом с Улиссом.

– Я скоро умру, – слабым голосом сказал Милоти. – Слушайте, Хент, и постарайтесь все запомнить. Даже то, что покажется вам сейчас недостойным внимания…

Приступ кашля заставил Милоти замолчать. Он долго не мог успокоиться.

– Подай мне синий флакон, – попросил он.

– Не надо, папа, – взмолилась Эли. – Это же вредно, ты сам знаешь.

Кашель не давал Милоти говорить.

– Подай, Эли, флакон, – сказал он строже. – Сейчас уже все равно… Отсчитай двадцать капель.

Эли взяла со столика синий флакон и дрожащими руками начала отсчитывать капли. Улисс механически считал за ней: одна, две… пять… десять…

Эли перестала считать и умоляюще взглянула на отца:

– Довольно, папа.

– Еще!

Эли отсчитала еще десять капель и, долив в стакан воды, подала отцу. Он выпил, поморщился.

– Теперь лучше, – удовлетворенно сказал Милоти.

Лекарство подбодрило его, он перестал кашлять и заговорил ровным голосом.

– О наследстве моем… – сказал он, обращаясь к Улиссу. – Деньги и ценности я завещаю дочери. Я знаю, вы не нуждаетесь в этом. Мне сказали, что вы женились на дочери миллионера. Это… важно, – произнес он с ударением на последнем слове. – Кроме всего остального, вы наблюдательны, умны, честны… Однако деньги могут помешать в том деле, о котором я вам хочу рассказать.

Он задумался, потом продолжал:

– Да, они могут помешать. Деньги – это большое зло, хотя без них не обойдешься. И все же это зло… Подай мне, Эли, вон ту книгу. Нет, не ту. Рядом. Да-да. Эту.

Эли подала толстый томик в зеленом переплете. Милоти взял его и, взглянув на переплет, прочитал:

– «История музыки». – В голосе его прозвучали нотки иронии. – Нет, это не просто история. Здесь есть несколько любопытных страниц, которые имеют отношение к нашему разговору.

Он перелистал книгу.

– Вот прочитайте, Улисс, это очень важно… Хотя нет, это вы успеете прочитать потом… Музыка – величайшее из искусств, – продолжал он мечтательно. – Только чистая душа может создать такую музыку, которая найдет отклик и в душе честного человека, и в сердце разбойника. Да-да, разбойника, – подчеркнул он, точно боясь, что с ним не согласятся. – Мало ли известно фактов, что музыка вызывала слезы у самых закоренелых, бессердечных преступников? Так ведь?

– Так, – согласился Улисс.

– И вместе с тем, – продолжал Милоти, – на музыке, на талантах наживались разбойники. Не профессиональные грабители, но, по существу, разбойники. А как же иначе их назовешь? Дай-ка мне воды, Эли.

Отпив несколько глотков воды, он спросил:

– Слышали вы такую фамилию: Мак-Нэнси?

– Мак-Нэнси? Знаменитый дирижер, профессор музыки?

– Да, он. А знаете, чем занималась эта музыкальная знаменитость? У меня точные сведения, это не выдумки, а десять раз проверенные факты… Он «срывал» голоса у самых талантливых учеников. Предложит взять такую ноту, какая юному певцу явно не под силу. Тот берет заданную ноту, и из одаренного певца с блестящим будущим превращается в безвестное, безголосое существо, которому только и остается дрова рубить или галстуки продавать. Зачем делал это профессор Мак-Нэнси, как вы думаете?

– Не знаю, – проговорил Улисс.

– А затем, что этот разбойник был подкуплен другими бандитами – представителями театрального об­щества. Они наживались на таланте нескольких певцов и боялись конкурентов из другой театральной конторы, тоже обучавшей у Мак-Нэнси своих певцов. Понятно?

– Не может быть! – воскликнул Улисс. – Это чудовищно!

– Это, дорогой мой, еще не все. История знает такие погромные налеты на талант человека, при воспоминании о которых стыдно становится за цивилизацию. Вот здесь в книге об этом написано. Мимоходом, так себе, в виде исторического анекдота. А вы вдумайтесь в то, что здесь написано. – Милоти постучал по книге худым, костлявым пальцем. – Вот я вам прочту… о том, например, что было в Италии в семнадцатом, восемнадцатом, девятнадцатом веках. Знаете ли вы, что подчас творили ради денег? Если у мальчика обнаруживали хороший голос, его кастрировали, оскопляли.

– Зачем?

– Да затем, чтобы он и в зрелом возрасте сохранил детский голос. О, это было очень заманчиво: мужчина пел так, что самая лучшая певица не могла с ним соперничать. Тембр и регистр у него были от детского голоса, а грудь и легкие – взрослого мужчины… И началась такая спекуляция, какую трудно себе представить.

Глаз? старика пылали гневом.

– Разбойники, именовавшие себя покровителями талантов, выплачивали определенную сумму родителям, при условии, что они разрешат кастрировать ребенка. Покупали талант, так сказать, на корню… Дурные примеры заразительны. Ради того, чтобы накормить семью, одеться получше, родители часто оскопляли мальчиков, у которых и задатков-то особых не было. Выдающихся певцов из них, конечно, не выходило. И все это делалось явно с одобрения святейшей католической церкви, которая охотно принимала искалеченных детей в папскую капеллу. Вот вам и святая церковь. Мразь, кровь, преступления!

Губы Милоти от волнения дрожали, капли пота выступили на лбу. Эли осторожно вытерла ему платочком лицо и тихо сказала:

– Успокойся, папа… Господин Хент может сам прочесть.

– Ты права, Эли. Он сам прочтет, но сказать об этом надо. Чтобы господин Хент запомнил. Вы будете помнить?

– Конечно! – горячо ответил Улисс, хотя не понимал, какое это имеет отношение к нему.

– Вы должны помнить! Потому, что это имеет отношение к главной теме нашего разговора. Теперь слушайте, Хент. Формулы вы найдете в тетради, которую вам отдаст Эли. А об остальном, надеюсь, успею вам рассказать сегодня, завтра… Отсчитай мне еще десять капель, Эли.

– Не надо, папа. Это отберет у тебя остаток сил. Умоляю тебя, не надо.

Старик нежно взглянул на дочь.

– Сейчас уже все равно. Днем раньше, днем позже – все равно конец. Ты и сама знаешь это. А мне нужны силы именно сейчас.

Он пытливо взглянул на Улисса, как будто проверяя, способен ли этот человек оправдать его надежды.

– Так или иначе, сейчас уже поздно передумывать, – произнес он, точно отвечая на свои собственные мысли. – Вы богаты Хент. А это очень важно… Важно, чтобы вы не польстились на деньги. Слушайте, Хент. Вы должны продолжить дело, которому я отдал всю свою жизнь. Эли, подай мой дневник.

Эли принесла ему толстую тетрадь, и старик протянул ее Улиссу.

– Здесь вы найдете все формулы, все доказательства.

Он сел. Эли подложила подушку, чтобы отцу было удобнее сидеть.

– Всю свою жизнь я отдал разрешению одной проблемы, – начал Милоти. – Я близок к открытию величайшей тайны, осталось всего несколько шагов, но мне их уже не пройти.

Тень печали пробежала по его лицу, но он согнал ее и бодро продолжал:

– Я не жалею об этом. Я умираю, убежденный, что приблизился к самой тайне. Осталось только поднять завесу, и люди увидят то, что мне мерещилось долгих сорок лет. Мысленно я видел это уже много, много раз. И я счастлив. Потому, что люди воспользуются моим открытием и тоже будут счастливы. Улисс! Эли! Дорогие мои! Представьте себе новый мир, где люди не ощупью, как кроты в земле, ищут свое место в жизни, а с детских лет могут во всю силу проявить способности и таланты. Все люди будут талантливы и счастливы!

Глаза Милоти загорелись блеском юности.

– Это свершится! Я верю в это. И вы, Улисс, должны помочь мне достигнуть этого… Хотя мне уже не дожить…

Эли заплакала и прижалась к отцу.

– Не плачь, детка! – сказал Милоти нежно. – Слезы не помогут.

Он осторожно отстранил дочь и продолжал уже сухо, словно читал лекцию в университете:

– Я задался целью найти такой препарат, который стимулировал бы развитие способностей человека, возбуждал бы талант. Как зарождался мой замысел? Художник смотрит на вещи иначе, видит больше, чем другие люди. Вы видите снег белым, а художник подмечает в нем оттенки: синеватый, голубой, палевый… Музыкант, мне казалось, потому более восприимчив к звукам, что он лучше других слышит. И это, действительно, так. Есть люди, обладающие абсолютным слухом. Есть люди, у которых особенно хорошо развит тембровый слух, гармонический, мелодический слух, чувство ритма… Я занялся проблемой музыкальной одаренности людей. Не буду перечислять теории, объясняющие это явление. Но я их изучил и рекомендую ознакомиться с ними. Вот моя библиотека, я дарю ее вам.

Он обвел широким жестом книжные полки, расположенные вдоль стен кабинета.

– Это все ваше. Надеюсь вы будете любить эти книги так, как я их любил. Здесь величайшая мудрость, какую вы не найдете не только ни в одном из ваших друзей, но и у всех знакомых, как бы умны они ни были. Ибо здесь мудрость веков, раздумья и опыт многих тысяч величайших мыслителей истории человечества… Опять увлекся, – сказал Милоти с улыбкой. – Я всегда всем увлекался. И, наверное, поэтому сердце меня так подвело… Читайте, Хент, а прочитав, размышляйте над прочитанным. Много есть среди нас таких, что читают просто так – для удовольствия. Книги, конечно, тоже развлечение. Но это для легкомысленных, порхающих по жизни людей. Книги должны заставлять человека действовать. И вы действуйте. Только осмотрительно. Книги, как и люди, различны. Одни источают мудрость, дают пользу, другие – яд… Вот я умру. Не знаю, что станется с моим открытием, принесет оно пользу или вред… Одно меня утешает: я никогда не был эгоистом, мне хотелось принести счастье другим… Человек не смеет заботиться только о своей шкуре. Иначе его ничто не отличает от животного, обладающего инстинктом самосохранения и заботящегося только о себе и дете­нышах.

Милоти остановился, поглядел на Эли.

– Опять разговорился… Ну что ж, доченька, мне не часто приходилось говорить об этом людям… Я таил многое в себе… Мы говорили о музыкальных способностях, – обратился он к Улиссу. – Я заинтересовался, почему люди по-разному слышат. Вы помните, конечно, по учебнику анатомии строение человеческого уха?

– Помню, – отозвался Улисс.

– И помните о нервных волокнах? В ухе человека их от десяти до сорока тысяч. Вы знаете, какие функции они выполняют?

– Они резонируют звук.

– Да. Говорят, что волокна – это своеобразные струны. Я начал искать способ усилить восприимчивость нервных волокон уха, хотел сделать более гибкой барабанную перепонку… Как скрипку «обыгрывают» или трубку «обкуривают». И достиг успеха. Мне удалось составить такой препарат, который обостряет слух.

– И, введя этот препарат, вы делаете человека музыкально одаренным? – воскликнул Улисс.

– Так мне казалось, – с горечью сказал профессор Милоти. – Но я ошибся. К счастью, я понял это раньше, чем перешел к опытам над людьми. В книжке, которую вы держите в руках, сообщается, что выдающийся композитор Бетховен плохо слышал, а потом совсем оглох. Но, и будучи глухим, написал свою девятую симфонию. Вы знали об этом?

– Слыхал.

– И я слыхал. Но как-то выпало из памяти. И я был потрясен, когда вспомнил об этом. Значит, вся моя работа впустую! Я готов был сдаться, оставить все. Потом взял себя в руки. Ознакомился с самыми различными течениями, изучил разнообразные теории. И остановился на одной, хотя многие в то время были против нее. Я взял за основу учение Павлова о высшей нервной деятельности.

Раньше мне думалось, что, улучшая акустические качества аппарата человеческого уха, можно повысить музыкальные способности человека, сделать его талантливым. Но в таком случае переоценивается роль уха. Я пренебрег тем, что звук, воздействуя на ухо, превращается в другой вид энергии, близкой по форме к электричеству, и течет по нервам к головному мозгу, где воспринимается и анализируется. Если грубо сравнить это с телефоном, получается, что, сведя все к телефонной трубке, мы забываем, что главное не в ней, а в телефонной станции. По Павлову, высшая нервная деятельность, наша психическая деятельность, зависит от функционального состояния коры головного мозга. Разные участки коры выполняют разные функции. Кора мозга, – будем условно считать ее телефонной станцией, – воспринимает и анализирует притекающие к ней раздражения от телефонной трубки – органов чувств: глаза, уха, носа, кожи и так далее. От особенностей клеточного строения коры головного мозга, характера связей между клетками, силы, подвижности и уравновешенности нервных процессов зависит то, что мы называем способностями человека. Головной мозг, благодаря наличию в коре анализаторов, воспринимает внешний мир со всем богатством его красок. Восприняв звук, мозг анализирует его и, соответственно этому анализу, передает разным органам нашего тела распоряжения, как реагировать на этот сигнал. Анализаторы возбуждают или тормозят, заставляют двигаться или застыть…

Милоти помолчал несколько секунд, он устал и собирался с силами.

– Это сложная теория, и о ней долго надо говорить. Вы сами потом прочтете в моих записях и в книгах то, чего не знаете… Человек отличается от животного не только видом, но и тем, что у него есть речь, сознание, мышление. Для того чтобы стать хорошим музыкантом, человек должен не только хорошо слышать, но «уметь» переживать, чувствовать, понимать… Вы, помнится, наблюдали за обезьянами, которым вводили бром и кофеин? Мы установили тогда, что бром, кофеин, эфедрин, фенамин, пантокрин оказывают влияние на процессы, происходящие в коре больших полушарий. Некоторые из этих препаратов усиливают тонус коры мозга в целом. Но известно и другое: обмен веществ в различных отделах коры мозга имеет свои специфические особенности. Используя эти особенности, я научился воздействовать тонизирующими препаратами на деятельность определенных участков коры полушарий – на слуховые центры.

– На центры, которые «управляют» музыкальным слухом человека?

– Совершенно верно. Я перепробовал на животных много различных лекарств, обостряющих память, внимание, чувства. И я открыл такой препарат, который в сочетании с теми, что вводятся для обострения слуха, очевидно, сделает человека музыкально ода­ренным. Он обостряет слух и возбуждает деятельность тех отделов головного мозга, от которых зависят музыкальные способности. И главное – этот препарат устойчив. Он сохраняется в организме и действует, как мне кажется, постоянно… Это надо еще проверить, Улисс. Я могу ошибиться, как в первый раз. Можно погубить человека… Надо проверять и проверять. Много раз. И это должны сделать вы. Я уже не успею…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Надо было сразу сказать, что денег у него мало, а если даже старик Моунт примирится с неудачным замужеством дочери и выделит им большую сумму, то вряд ли Лайга согласится тратить деньги на опыты. При первом разговоре Улисс так и не сказал об этом Милоти. Второй раз, увидевшись с профессором, Хент улучил минуту и сказал, что он вовсе не так богат, как может показаться со стороны. Но Милоти рассмеялся:

– Не прибедняйтесь, Хент. Кто не знает, что мошна у старика Моунта набита золотом и уступает разве только капиталам Нульгенера… И не в том ведь дело, много у вас денег или мало.

И заговорил снова о своем препарате. Как было разуверять его? К тому же при разговоре опять присутствовала Эли, и так трудно было при ней объяснить сложившуюся ситуацию.

Милоти умер, не зная, что передал свое открытие в руки человека, фактически не располагающего достаточными средствами для ведения широких научных опытов.

Улисс надеялся, однако, заинтересовать Лайгу опытами профессора Милоти и уговорить ее поступиться некоторыми расходами ради научной работы.

Однажды, проезжая со своей подругой Лиси Барви мимо Умбийского университета, Лайга зашла взглянуть, что там поделывает Улисс.

– Боже мой! Здесь можно задохнуться, – воскликнула Лайга, войдя в лабораторию.

– Невозможно дышать, – подтвердила Лиси.

– Это с непривычки, – пытался их успокоить Улисс. – Это первые минуты. Вы побудете здесь немного и перестанете замечать дурной запах.

– Но зачем нам здесь быть даже немного? – запротестовала Лиси Барви. – Поедем лучше на регби, Лайга.

Улисс чувствовал, что сейчас подходящий момент, чтобы заинтересовать Лайгу научными опытами, и он из кожи лез вон, стараясь задержать в лаборатории жену и ее подругу.

– Только несколько минут… – умолял их Улисс. – Я вам такие интересные вещи покажу. Вот смотрите. Я беру флейту и воспроизвожу ноту «до». Что произошло с этой собакой?

– Ничего, – равнодушно ответила Лайга.

– Ну, конечно, ничего! – обрадованно воскликнул Улисс. – Это и требовалось доказать. А вот я воспроизведу другую ноту – «ми». Что сейчас?

– Ничего.

– Правильно, ничего. А вот нота «си». Что?

– Ну что здесь интересного? – воскликнула Лиси. – Мы же не дети, нас мало увлекают такие забавы.

– Ничего с собакой не происходит, – сказала Лайга. – Я не понимаю, что ты хочешь этим доказать?

– Вот это я и хочу доказать: ноты «до», «си» и все другие никакого влияния на собаку не оказывают. За исключением «фа». Вот смотрите, я воспроизвожу ноту «фа». Что с собакой?

– Ничего, – сказала Лайга.

– И я ничего не вижу, – подтвердила Лиси.

– А вот взгляните сюда. Видите пробирку, прикрепленную к коже на щеке собаки? Как только я начал воспроизводить ноту «фа», через фистулу в пробирку потекла слюна. Раньше слюны не было. Это – условный рефлекс, выработанный у собаки. Ей давали пищу как раз тогда, когда флейтой воспроизводилась нота «фа»… А вот еще более интересное животное.

Улисс поторопился увести своих посетительниц дальше, видя, что первый опыт их немного заинтере­совал.