Её величество

«Неведение иногда может уберечь от неприятностей и проблем. Но чаще – подвести, – вздохнула Эмма. – Фазиль Искандер, кажется, писал, что порядочность не предполагает героичности, она предполагает неучастие в подлости. Что-то вроде того. И я не хотела даже слышать… Смешно надеяться, когда накрывает море грязи и лжи… Теперь внутри меня все пусто и безжизненно».

«А мне больше нравится фраза небезызвестной Фаины Раневской: «Я слышала о вас столько гадостей, что сразу поняла – вы замечательный человек». Она меня успокаивает. Ты сплоховала, когда не поверила коллегам, поэтому полное просветление у тебя не проявилось. Ты пребывала в дурмане, в любовном угаре. Я бы не стала ждать подтверждения своим подозрениям, а сразу бы взяла быка за рога. Уверенность в себе – вот твоя козырная карта, а ты ее не разыграла».

«Я думала, оболгали Федю, как лгут и сплетничают обо мне. Пеняла себе за мнительность. Мол, все это домыслы».

«Ну как же! Он составил твое счастье! Твои мозги затянуты паутиной наивности, как реставрируемый дом строительными лесами. Милая, прекраснодушная. А теперь не можешь оклематься. Я бы вмиг насела на Федьку и на сплетников и всё у всех выпытала. Не успокоилась бы, пока не вывела на чистую воду. И это не составило бы мне большого труда. Учись! Пойми, твоя жизнь не полигон для Федькиного тщеславия и не место, где он сбрасывает шкуру ягненка, превращаясь в волка», – резко выражала я Эмме свое неодобрение.

«И наступило в моей душе тихое бездонное отчаяние. Бесчувствие этого момента было передышкой перед агонией, чтобы я была в силах ее перенести. Потом я кинулась обзванивать подруг, и те тоже открывали мне глаза на неблаговидные поступки мужа. То был нескончаемый горестный день… Телефон раскалялся. Не могу передать, что со мной было в последовавшие за этим дни, когда всё вскрылось, и я впервые окончательно убедилась и поверила… Пол из-под ног уплывал, стены кружились перед глазами. И мои боги стали рушиться… и превращаться в прах… Судьба испытывает мои чувства на прочность? В чем моя ошибка? Почему моя семья рассыпалась? Я же всё делала для ее сохранения и укрепления!»

«Честь и хвала тебе за это!» – отвечала я Эмме.

«Разное мировоззрение, разные семейные ценности? Превратное понимание понятия «свобода» сыграло с Федей злую шутку, сделало из него подонка? – безмолвно вопрошала я сама себя. – Но свобода – не вседозволенность! Где вседозволенность, там безответственность. Может, это его метод проб и ошибок?.. Смогу ли я оправиться после такого стресса?.. Если понадобится, ради детей я всё проглочу и стерплю. Что мне еще остается? А он будет шагать по жизни с уверенностью праведника или… лунатика, не проявляя озабоченности по поводу моих переживаний?.. Что ему горечь моих тревог! Он не знает ценности радости, куска хлеба, счастливого утра… Он не станет переосмысливать свою жизнь».

И я говорила мужу:

«Умный человек должен уметь думать и распоряжаться свободой, прежде всего, во благо своей семьи. Жить можно по-разному: красиво, с пользой, с любовью, а можно, как сучонок… если понимать жизнь как свободу от порядочности, от обязанностей. Мои и твои подвиги, совершаемые на работе, скоро забудутся, а вот хорошие порядочные дети – наше бессмертие. Ради них мы живем. Мы им пример». Я открыто и прямо смотрела ему в глаза. Мне нечего было скрывать. Я чувствовала себя правой и потому уверенной.

Как жутко Федя молчал! Я терпеть не могла его обезображенное злостью лицо… Я считала, что супруги, помимо всего прочего, должны быть верными друзьями, делиться друг с другом и хорошим, и плохим. И моя мама говорила, что самый лучший секс бывает с тем, с кем и без секса хорошо. А Федя не понимал этого. Как-то задумалась над фразами: «она была ему другом», «она была ему подругой». У них абсолютно разный смысл!.. А у меня ни того, ни этого не было. Он дурачил меня, умело избегая разоблачения и виртуозно выпутываясь. Боже мой, через что я прошла!..

Потом я весьма опрометчиво подступилась к нему, мол, заслуживаю объяснения. А он врал и смеялся мне в лицо, мол, ты все время требуешь от меня какой-то непонятной правды. Дерзкий, вздорный, резкий, самодовольный, желчный, он даже лживо не демонстрировал душевные муки… Мерзавец! А я-то ему потворствовала, угождала, жалела… Больной, слабенький».

«Жалость мужчину оскорбляет. Так то мужчину…» – фыркнула я брезгливо.

«Только оказалось, что вся его жизнь – постоянная, ежедневная, ежечасная ложь. Это его суть. Он вне ее себя не представляет. Для него она естественна и необходима, как кожа.

И теперь я говорю себе: «Не познавший любви не знает смирения». Не раз я приставала к нему: «Откуда в тебе эта заносчивость? Что ожесточает тебя? Как ты огрубел! Что тебя делает таким неуживчивым? Подскажи. Я своей вины не вижу. Я не строила воздушных замков, когда мечтала о жизни, наполненной невыразимым счастьем. Я всё делаю для семьи с любовью и радостью. Поделись, в чем ты видишь свое счастье? Идет ли в твоей душе хотя бы подспудная работа или ты живешь бездумно… как бурьян?.. Когда же наконец произойдет твое пробуждение и прозрение?.. Наступит ли оно?» Я пыталась его понять. К чему только не прибегала, чтобы разговорить мужа! А он не желал объясняться, отталкивал меня грубостью».

«Тирания в природе человеческой, – усмехалась я. – Залюбленные мужчины или находящиеся под грозной пятой матерей особенно остро хотят, чтобы и у них кто-то был под каблуком: сотрудники или семья. Чаще всего жена. Это им важно. Вот и твой Федька, сам будучи марионеткой в руках своей коварной и властной матери, тебя избрал объектом для компенсации ущемленных амбиций. Да и вообще, мужчины влюбляются в яркие личности, но, женившись, хотят видеть в них тихих, послушных их воле и капризам домработниц, не высовывающих носа за порог. Как тебе их логика?»

«Вот и мое замужество обернулось незаслуженным наказанием, немыслимым страданием. Это чудовищно! От Феди одна горечь. Лучше бы не знать всей этой грязи, тогда я не терзалась бы мыслью о его жестокости. Кажется, Лариса из Липецка полушутя писала мне: «Не разрушай иллюзий и будешь счастлива». А меня теперь мучают приступы жгучей ревности и праведного гнева. Сама себе противной бываю, – затравленно бормотала Эмма. – Как он не понимает, что выбивает кирпичи из фундамента собственной семьи? Женился – кончай с сибаритской вольницей, будь готов к трудностям, а не бегай от них… Такой вот печальный гротеск моей семейной «идиллии». Получается, я путаюсь у Феди под ногами, мешаю жить так, как ему хочется. Выходя замуж, мы видим только гладкую скорлупу, а что обнаружим в один «прекрасный» день в ядре ореха, узнаём слишком поздно. А оно бывает гнилым и червивым. Как неподъемно тяжела, как велика цена надежды на счастье!»

«Другие грешат, но каются, обещают исправиться, а твой… хоть о стену лбом бейся. Тебе несказанно «повезло». Он, видите ли, не может сказать женщине «нет». А ты таки ему не женщина»!

«Знаешь, почему мне особенно тяжело? Если бы я до замужества предполагала, что Федя может быть таким, тогда это был бы мой выбор – оставаться с ним или нет… В моем сознании произошел страшный разрушительный переворот, и теперь на свое геройство, на жертвенность в семье я смотрю как на великую глупость. Мои «подвиги» являлись следствием безответственности, разгильдяйства, обыкновенной лени или даже подлости… мужа. Я считала, что каждый человек должен жить так, чтобы не создавать трудных ситуаций для другого, стараться избегать неприятностей, а не нарываться на них… Где тот предел, за которым недопустимо жертвовать теми, кто тебя любит? Для Федора его нет. Понимаешь, Инна, его поведение не пощечина мне, это избиение!»

«Эгоисты губят тех, кто их любит, – сурово выдала я свое четкое понимание этого вопроса. – Все люди знают, что они когда-нибудь умрут, но они же не думают об этом каждый день. И ты заставь себя не думать о Федьке. Перестань себя изводить. Небо не упадет на землю, если ты разведешься с ним. Всё надо делать вовремя, и ошибки исправлять тоже».

«Ради Феди я себя забывала. Работала за двоих, ничего от него не требовала… даже в постели. А он развлекался и насмехался над моей любовью и доверчивостью!»

«Да… ты не на коне… и даже не под ним, – грубо пошутила я и добавила: это называется злоупотребление доверием и наказывается по соответствующей статье уголовного кодекса. Мужчины нуждаются в жертвах и предпочитают, чтобы их приносили другие, которые потом… будут ими презираемы. Помнишь «Пышку» Мопассана? Тебя на «голодном пайке» держал?! Гад! Безудержный сокрушитель остывающих женских сердец! Лев в своем стареющем прайде! Я бы его так раскрутила! Вот было бы представление!» – самодовольно заявила я. (Еле удержалась от хвастливого, хотя и критического замечания о себе.)

«Не забывай: «я» должна быть с маленькой буквы, – недовольно заметила мне Эмма. – Я ведь почему на многое не претендовала? Считала: раз не хочет, значит, не может. Предъявлять претензии больному непорядочно. А если узнает, что я… не против еще… и еще, так ревновать станет сильнее. Ведь ему, чтобы попрекать, повода не надо. Представляешь, если бы я рассказывала ему о своих эротических снах и необузданных фантазиях… Я сама их стеснялась. Я привыкла отказывать себе в удовольствиях. Жалела и его, и себя. Правда, по-разному… А он избегал, берег себя для тех… Бред несу? Во мне ни крупицы рационального? Семья не место для борьбы двух эго. Супруги – это два локатора, способные принимать волны друг друга. Семья – главная точка опоры человека и место приложения всех его усилий. А Федя ничего не хотел слышать. Для него…»

Слезы брызнули из Эмминых глаз.

«Бедная, как убивается! Какая мука в голосе! Как она это все выносит! Как долго и отчаянно старалась она не показывать, что несчастна, что шокирована всем с ней происходящим! – Меня аж холодный пот прошиб. – Как кур в ощип попала. (А у нас в деревне говорили: как кур во щи.) Сгорает в печи чужой подлости, хитрости, сплетен и лжи, страдает, мучается ревностью. Надолго лишилась покоя. Будто над ней тяготеет проклятье. Собственно… в каком-то смысле да. Одна зависимость у нее сменилась другой. Отчим – муж. Не удается ей соединить в себе безумие любви и ревности с умом. Крутятся в голове и не находят выхода невыносимость совместного проживания, необходимость расстаться с мужем и невозможность его отпустить. И образование не сделало Эмму уверенной и независимой в собственной семье. И это единственное, что она в себе не преодолела, испортило ей жизнь. Исходя из соображений целесообразности, могла бы постараться. Не понимала? Не замечала за собой этой слабости? Мне это самой только что в голову пришло.

Тоскливо выть, скулить, упиваться своим горем? Да ни за что на свете я бы этого так не оставила! Я бы такому гаду сразу дала отставку. И что бы он вякнул мне в ответ? Я бы пресекла даже попытку унизить меня таким образом. В моих мужьях подобное не предполагалось, даже не подразумевалось. С моей-то способностью заездить любого. А Эмма не претендовала на многое. Как же, он больной. Боже мой! Так у нее не просто любовь к Федьке, а еще мощная, чуть ли не материнская жалость сильного человека к слабому существу! – поняла я вдруг. – А он, дрянь, так с ней обошелся… отблагодарил, гаденыш. Она теперь, наверное, похоронит себя в четырех стенах и до конца дней своих будет нянчить свою беду. Я понимаю – любовь! Только плохо, когда мир сужается до масштаба одного человека, тем более недостойного», – опять завел со мной беседу мой внутренний голос. Но в глаза Эмме я сказала другое.

«Ничего фатального. Успокойся. «Под каждой маской – тайна жизни». Ты же верила ему как себе. «Верить можно, только осторожно», без фанатизма, с оглядкой. «Все узнавать последней от других? Благодарю, мне этого не надо!» – пеняла я ей, пытаясь закончить наш отрывочно-бестолковый, непоследовательный разговор. – Разум в тебе должен во-зобладать. Ты обязана сделать выбор. В жизни так: или ты управляешь обстоятельствами, или они тобой. Всегда смотри не на воду, а на берега реки, на направляющие. А ты качаешься на волнах своих бед, как на качелях. Ты же умная, узнав Федькин характер, неужели не предвидела или хотя бы не предчувствовала появления в его жизни этих женщин?»

«Если уж быть до конца честной: мелькали такие мысли. Наверное, я боялась этого, потому и не хотела ни думать, ни признаваться себе, – созналась Эмма. – Счастье… Для меня это отсутствие постоянной душевной боли».

«Инна виртуозно, на ходу переделывает, подстраивая под ситуацию, и прозу и стихи», – молча восхитилась Аня. – Какая скрупулезная достоверность в ее воспоминаниях! Но не слишком ли она вдается в подробности?»

– И во взаимоотношениях между государствами, и в семьях важен диалог, – отреагировала Жанна на длинный рассказ Инны.

– Диалог с Федором? Это из области фантастики, – усмехнулась Лена. – Я не смогла, как Эмма, опуститься до выяснения отношений с Андреем. И не жалею. Зачем заставлять врать и этим унижать и себя, и его? Обнулила свою жизнь и полностью перезагрузила, взяв направление на распределение в другой город. Общалась с новыми друзьями, старых вспоминая по ночам.

– Взаимное уважение при полном отсутствии любви возможно во взаимоотношениях между странами, когда сила если и не используется, то демонстрируется или хотя бы обозначается. В семьях это не работает, потому что разумное на бытовом уровне не совпадает с разумным на уровне договаривающихся сторон в масштабах планеты Земля. В семьях главное не пудрить друг другу мозги и не мешать жить. И еще помнить, что любовь и дружба – это не слова, а поступки, – рассмеялась Инна и опять принялась рассказывать об Эмме.

– «Ты же знаешь, женщина всегда стремится к организованности в жизни, к определенности и логической завершенности в отношениях с мужчиной», – печально говорила мне Эмма.

«Будь он мужем или любовником», – шутливо продолжила я ее мысль, сбивая трагической накал откровений.

«А нужна ли эта определенность мужчине?»

«В каком-то смысле да. Хотят иметь жену, любовницу и комфорт в доме», – съязвила я.

«Я не хотела поддаваться обстоятельствам, пыталась относить свои чувства к разряду порочных, укоряла себя, стремилась не воскрешать в памяти плохие моменты. Но возникало упадочное настроение, переходящее в болезнь, в депрессию, и я забывалась в мучительном желании провалиться сквозь землю и сгинуть. Душа металась в путанице страстей и обид. А Федор изолгался. Он патологически неверен. (Боже мой, какой в ней запас доброты и монашеского смирения!) Иногда во мне шевелились недобрые надежды. Было, все было. Потом упрекала себя. Я так хотела сделать мужа счастливым, потому что, любя, была счастлива. Как больно терять любовь! Я – стыдно признаться – столько лет внимала лживым речам Федора, вверяла себя в руки подонка. Но «всюду клевета сопутствовала мне». Как непростительно я была слепа!»

«Соврет – недорого возьмет, – подтверждала я. – Из классики известно, что ложь и фальшь – атрибуты светского человека! – ерничала я, пытаясь избавить Эмму от слез. – Я, недолго думая, как фурия на мужа набросилась бы, а ты миндальничаешь».

«Мощный поток любви, переполнявший меня сознанием неизбежности и правоты, иссяк. Я не знаю, как дальше распорядиться своей семейной жизнью. Я ни о чем не могу думать, кроме обиды. Она навсегда прописалась в моем сердце. Отчуждение, бесчувствие мужа губят меня. Его мысли мне недоступны. Он то скандалит, то изводит своей угрюмостью или высокомерной занудливостью. Его жестокие слова впиваются мне в сердце, впитываются в кровь. Теперь я понимаю, что его упрямство – не признак ума, а неумение и нежелание находить компромиссы. И то, что он никогда не извиняется, вовсе не говорит о его чувстве собственного достоинства, а скорее о его слабости и дурном самолюбивом характере, – вернулась Эмма к «излюбленной» теме. – Сколько раз просила Федю: спокойно сознайся, что был не прав, учти свои ошибки и постарайся их не повторять. Это же так просто! Каждый человек имеет право на ошибки и на их исправление. Разве можно унизить себя откровенным признанием!» Будь честным хотя бы с самим собой. Ложь, как ее не прячь, всегда найдет брешь, чтобы просочиться, а потом расцвести пышным букетом.

У меня на работе был очень странный доцент. Нам в институт периодически поставлялись приборы, и я их распределяла по лабораториям. Бывало, предложу ему что-нибудь приличное, а он выламываться начинал, чтобы я его упрашивала, хотя прибор ему очень требовался. Первое время я удивлялась его манере, но уговаривала, но как-то рассердилась и решила проучить. Не нравится, не надо. При нашем-то дефиците другие с радостью возьмут. Как говорится: с руками и ногами оторвут. Такое происходило не раз, но доцент так и не преодолел себя. Потом выпрашивал эти приборы у других преподавателей во временное пользование, но не сдавался. Абсолютно не логичное поведение неглупого человека. Вот и Федя такой. То ли не хочет, то ли не может просить прощения? Не пойму, он сам придумал этот способ общения, мама ли внушила или он уже сидел в его подкорке?»

«Одни грубят, потом извиняются, другие губят женам здоровье, потом их лечат. А некоторые ни того, ни другого не хотят делать. И неизвестно, что хуже. Один мой знакомый признает свои ошибки с обезоруживающей откровенностью, но это нисколько не мешает ему продолжать творить безобразия», – рассказала я Эмме. И тут же думала о другом: «Моя линия жизни похожа на пилу. Я сама ее выстроила своим несдержанным характером. У Лены она как синусоида малой амплитуды с двумя мощными отрицательными всплесками. Но у нее наблюдается раздвоение и несовпадение графиков карьерного роста и личного счастья. А какую картину представляет собой линия жизни Эммы?»

«Обидно. За что я плачу столь непомерную цену? Я разучилась улыбаться, мои глаза утратили блеск, я превратилась в мумию».

«За всё, что мы любим, приходится платить. Но обиды длиной в целую жизнь? Это неправильно! Разве есть такие печали, чтобы вовсе перестать радоваться? Никакой мужчина не стоит такой жертвы. Не улыбаться противоестественно, чуждо самой Природе. Даже травинки после дождя улыбаются капельками дождя, – возмущалась я. – Желание и умение радоваться заложено в человеке».

Аня недоверчиво покосилась на Инну. Такой она ее не знала. «По поступкам не скажешь. Хотя порой…»

– А Эмма опять мне жаловалась:

«Ну, были бы моложе, красивей или умнее меня, а то ведь каракатицы с интеллектом в зародышевом состоянии, противно вспоминать, одна хуже другой. Я могла бы понять, если бы его окружали талантливые, независимые женщины. Но такие особы не позволяют себе унижения быть в «стаде» любовниц. Уж не знаю, в каких совершенствах состязаются его «дамы». Если только в хитрости, в нахрапистости и подлости? А он еще и бравирует, аплодирует собственной безвкусице. Это далеко выходит за пределы моего понимания».

«Наверное, это вопрос индивидуальной мотивации, – осторожно предположила я. – У меня был знакомый, так он шастал по замужним дамам после сорока не потому, что они были в его вкусе, просто боялся опутать себя «неугодными наследниками» и требованиями узаконить отношения. А другой – умница, интеллектуал! – постоянно попадал в лапы темным, грубым бабищам. Притяжение противоположностей? Ужас!»

«Я мечтала об особом духе открытости и доверительности. Хотела, чтобы в моей семье разговаривали тихо, ласково, любили тепло, нежно. Способны ли на это мужчины? Если нет, то зачем мы нужны друг другу, такие неподходящие? В детстве я изнутри видела непарадную сторону жизни своих родителей, наблюдала неурядицы в других семьях и думала: «У меня все будет иначе. Я постараюсь». А Федю эти мои качества волнуют не больше, чем погода на Сатурне. Я не заслуживала боли, но получила ее в виде непонятной мне зависти, злых сплетен, беспредельной глупости и бессмысленной жестокости. Да-а, много чего гадкого муж привнес в нашу жизнь. Не нашлось в его сердце места для верной любви к жене и детям. не нуждается он в прочном браке. Почему я повторяю несчастливый сценарий судьбы мамы?»

«Убить такую любовь и доверие – это же преступление! Жить жизнью, полной надежд, – и вдруг бессмысленность существования! – горячо сочувствовала я Эмме. – И главное – это непоправимо. Между вами дистанция огромного размера. Надо было сразу обуздать его страсть и покончить с напористой чехардой его грехов, а ты не посмела разойтись. Я вот иной раз думаю: женщина создана для любви к миру, к детям, к мужчине, а мужчина к разрушению того же?»

Но Эмма опять прервала меня:

«Ну, был бы не женат – делай, что хочешь, но имея семью, детей… Понимаешь, он не знает нежности, которая укрепляет семейные узы. Она одна из граней любви. Это не столько телесное, эротическое, сколько духовное чувство. Я, кажется, уже упоминала об этом? Он не испытывает нежности ни к детям, ни к своей матери. Он не проявляет ее даже в интимных отношениях, хотя, правда, там она совсем другая. Не ласков он и в моменты интимной близости. Он настолько любит себя, что ни сопереживание, ни сочувствие, ни единение душ ему недоступны. Только совокупление. Мне не удается в нем пробудить эти чувства. Я теряюсь. Какая любовь без нежности? Что уж говорить об обожании, о благоговении… Просто обладание. Он безразличен к эмоциональным оттенкам в наших отношениях. Торопливые бестолковые ласки… сделал дело, получил что хотел, и всё. Мужская глухота, слепота и никакого просвета в этом вопросе. Я сначала многого не понимала, потом вникла, когда ссориться стали.

Подруга рассказывала: «Я вожусь на кухне. Муж подходит ко мне сзади, обнимает за плечи, касается моих волос губами – и я с ума схожу от счастья!» А Федя ласкает меня, только когда хочет разжечь… себя. Я понимаю, любовь для женщины – главный смысл жизни. Я имею в виду многогранную, всеобъемлющую. А для мужчин она часто далеко не на первом месте. Она – только один из двигателей его жизни».

«И ты опустила руки? Ты же деятельная, активная. С возрастом мужчины начинают больше ценить любовь жен», – пыталась я обнадежить Эмму. Но она грустно продолжила:

«А Федор полушутя распинался насчет мужской свободы, примеры из классики приводил, мол, книги воспитывают. С литературой дружил! А я ему отвечала: «Каждый берет из книг то, что ему интересно и близко – кто вульгарность и жестокость, кто честь и достоинство». На что в ответ получала вроде бы шутливые непристойные похотливые слова и удивительное довольство собой. На чем оно у него основывается? Ну, если бы было обаяние человека, которому все по плечу… или наблюдалась мощная агрессивная сексуальность… Я могла бы понять, если бы Федя всерьез полюбил другую женщину и ушел к ней, я бы удерживать не стала, но ведь он как перекати-поле. Дом у человека там, где его сердце. А я знаю только где его желудок».

«Честь – говорить гадости той, которая тебя любит? Мне это знакомо. Мы с тобой знаем что почем», – грустно сказала я и тут же добавила бесшабашно-шутливо:

«Жизнь скучна, многие ищут приключений».

Уж больно мне было тоскливо выслушивать ее жалобы.

«А как-то хвалился, что не дает себя в обиду даже женщинам. И до чего же могут дойти такие вот Федоры? До открытых свободных взаимоотношений или еще каких сумасбродных вольностей?»

Эмма с трудом подавила в себе вздох недоумения и негодования.

«Ты имеешь в виду однополые связи? Покрываешь его?»

«Ну что ты!» – задохнулась Эмма то ли испугом, то ли возмущением.

«Федька развлекается, а ты мужественно исполняешь свой долг, бессменно, неразделенно, считай, единолично. Почему не развелась? – с некоторым нажимом спросила я, потому что этот вопрос не давал мне покоя и в своей личной жизни. Меня всегда интересовали границы свободы человека в семье и в обществе. – Бросить жалко, тащить тяжело? Решила повременить? А он, судя по всему… тоже?» – жестоко проехалась я, надеясь образумить подругу.

«Я понимаю, что несправедливость, к сожалению, одно из основополагающих свойств человеческой жизни. Мир по сути своей такой. В нем изначально что-то было не так заложено и построено. Из истории народов это видно. Но если бы каждый по мере сил вносил свой добрый вклад, свою лепту справедливости, то жизнь стала бы намного лучше и легче. Вполне приемлемой.

«Для поддержки твоей оптимистической мысли сошлемся на цитаты великих умов?» – шутливо спросила я.

«Я не отказываюсь от всего хорошего, что было в нашей жизни, но его так мало! Я знаю, праздник не может и не должен длиться вечно, но даже будни, полные забот, могут быть радостными. Я еще в детстве слышала от бабушки, что любовь – это когда хочется не раздеть, а, наоборот, окутать, обогреть, сберечь, – убитым голосом отозвалась Эмма не на мой вопрос, а на свои мысли. – Завелась в нашем доме беда. Живем с Федей вместе, но эмоционально абсолютно разделены. Вход в его душу мне наглухо закрыт».

«Разве нужна она тебе такая? – скептически возражала я. – А катись этот Федька на все четыре стороны! Расклад-то теперь другой и разрешать тебе его требуется без промедления. Бросать таких мужиков надо, холера их забери! Пока мы таких гадов нянчим, они так и будут плодиться и на нашей шее кататься. Станешь оспаривать? Давай попробуй вынести Федьке немилосердный приговор. Решись, иначе ты никогда себе не простишь, что отказалась послушать меня.