Любовь моя

– Каждое слово многозначно и человек использует то его значение, которое ему на тот момент ближе или полезнее. Из-за неоднозначности понимания смысла слов возникают сложности взаимоотношений между людьми. Истина существует, но она многогранна и трудноуловима, – сказала Аня, и из философского русла направила разговор в сторону быта, приземлила.

– Этим летом попала моя подруга в больницу, а тут подошло время высаживать перед домом цветы, так я и свою и Валину клумбу засадила петуньей и астрами. Пусть, думаю, порадуется, когда домой после операции вернется. Так соседки-«лавочницы» усмотрели в моем действии то ли подвох, то ли злонамеренность. Мол, хороню я подругу заранее, не верю в ее выздоровление.

– Причем здесь неоднозначность в расшифровке смысла слов? Характеры у тех твоих соседок пакостливые, сволочные. В черной дыре зла существуют. В любом поступке гадкое видят. Есть такой тип людей, – высказала свое мнение Жанна.

– Вот тебе другой пример, более серьезный. Когда Василий Сталин учился в летном училище, его долго не выпускали в самостоятельный полет. Инструктор всегда сидел за его спиной. А ведь Иосиф Виссарионович мог приказать, но не делал этого. Одни этот факт расценивали, как стремление вождя приучить сына всего добиваться самостоятельно, самому требовать, настаивать, а другие осторожно намекали на то, что оберегал вождь любимчика, не торопился посылать на смерть. Вот и суди, кто прав. Так вот я думаю, что и философы формулируют свои фразы исходя не только из объективных предпосылок. Субъективное мнение сюда тоже примешивают, – не отступила от своего мнения Аня.

Оспаривать ее слова желающих не нашлось.

– Уверовать в слова писателя можно только, когда он обращается не только к разуму, но и к сердцу, когда его произведение эмоциональное. – Это Аня снова принялась настойчиво вразумлять Инну своими сентенциями.

– Чудовищная глупость. Познания из школьного учебника литературы?

– Из вузовского, – отрезала Аня. И подумала с грустью: «Почему Инна такая отталкивающе-грубая? Хочется наговорить ей резкостей. Но выяснение отношений может перерасти в скандал. Она стремится быть оригинальной, хочет выделиться из общей массы, боится быть банальной? Почему я покорно выношу ее ухмылки? Ее жалею? Себя. На каком основании ожидаю к себе снисхождения? Я на самом деле вылезла с примитивом. Выступила во всем блеске своей… глупости. Лучше бы умно промолчала. Зачем завожусь и тем самым подогреваю ее азарт?

И почему она последнее два года при встрече все время на меня нападает? Нет, все-таки она больная. Психически или физически? Если психически, то уговоры бесполезны. Но если хворь телесная, то могла бы и прикусить свой злой язычок. А может, ей силы воли уже не хватает? Я ведь тоже слабачка, всё на нервы грешу. Вид у Инны сегодня какой-то усталый, изможденный… А может, она… смертельно больна?»

Ане молниеносно пришла мысль, до которой ей давно следовало бы додуматься. Она будто выхватила ее из глубины своего подсознания, и, испугавшись заключенной в ней жестокости, тут же отбросила.

Лена задумалась над чем-то отвлеченным, и до нее уже не доходил смысл происходящего в комнате. Она, как и Жанна, слышала только отдельные моменты разговора Инны и Ани.

– …Есть выражения: «Умеющий смеяться, остается свободным» и «Пока мы умеем смеяться, мы остаемся великим народом». Наверное, эти утверждения относятся к радостному смеху, но никак не к горькому или ироничному?

– Почему же? Я думаю, в нем задействованы все составляющие, все варианты и возможности. Кому-то милее смех, возникающий при просмотре цирковых номеров на стыке клоунады и буффонады, а кому-то это не интересно и даже противно.

– А и правда. У Риты манера шутить сквозь слезы, потому что о важных проблемах пишет.

И Жанне тут же припомнились счастливые слова мужа: «Знаешь, когда я понял, что ты выздоравливаешь, и тебе уже ничего не грозит? Когда ты впервые после операции засмеялась».

– Рита, углубляясь в абсурд и трагизм жизни, прячется за лиризмом. Он смягчает грусть. А Лена закрывается иронией. Почему у нас лирика обязательно в миноре? А я хочу, чтобы в мажоре была, в радости! – пожелала Аня.

– …Помнишь слова Нильса Бора: «Есть вещи настолько серьезные, что о них можно говорить только шутя». Гений. О нем не хочется вспоминать в прошедшем времени, – сказала Инна.

– …Это дилетантизм и примитивизм, если волеизъявление на бытовом уровне. Академизм предполагает более высокое прочтение.

– А если реки эмоций?

– …Рита не устает вбирать в себя судьбы своих героев, их беды и несчастья?

– Она ими питается, – рассмеялась Инна.

– …Давай, начинай ломать авторов через колено.

– Ну, а если всерьез говорить о писательском творчестве, то все очень просто: от мыслей отпуска не бывает. Как уйти от самой себя?

– …Драматург Володин писал: «Стыдно быть несчастливым».

– А можно иначе сказать: «Неловко быть счастливее других».

– И сразу между вами видна разница.

«Девчонки и в этой области надеются сделать открытия? Только часто новое оказывается повторением старого», – усмехнулась Лена, прикрыла усталые глаза и… будто начала медленно растворяться в пространстве по типу какой-то химической реакции.

– …Глупость всё это несусветная, – возмутилась Инна и судорожно сглотнула слюну. – Что-то я проголодалась. Надо бы подзаправится. Пряники, печенье, вода с сиропом и без – это уже банкет! Аня, не сочти за труд, подтолкни ко мне вазу. Я не дотягиваюсь, а встать мне лениво. Молодчина, Кира, расстаралась, наготовила всяких приятностей для гурманов. Аня, угостись. Божественно вкусно!

– Спасибо, – ответила та, двигая вазу.

«Глупость? Что Инна имела в виду? Наши с ней разговоры? – Мнительность и обидчивость обступили Аню. – Мелочи всё это», – решительно успокоила она себя.

– …Сначала романы узнаваемы, потом признаваемы. Следующий этап для талантливых произведений – стать достояние мировой культуры, – речитативом пропела Инна.

– Как много надо, чтобы талант состоялся! – Аня вздохнула так, будто привередливая судьба ей самой перекрыла кислород, не дав развиться врожденным способностям. – Риту притягивает грустное. Оно и понятно. Когда пишешь о проявлениях человеческой души, всегда присутствует немного меланхолии. Но сейчас требуется оптимистичная литература.

– Не хочет сладким кормить. Ох, эта мне ее временами неизбывная мрачность! Она заменяет ею глубину произведения? – язвительно предположила Инна.

– Время кует авторов и героев. – Лена поспешила загасить не померещившийся ей, явно намечающийся спор.

– Цель у Риты прекрасная: пробудить в читателях нравственные чувства и прежде всего сочувствие, утвердить благородство, чтобы они могли преодолеть в себе пошлость и злословие. Она мечтает, чтобы в людях проснулась внутренняя сила, увеличился масштаб души. И тогда в них всё положительно срастется, – восторженно «запела» Аня.

– Рита сама в своей жизни стремится к идеалу и тащит за собой остальных? Но какой же идеал без радости? Зря старается, не достучится. Ей стоит поискать другой, запасной, более эффективный вариант влияния на людей? – спросила Инна.

– Начну с того, что ты не справедлива к Рите. Один – гений стиля, другой – гений видения; кто-то умеет выражать радость, кто-то печаль. Людям свойственно больше грустным делиться.

– Не стоит это качество возводить в ранг всеобщего, – заметила Жанна. Она только что вышла из полузабытья. – Людям важно, как преподнесен грустный материал. Надо, чтобы не в лоб.

– В лоб больнее – усмехнулась Инна. – По себе знаю.

– Раз ты спрашиваешь, значит, тебя Ритины книги трогают. Или ты споришь, не удосужившись вчитаться? Тогда вспомни Данте. Никто не упрекнет его в приверженности к страданиям и жестокости, хотя изображенные им события ада поражают ужасом, красотой и эстетикой. У него даже сама структура текста – аналог готического собора, устремленного ввысь. Там все просчитано с математической точностью. (Вот и Жанна проявила себя хотя бы на прошлом материале.) Его «Божественная комедия» – это беспощадная поэма о Боге и вере, о ненависти и возмездии. Автор учит отвращению к греху, утверждает, что злой должен страдать, виновный обязан пройти путь очищения, стать самим собой, но не злорадствовать.

– Умным людям всё это известно, а глупым – неинтересно, – фыркнула Инна.

– По мнению Данте, самый тяжкий грех – богоотступничество.

– А я поняла, что предательство. Данте нашел Иуду в последнем круге ада, – не согласилась с Жанной Аня. – Объясни, за что твой Бог наказывает и без того несчастных самоубийц? Разве они заслуживают ада? Им и на земле жилось невыносимо тяжело. В аду их истязали гарпии. Проклятые, они были обречены на вечные страдания!

– За то, что они попирали свободную волю, которой Он их наделил.

– Так они и выбрали…

– Они должны были сопротивляться искушению убить себя, раз Бог назначил им жить.

– Получается, за непослушание? А разве меньшие грехи похоть, гордыня, алчность?

– Ой, не знаю, – растерялась Жанна. – В смятенном состоянии духа Данте исследовал грехи человеческие во всех их проявлениях. Ужасающие подробности увиденного овладевали его умом и сердцем. Его волновала судьба человечества и своя собственная. «Чем больше грех, тем больше возмездие», – понимал он. Фурии мучили еретиков, чтобы те раскаялись. Они проходили очищение огнем за сомнения в христианских догмах. Гневливые в аду грызли и рвали друг друга. А любовники крутились в вечном вихре разрушительной силы как в центрифуге. Их любовь превращалась в пламя ада. Ужас!

– А прекрасная Беатриче, его муза, для Данте была символом благочестия и спасения, – подсказала Аня. А Вергилий…

Разговор между подругами тек естественно, гармонично, но невозможно было понять, в какое русло он направится в следующий момент.

– Данте искал корень мирового зла, его источник, в человеке, призывал перерасти в себе греховное, очиститься и жить без гнева и страха. Он встретил в обители величайшего зла сатану, князя тьмы Люцифера, изгнанного в ад за неподчинение Богу и пожирающего там самых подлых проклятых. В противовес божественному теплу он излучал жутчайший холод. Но более устрашающим в дьяволе было отсутствие интеллекта! Вот это меня поразило, – сказала Аня.

– Во многих культурах грешники горят в кострах возмездий, а Данте более изощренно нафантазировал! Мы любим острые ощущения, потому и читаем Данте, хотя не религиозны и сомневаемся в бытии после смерти. Можно подумать, что мы другого мнения о грехах. А сам-то автор тот еще был ходок, потому и не относил прелюбодеяние к числу особенно наказуемым грехам, – язвительно заметила Инна. – Но как он был божественно ироничен, когда топил в дерьме своих врагов!

– А Беатриче просила у Бога помощи в любви, – подсказала Жанна.

– А что еще может просить женщина? Остальное в ее власти. Все сумеет, все преодолеет, – серьезно отреагировала Аня.

– Рита тоже, как Данте словно бы с натуры пишет, а на самом деле фантазирует. И тоже с учетом своего жизненного опыта? – не удержалась от презрительной реплики Инна.

– Спорь со мной, но попусту не перебивай, – рассердилась Аня.

– Инна, тормози, – тихо попросила Лена. – Иногда мне проще решить самую трудную задачу или доказать сложнейшую теорему, чем понять ход твоих мыслей.

– Данте – как и коммунисты – хотел привести человечество к счастью, выступал за свободу и справедливость, размышлял, как должно быть устроено человеческое общежитие, ратовал за создание единой мировой духовной монархии, объединенной одной религией, – напомнила Аня. – Кстати, насчет религии. Если есть Бог, то Он один над всем Мирозданием – ведь все в мире подчинено единым законам, – почему же люди не понимают такой простой мысли? Бесятся, воюют за «своего» Бога. Каждая религия себя во главу ставит. История религий – история конфликтов, противоречий и подтасовки фактов.

– Представляю, какой хаос творился бы в мире, если бы каждый из Богов, придуманных людьми, стал дергать за свои «веревочки»! – рассмеялась Инна. – А мне импонирует, что Данте отказывал Папе в земной власти. Считал, что земной владыка должен быть независимым от церкви. Пусть монарх отвечает за свое, Папа – за своё. Мол, спасение души – религиозная доктрина. Он предложил такую схему: монарх, плюс Папа, плюс пророк – представитель народа. Данте себя пророком видел, считал себя избранным. Утверждал, что все эти три ипостаси друг друга не замещают. И чего это трио могло бы натворить?.. У меня дурные ассоциации…

– Не надо, – попросила Лена.

– Своей деликатностью ты лишаешь меня права на обиду и на возможность покритиковать. А это мой стимул к продолжению спора. Это… моя жизнь! – шутливо заметила Инна.

«До чего же мне надоела ее изощренная игривость», – рассердилась Жанна. Но тут же одернула себя: «Какие мы все с возрастом становимся нетерпимыми и занудливыми!»

«И что это они среди ночи запали на Данте? Этак они и за «Войну и мир» возьмутся. И тогда я погибну «смертью храбрых». «Спасайтесь, кто может!» – вздохнула Лена. Она сжала свое лицо в ладонях, стараясь разогнать любые мысли, атаковывающие ее усталую голову.