Реквием

Единственный их талант заключался в коварстве и хитрости, направленных на удовлетворение собственных гадких мелких амбиций, а для этого много ума не надо. Сплетничали изощренно, охотно, неутомимо, подолгу и помногу. Я всюду обнаруживала следы их предумышленного провоцирования. Клевета на молодого специалиста – дело ненаказуемое, на начальство – нельзя. Я была отменно осведомлена об их подлых ухищрениях. И ведь что интересно: чем любезнее особь, тем она хитрей и лживей. Либо от тебя ей чего-то надо, либо жди пакостей. Когда противник перед тобой, с ним просто воевать. А если он везде и вроде бы нигде… и все же есть…

Фантазеры-мистификаторы, черт их побери! Им бы только подсидеть, подставить, опорочить. Видно, чувствовали злорадство и облегчение от того, что «назначали виноватого» и могли на нем отыграться. Нравилось им? Они так развлекались? И всего-то каких-нибудь три-четыре человека, а вони от них на всю округу. Своей ядовитостью и злобностью кого хочешь могли перещеголять. У них правда сильного, а не умного. Закон Природы. Умело обделывали свои делишки. Все вокруг них и так, и сяк, но никак… Их поведение стало привычным для людей, как мандарины к Новому году. Не люблю ситуаций, на которые не могу повлиять.

– Инна, успокойся, пожалуйста. Не стоят они твоих нервов.

– Я спокойна. Конечно, ни в какие объяснения с ними не входила. Это же не борьба за внедрение современных научных идей! Грязью почем зря не обливала этих заправских сплетниц, не связывалась, не грызлась, с профкомовскими дамами не якшалась, прав не качала. Знала, что дело пахнет керосином. Это они, понимая свою безнаказанность, позволяли себе куражиться. Мне до них ой как далеко. И слава Богу. Я догадывалась, что многое ими делалось с ведома начальника, если даже не от его имени. Поэтому в своих действиях руководствовалась практической целесообразностью. Не кланялась, не просила, не одалживалась. Говорила сама себе: «Зачем мне эта вражда? Ха! Было бы с кем квитаться! Вы мне не указ. Видела я вас в гробу и в белых тапочках! Чем ниже человек душой, тем выше он задирает нос». Достойно себя вела, гордо. Часто бывала на грани, но говорила себе: остановись! Я не протестовала, просто высказывала свое мнение. Имела право. И к этому тоже надо было прийти.

– Самая лучшая драка, которая не состоялась, – заметила Лена.

– Говорила пренебрежительно, мол, не нуждаюсь. Хотела путевку? Конечно. Кто бы не хотел! Но смысла воевать не видела. Себе дороже. Прикидывалась олухом царя небесного. Денежек накоплю – и вперед «на юга»!

Лена устало зевнула, но остановить монолог подруги не решилась. Только подумала: «Все-таки Инесса чуть-чуть клоунесса. Ее жизнь – театр одной актрисы».

– А они, будучи при власти, все равно вредили мне, разносили обо мне грязную неприкрытую клевету, оговаривали, мол, авантюрного склада, беспринципная, циничная. Свое подлое мне пристегивали, вызывая во мне свирепую тоску безысходности. И все потому, что раздражала я их своей самостоятельностью и независимостью, тем, что плевала на них. Общение с ними много дало мне для понимания жизни. Да, не лучшие были времена, – зло простонала Инна. Ее распирало невероятное негодование, похожее на возмущение ребенка, впервые столкнувшегося с несправедливостью и злом. – Был у нас один мужик, который «давал им прикурить». Простой работяга. «Обклеился» справками по инвалидности, мол, сердце больное, позвоночник. Но ты бы видела, как он вприсядку на свадьбе сына отплясывал! Так вот он, наглец, каждый год по санаториям разъезжал. И даже будучи на пенсии. Дверь в кабинет директора ногой открывал. Боялись склочника. Откупались от него. Талант! Он старше меня лет на пять. Жена умерла от рака, так он опять жениться собирается. Петухом ходит, к невестам приглядывается, выбирает достойную, такую, чтобы припахать можно было.

– Ты о заводе или о НИИ? – спросила Лена. Она не хотела влиять на направление мыслей подруги и позволяла ей говорить о том, о чем она сама хотела, но до тех пределов, пока это не слишком ее раздражало.

– О заводе, конечно, – после секундного колебания ответила Инна. – Какие в НИИ путевки? Там только командировки на научные конференции были.

– «Гибкие» и слабые личности побеждали твердых и сильных? Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Пути Господни… – усмехнулась Лена.

– Как же мне иногда хотелось им накостылять! – перебила ее Инна.

– У-у-у, женщины – существа коварные, ненасытные, – пошутила Лена, чтобы расслабить подругу.

– Не стоили эти блатные моих нервов, тем более что за «вспышки» по головке не гладили. А знаешь, как сильно о таких стервах сказала современный липецкий поэт Влада Запенцовская? «Любить так скупо и так щедро ненавидеть!» «Упрямо ненавидят немеркнущий огонь чужого «я»! «Слепцами шли, вообразив, что видят… рассудка и безумия края». От нелюбви к ним моя чуть ли не самозабвенная неуживчивость, непримиримость по отношению к начальству и к тем, кто любит иронизировать и подсмеиваться над людьми, не разобравшись в причинах их неудач. А ведь бывают беды, от них не зависящие.

– Кое-кто из этих тобой нелюбимых мог бы попасть по числу пакостей в Книгу рекордов Гиннеса, что, на мой взгляд, многое доказывает, – подтвердила Лена.

Неприятные воспоминания Инны повлекли за собой печальные мысли: «Вот и сгорела. Рано ухожу. Но судьба отвела мне не так уж мало. Ее не ослушаешься. Чего уж перед собой комедию ломать? Смерть – это точка, в которую стягиваются все нити жизни людей. Она в конце концов уравняет всех: и хороших, и плохих, и тех, кто с серединки на половинку. А ведь это тоже как-то несправедливо». И она промолчала, не ответила подруге. Но взглядом открыто, без оговорок признала ее правоту.

Опять Инна завод вспомнила:

– Не давали в цехе взлететь с той скоростью, которую я успела набрать. Крылья на взлете подрезали, потому что их интересы простирались не дальше своего носа. Учили не высовываться. Невостребованность создавала комплексы. Идеи кидала, а они мимо, мимо. Нет чтобы вникнуть, ухватить, внедрить. Нет чтобы раскрепостить, раскрыть таланты… А мне, ты же знаешь, делать что-то не соответствующее моему характеру – это как совершать над собой насилие. Однокурсник Кешка писал, что у них в Воронеже все иначе обстоит. Ничего мне на старом заводе не светило.

Недовольных было много. Казалось бы, только свистни – слетятся. Но они – и прошлые, и нынешние выпускники – боялись возникать, ссориться с руководством, а я рвалась в бой, бузила, невзирая на авторитеты, за что огребала массу неприятностей от малограмотных стариков и блатных выскочек, у которых дальше пустых разговоров дело не продвигалось. Я, по большому счету, считала, что всякий, кто боится принять на работу специалиста более высокого класса, ничего не стоит в деле, которым занимается, и должен уйти.

Я боролась с серостью, заурядностью, с полным отсутствием профессионализма, воевала с теми, кто всеми способами избегал ответственности, с теми, у которых экономика застряла на пещерном уровне. Они же своей некомпетентностью приводили цех на грань краха. Что заставляло их так себя вести? Лень, страх перед новым в науке и технике? Я не могла этого так оставить. Тогда, сразу после студенческой скамьи, я, так скажем, не знала, что можно, что нельзя. Я не вникала в интриги, в политику взаимоотношений мелких начальников с руководством завода, города. Я просто чувствовала, что изначально в них есть какая-то неправда.

– О мой храбрый неблагоразумный рыцарь без страха и упрека! Ты, обремененная нешуточными амбициями ни много ни мало – великий правдолюб! – не благодушествовала, а взялась (уже тогда!) наводить порядок в стране. Вгрызалась в самые ее основы. Тропила (протаптывала) дорогу в будущее. Совесть сказала: свети! И ты засияла! Понимаю. Наверное, могла бы вместе с Капицей и Лихачевым не подписать письма против Сахарова. Была бы в их числе?

– Не тот уровень. Они были вхожи… А я сидела бы где-нибудь в психушке. В здравом уме при моем-то хилом положении на такое не решаются, – созналась Инна.

– Лихачев не заходил за границу возможного. Не дразнил гусей. Не считал зазорным промолчать, когда ничем не мог помочь. Не боролся с властью, но умел жить так, будто ее нет, да еще умудрялся делать людям много полезного. Голова!

– И я, не проникаясь религиозным понятием «искупительная жертва», проявляла себя в допустимых пределах. И кое в чем преуспела. Хотя бы в борьбе за выполнение правил техники безопасности.

– И это уже полдела. А если еще вкупе с социальным пакетом для пенсионеров, так это уже много.

– Не готовы они были работать со специалистами с высоким уровнем современных знаний. Планом прикрывались. По большому счету, обидно было. Психологически трудно, когда ты по знаниям выше начальников. Они делали промашки, а я отдувайся? В ход у них шли средства не самые благородные. И кто только их надоумил и обучил этому? Лили на меня потоки грязи, цеплялись из-за мелочей. Орали, мол, зарвалась. Сплетни, кривотолки разносили. И это мужчины! Ну, да мне к ним не привыкать. Для меня главной была моя собственная незамутненная совесть. Личные отношения и характеры людей для меня не были первостепенными. Их можно потерпеть, если человек нормально трудится. Только гнусные людишки по большей части и в работе не блистали, – заметила Инна и вдруг рассмеялась:

– Не слишком ли я много желчи выливаю на этих стервецов? Они не стоят моего здоровья! Только обидно, когда «великие идеи» в дурной среде вырождаются в лепет.

«Иронизирует над собой. За что и люблю», – подумала Лена. А вслух сказала задумчиво:

– Ниспровергаешь авторитеты? За неуважение к руководителям иногда приходится платить слишком большую цену. Жить так, чтобы ни от кого не зависеть, не получается. Начальники кажутся плохими, пока не появляются еще худшие. Выбирать их нам не приходится. Только и они тоже зависимы от тех, кто выше. Рассуди сама: звонки, просьбы, приказы… С системой трудно бороться, но надо.

Но Инна не отреагировала на замечание. Не стала вникать, где Лена шутит а где всерьез говорит.

– Боялись они твоих командирских замашек, Инесса! Тебе ли с твоим оптимизмом ныть и канючить! Сравнения они с тобой не выдерживали. Не было тебе там равных. Положение избранной неминуемо привлекало «всеобщую» неприязнь «некоторых». Тем более что ты постоянно шерстила нерадивых даже среди блатных, способных увиливать от любой предложенной им работы. Есть такая редкая категория неисправимых людей. Они без проволочек поднимали хай, начинались интриги, разборки и тебе же твоя положительная особенность выходила боком. Знакомая картина. Тебе оставалось мысленно бичевать себя за проявленную активность. К серости все ровно относятся, но если ты что-то из себя представляешь, сразу появляются «поклонники» и завистники. Иначе не бывает. Это жизнь. И как ни поступи, всегда найдутся коллеги, которые в любом случае осудят. Какая уж там непогрешимость… Как правило, обвиняют те, кто сами далеко не идеальны, – согласилась с подругой Лена.

– Я не боялась быть собой и не хотела, чтобы обо мне говорили: «Она похожа на того-то…» Я – единственная и неповторимая! Но мне всегда хватало ума всерьез не относиться к похвалам.

«Да ну?» – подумала Лена и удержалась от комментария.

– Хоть я жила рискованно, остро и конфликтно, в знаменосцы не рвалась, а мне на пятки наступали, тормозили. Видели во мне конкурентку, боялись, что мне по заслугам достанется то, на что они претендовали. Умудрялись недостойно использовать мне же во вред мои заслуги. И тогда они переставали быть моим счастьем.

– Не шла у них на поводу, но твой мягкий светлый юмор обугливался до иронии и сарказма.

«Похоже, моя болтовня не вызывает у Лены протеста. Она сочувствует мне», – обрадовалась Инна.

– Это надо же было так уметь губить людей!

– Дураки и сволочи были во все времена, – спокойно заметила Лена. – Мой первый шеф тоже пытался меня эксплуатировать, давая писать одну статью на двоих. Зная мою ответственность, понимал, что я не смогу допустить, чтобы статья вовремя не вышла, и поэтому напишу не только свою часть, но и ту, другую, за блатного.

– И что толку было с ними препираться? Как уличишь, если на руках недостаточная доказательная база? Гадили тишком, из-за угла: одних настраивали против других. Обычный прием. Открыто чинить препятствия не решались. Ох уж эти мне закулисные игрища, прихоть злой подлой кучки разрушать судьбы порядочных людей! А слова к делу не пришьешь. Я имела неосторожность, как ребенок, бросать им в лицо правду-матку. Но только иногда, когда очень заслуживали. Не за себя билась, по мере сил помочь безгласному коллективу хотела уже хотя бы тем, что открыто высвечивала проблемы. Нет, я, конечно понимала, что это наивно, безрассудно, бесперспективно. Но то были «знаковые» события! И было в них нечто!

К сожалению, во всех «войнах» за правое дело, как правило, побеждали подонки. Решающее слово редко было за мной. Таков сложный и печальный рисунок моей судьбы, – с трагической усмешкой заключила Инна. – А рядом со мной было много бросающихся на амбразуру только при твердой уверенности, что там нет пулемета. Есть что вспомнить и есть что забыть. Да ну их… на все буквы алфавита.

А потом, когда ушла в тень, началась обычная заоконная жизнь, и надо было искать лазейки, как-то из этой ситуации выходить, чтобы не пробавляться от пенсии до пенсии… И вдруг добавила развязно, весело, с вызовом:

– О своей поразительной скромности я могу говорить часами! И о ярком уме тоже.

Лена оценила юмор подруги, улыбнулась, но ответила то ли подчеркнуто-деловым, то ли привычным начальственным тоном. И, похоже, не заметила этого.

– Так жизнь устроена: победа одних всегда оборачивается безусловным поражением других. Отсюда, сама понимаешь…

– Высшая сила наделила тебя даром осуществлять свои мечты. Похвались своими очередными победами, – попросила Инна.

Лена повела затекшими плечами:

– Если только над собой.

– Иметь такой диапазон достоинств и возможностей и остаться скромнягой, не афишировать свои успехи? Я негодую!

Губы Лены едва раздвинулись в насмешливой улыбке:

– Не быть в восторге от себя с детства приучена.

– А для меня настроение – вещь непрограммируемая. Я – спичка.

Печаль была естественным состоянием твоего детства. В ней было и утешение, и невозможность не прислушаться к себе, не задуматься. Но ни хитрости, ни лукавства в тебе не сформировалось. Если надо, ты – непобедимая крепость. Если надо – торпеда или напротив – стабилизатор.

– Это готовая, «скудная» эпитафия? – усмехнулась Лена. – Провела блиц-опрос или сама сочинила?

– Меня до перестройки в институте Антона к медали представляли. Все бумаги собрали, а отослать не успели.

– Надо было скручивать пальцы на удачу, – пошутила Лена.

А знаешь, как Герка о тебе сказал? «Ей трудно найти мужчину по себе».

– А я думала, он в стихах… – пошутила Лена. – Вы с ним и меня обсуждали?

– Но не осуждали. Ты идеальный друг и собеседник.

– Потому что больше молчу? Импровизируешь на ходу? Но ты права. Нас, всю жизнь надеющихся только на себя, трудно сломать.

– У тебя чарующая улыбка, как у моего любимого певца Олега Погудина, соединяющая в себе недосягаемость и доступность! По ней многие сходят с ума, а ты ее прячешь.

– А это ты к чему? – недовольно остановила Лена подругу.

– А дар предвидения? Ты безошибочно разгадываешь мысли начальников. Он корнями уходит в прошлое твоих предков.

– Серьезно? Ты о передаче на генном уровне не только наследственных черт, но и информации или о подключении некоторых людей «к коллективной мировой памяти» по Юнгу? – отшутилась Лена. – Не дар это, жизненный опыт. Просто я никогда не беру на себя обязательств, которых не способна выполнить.

– Я о переходе сущности души из одного тела в другое. А вот я получала удовольствие от тщетности игр конкурентов и от того, что всё это они разыгрывали ради того, чтобы победить, сломить меня. Я любила осваивать необжитые пространства и ни с кем, кроме тебя не считаться. О, это очарование неизвестности! – в тон подруге, но несколько резче ответила Инна и упрямо продолжила:

– Собственно, независимость – одно из главных слагаемых в твоей разносторонней, «разномастной» индивидуальности. Ты сама по себе. Ты, как лотос, который закрывается от человека с плохим биополем. За «разномастную» не обиделась?

– Не так чтобы очень, – усмехнулась Лена и объяснила:

– Полностью открыться, – значит дать оружие врагу или конкуренту. Чем шире раскрываешь объятья, тем больше вероятность быть распятой. Потому-то тщательно взвешиваю каждое слово. Между людьми редко бывает полное понимание. И открытость подчас способствует использованию человека далеко не в «мирных» целях. Я рано поняла, что мир во многом несправедлив и что я должна держаться талантливых людей с неравнодушными сердцами или просто хороших, добрых. И если не находила таковых, то сознательно скрывалась от реальности в область собственных фантазий. В детстве они меня спасали. Не вступала в споры и перепалки со своей совестью. Это нормально для интроверта. Я мало с кем могла сосуществовать рядом, поэтому никогда не стремилась к широкому кругу друзей.

– Генетическая предрасположенность?

– Скорее, приобретенная.

– Уединение – выбор человека, а одиночество – его проклятье! Любой человек имеет право хоть иногда позволять себе быть слабым. И хорошо, если рядом есть кто-то, кто его поймет и поможет, когда это так необходимо.

– Ты права. Иногда хочется забыть все эти «китайские церемонии», послать всех куда подальше! Побыть свободной, независимой, естественной, даже смешной. Я никогда не отказывалась от ответственности, но как порой хотелось, чтобы рядом оказался человек, способный не только расслабить, отвлечь, но и переложить часть моих забот на свои крепкие надежные плечи. Но… – Лена широко и безнадежно развела руками.

– Ты привержена Декарту? «Принятие решений должно быть максимально освобожденным от чувств».

– Нет, я сторонница современной теории о том, что именно чувства – основа принятия решений. Помнишь, писали о человеке, в результате травмы потерявшем способность чувствовать? Он не мог выбирать. Но куда же без логики? – Лена прикрыла тяжелые веки.

– Когда ты злишься, то внешне становишься еще более спокойной. Не позволяешь себе взрываться. И тем учишь всех быть терпимыми. Для тебя характерна не только внешняя дисциплина, но и дисциплина внутреннего содержания. Это высший класс. И у сотрудников возникал не страх наказания, а боязнь перед тобой опозориться.

– Я не стала спокойнее. Последнее время у меня просто не хватает сил на эмоции.

«Когда Лена уверена, что ее никто не видит, в лице ее тишина, благость, мудрость и некоторая суровость, впечатанная в глаза трудностями жизни», – подумала Инна. И усмехнулась:

– А меня всегда легко было вывести из себя. Потому и не стремилась руководить. Иначе бы быстро сдулась.

– Роль начальника для меня самая сложная. Тяжело дается. Я же по характеру надежный исполнитель. За себя легко отвечать. Мужчины из руководящего состава поначалу разговаривали со мной сурово, категорично, требовательно или нагло, не признавали себе равной. И среди подчиненных такие экземпляры попадались! Врагу не пожелаю. С полной несовместимостью. Отсюда моё, как ты говоришь, редкое отсутствие амбиций. Моя внешняя высокомерность от закрытости, зажатости и застенчивости.

– Это не помешало тебе создать одно из лучших отделений института. Тебе труднее выдерживать баланс между умом и эмоциями или уметь маневрировать?

– Сделай такую любезность, не порть меня похвалами. Сложно бывает понять, почему иногда дает сбой хорошо продуманная ситуация, да еще пытаться вырулить, не поднимая переполоха, – улыбнулась Лена. – У меня тоже бывали осечки.

– Браво твоей самокритичности!

«Ни с кем, кроме меня, Лена не бывает сама собой», – подумала Инна. (Приятное заблуждение.)

– Одна из таких несовместимых как-то сказала о тебе: «Раз Елена не умеет строить козней, значит, не умная». Я ей быстро язык прищемила.

– За подругу хоть к дьяволу в пасть? – благодарно улыбнулась Лена.

– Так эта дура чумовой бабой меня обозвала. Я всегда горела решимостью доказывать, а того не понимала, что у тебя хватало мудрости не идти на скандал, не обрушивать бесполезную критику на головы неудачников, ни с кем не расставаться как с врагом. Неугодных людей ты рассматривала как досадные, но вполне преодолимые помехи. На всех у тебя доставало снисходительности, понимания, даже на тех, кто выкидывал этакое. Я не помню у тебя приступов начальственной гневливости или нервных несправедливых решений. Может, поэтому слухи о тебе не приживались в народе и не касались твоего царственного венца?

– Инна, хватит. – нахмурилась Лена. – Ты о сплетнях? Я старалась не обращать внимания на такие мелочи, чтобы не разрушить в себе главного, чем заполнена моя душа, моя жизнь.

– У меня был счет к отдельным личностям, у тебя – ко всему миру, – пошутила Инна.

– Хотелось бы услышать характеристику, максимально приближенную к реальности. Напрашиваешься на комплемент? Информационные войны – вот что теперь уже данность, а ты из-за каких-то там сплетен переживаешь. Они дело десятое. Сплетни бесполезной грязью растекаются по поверхности жизни и едва ли стоят наших волнений, – усмехнулась Лена.

– Но это теперь, а раньше? Забыла, сколько крови они нам попортили? Стоило задержаться на пару минут у стен института с женатым мужчиной – и репутация погибла!

А меня бесили люди, которые знали и понимали меньше, но пытались учить, – снизошла до критики собственного характера Инна. – Говорить умели, но за ними ничего не стояло. Их речи – словоблудие, сотрясание пустоты! Слова должны чем-то наполняться! Унизительно было подчиняться тупоголовым.

– Ты знала, на что шла, когда воевала. У каждого свои предпочтения, – отшутилась Лена на серьезное заявление подруги. – Ты с перехлестом одних ругаешь, других нахваливаешь. Я признаю каноны, но стараюсь делать по-своему: как вижу, как чувствую. Только по-тихому, не дразня гусей. Ссориться недальновидно. Для меня громогласно возникать, – все равно что осквернять чужую религию, – мягко пояснила Лена. – И всё это у меня от неуверенности.

«Ни один комплимент ей не кажется мне ошеломительным преувеличением», – ласково подумала о подруге Инна.

– Лукавишь? Это очередной милый, симпатичный ход? Это часть игры?

– Я на самом деле очень неуверенный человек. Из-за этого мне с самой собой трудно. Знаешь, Инна, конечно, были у нас и неудачи, и разочарования в людях, но в целом мы прожили хорошую жизнь!

Лена подвела черту.

Но Инна не согласилась с ее решением и продолжила:

– Ты всегда действовала наверняка. Даже в преферансе. Помнишь, в общежитии? «Бдительность на страже!» Ребята шутили о тебе: «Лучше перебдеть, чем недобдеть?» А ты им: «Знаю, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Только я его не люблю».

– Авантюрные поступки не в моем характере. Наверное, это недостаток. Детдомовское детство научило меня осторожности. Но жизнь так устроена, что если даже человек не ищет приключений, они сами его находят. Так что поводов для проявления смелости и у меня было предостаточно.

– У тебя жизнелюбивый характер и властно-мужские задатки.

– Поневоле приобретенные. «Если красотой не блещешь, прояви себя в другом, но обязательно прояви», – полушутя о себе говорила наша любимая математичка.

– Хватит прибедняться. Чувствовать себя некрасивой глупо.

– А слабой – преступно, – отрезала Лена. Она начинала раздражаться.

– По установившейся с первых дней работы привычке ты всегда подтянутая, эффектная, выдержанная, внешне не подверженная общественному мнению, в строгом костюме безукоризненного исполнения. «Кидай в меня камни, кидай в меня грязь – я река».

– «Большая река течет тихо».

– Потрясающая буддийская фраза. Она и о тебе, Лена.

– И мое внешнее не повлияло на внутреннее? – шутливо остановила подругу Лена. – Не пора ли нимб воздеть над моей безгрешной головой?

Только Инна не слышит Лену. Она завелась.

– Топор, швейная игла и перо с детства были равными в твоих руках. Ты была всегда уверена там, где всё зависело только от тебя, и полностью доверяла только коллективу, который сама создала. Тщательно подбирала кадры. Сама всё умела делать, и никто из подчиненных не мог тебя обмануть. Лодырей и хамов в черном теле держала или осторожно изгоняла.

«…Неутолима жажда собиранья Души и Духа вечного познанья, – того, чем человек в себе един». И это тоже о тебе. Ни перед кем ты не заискивала. Это я в тебе особенно уважала.

– Чего не было, того не было.

Продолжать список достоинств? – весело спросила Инна.

– Стало быть, я уже… в бронзе? Но сколько наделала ошибок, прежде чем стать такой правильной, сколько слез пролила до спазмов в горле!