Реквием

– Зря ты ничего не хотела менять. Может, новая любовь возродила бы тебя.

– Для этого надо было, как минимум, полюбить. Не нашла того, чьей любовью могла бы расцвести хотя бы поздним цветом. А вянуть рядом с кем попало, с недостойным… Помнишь наше любимое выражение: «Тебе не понять, ты не любила». И другое: «Это было давно и неправда».

Подруги непринужденно рассмеялись.

Лена уже через минуту вспоминала удивительно трогательную встречу, которая пришлась на одно прекрасное предпраздничное утро. Она решила сюрпризом приехать к Инне в гости. Шла по городу и вдруг увидела: ее подруга бежит в странной позе, пригнувшись, на полусогнутых ногах. Оказывается, навстречу ей, раскинув руки, мчался крестник, семилетний внучок ее старшей сестры. Он ей приходился внучатым племянником. Инна подхватила мальчонку, стала его тискать, говорить ласковые слова. Столько любви было в каждом ее слове, в каждом движении! Потом они вместе радостные и довольные друг другом шли по аллее вдоль института, и видно было, что на тот момент никто им больше не был нужен.

Ей тогда подумалось: «Инна стремится быть ему больше матерью, чем сама мать? Мальчик очень похож на Инну. Наверное, она представляет его своим сыном или, по крайней мере, родным и самым любимым внуком. Из духа противоречия говорит, что здесь, на земле, все бренно, жалко, горько. Рисуется. И ведь как жадно любит! Нашла свою утерянную стезю. Вот где смягчается и гасится пожар ее души! И вся бытовая наносная короста с нее вмиг слетает, когда причаливает к добру и любви. Вот где она на вечную верность присягает, вот кому она горстями раздает счастье, радость и милосердие. Пусть рухнет мир роскоши, оголтелой славы и останется любовь! И хоть этот мир полон страданий, он выживет, если есть доброта и любовь. И это еще одна глава, может быть, даже самая главная в жизни Инны. Племяши – вот кто питает ее энергией, кто порождает неисчерпаемую жажду жизни. Наверное, все мы изначально заточены на добро и любовь. Только в некоторых людях они почему-то безвозвратно пропадают».

Лена вдруг поняла, о завещании Инна намеревается с ней поговорить. На ее квартиру много охотников находится. А она ее любимому внучатому племяннику, наверное, захочет оставить, но заранее не желает родню баламутить. Перед фактом поставит. А меня душеприказчиком попросит быть.

Еще один эпизод, связанный с ребенком, сохранился в памяти Лены. Инна рассказывала, как её племянница первый раз попробовала конфету. Малышке тогда было чуть больше года. Сладкое ей запрещалось, и конфетами она играла как обыкновенными игрушками. Сестра побежала в магазин, а Инна посадила Юлечку на стол и принялась на нем раскладывать узоры из карамели. Девочка крутила в ручках одну конфету до тех пор, пока она не выпала из фантика. Заинтересовавшись новой формой игрушки, малышка принялась старательно ее изучать: потрогала, понюхала, лизнула. Вдруг ее личико приняло удивленное, затем восхищенное выражение. У нее дух захватило!

Она с хитреньким выражением на личике оглянулась по сторонам, будто понимала, что делает что-то запретное, и мгновенно сунула конфету за щеку. Убедившись, что никто у нее не отнимает лакомство, она принялась его торопливо разгрызать, буквально захлебываясь от восторга. Глазки ее горели, слюнки текли по подбородку, но она подбирала их ладошками, облизывала каждый пальчик. Инна тем временем незаметно выбрала из кучи игрушек все конфеты и спрятала в карман.

Покончив с первой конфетой, девчушка кинулась искать следующую, и, не найдя, принялась энергично обследовать весь стол. Даже обшарила кромку и нижнюю сторону досок стола там, где доставали ее маленькие ручки. Теперь на личике выражалось крайнее разочарование неудачными поисками. Она была в полной растерянности. «Как же так, было много этого красивого вкусного чуда! Куда оно подевалось?» – говорила ее упрямая чумазая мордашка.

Немного подумав, Юлечка догадалась выпрашивать конфеты у Инны, делая красноречивые жесты ладошками, мол, дай, дай. Инна только руками разводила: «Нет у меня». Еле-еле ей удалось успокоить племянницу от потрясения. Инна рассказывала этот эпизод с таким искренним восторгом! Она была в эти минуты такой счастливой!

Нет ничего лучше и сильнее материнства, пусть даже если это чувство к чужому ребенку. А открыто не сознавалась. Такая уж Инна есть, и не переделать ее. Да и к чему?

Лене захотелось погладить подругу по волосам, как маленькую. Она сделала движение в ее сторону и не донесла руки. Та заметила сочувствие к себе, и в голосе ее почувствовалась слабость. Она жалела себя. И, конечно же, ей этого было мало. Лена потерлась щекой о плечо подруги. И Инне показалось, что той тоже хочется поплакаться, чтобы ее пожалели.

15

Инне вспомнился восьмой класс.

– Учу уроки. Незаметно для меня книги, стол и вся комната пропадают. Я сама становлюсь бестелесной, превращаюсь во что-то призрачно-воздушное, эфирное, эфемерное, но такое прекрасное! Я – сплошное очарование, дуновение теплого ветра, мечта! И вдруг вновь передо мной будильник, а на нем уже пять часов вечера! Два часа пролетели как миг, как сон, как редкая радость. Я спохватываюсь, беру себя в руки и начинаю читать учебник. Стараюсь вникнуть, и опять незаметно для себя улетаю в мир грез и фантазий. За письменными уроками такого не случается.

Мне стыдно и радостно от ощущения странного незнакомого чувства счастья, не имеющего причины. Радость заполняет меня всю без остатка. Мне удивительно хорошо, почти как тогда, когда я заболела и чуть не умерла. Но, к счастью, не отправилась в бесконечное путешествие. То было дивное состояние легкости и вселенской благодати!

«Такая мечтательность бывает только у девчонок? А вдруг и у мальчишек? Фу, они такие… Но не все. Я улыбаюсь. Какая же я беспросветная глупышка. Но как это приятно! И ведь спроси меня, о чем я только что думала, о чем мечтала – не вспомню. Наваждение какое-то», – сержусь я на себя. И опять улыбаюсь.

«Это счастье? Предчувствие счастья? Это глупость? Радость не может быть глупостью. Это у меня от книжек? Не весна ведь. И все-таки глупо бездарно тратить время», – осаживаю я себя и снова незаметно уплываю в благодать.

«Мне просто хочется счастья», – думаю я очнувшись. И, выскочив из-за стола, мчусь на улицу к друзьям, чтобы отвлечься и хотя бы через час-другой снова взяться за уроки.

И что же такое было со мной тогда, в пятнадцать лет? Ведь не была влюблена и вообще не думала об этом. Подсознание само готовило меня к чему-то прекрасному, само подталкивало проснуться для любви или влюбленности?

…И вот в какой-то момент я, как во сне, сквозь туманную пелену сознания разглядела размытую фигуру своего будущего избранника… Тогда главные жизненные утраты еще не коснулись меня. Это у Лены они начались с момента рождения. Она с детства не любила красивых мужчин. Они сомнение в ней вызывали. Мол, красив – и этого ему кажется достаточно.

…Мне шестнадцать. Я чувствую, что способна на единственную, бесконечную любовь: нежную, верную и прекрасную! Но не верится, что повезет найти ее в ком-то другом. И от этого грустно. Я не вижу среди своих знакомых такого, о ком мечтаю. Если только такой, как Петр Андреевич, учитель математики. Они с женой понимают и обожают друг друга, но на людях никогда не выражают своих чувств.

Сначала я считала его пентюхом. И вдруг нечаянно подглядела… и порадовалась за них. Этакий увалень и такая нежность во взгляде, и такое трепетное прикосновение к женщине, с которой прожил пятнадцать лет и имеет троих детей! И выразилась она в одном еле заметном движении его руки. И его жена – на уроках строгая – в это момент выглядела юной, искренней и такой счастливой!

Как она в этом медведе разглядела прекрасную душу? Я ей завидую и говорю себе: «А ну, как если бы ей не повезло?» Но ведь повезло же. Возможно, она смолоду уже хитромудрая была. Тоже очень важный момент. Как-то она на перемене мне сказала: «Ты слишком хороша, чтобы это могло принести тебе счастье. Будь строже». Прозвучало как предостережение. А я не вняла.

К лирическим воспоминаниям Инны стали примешиваться грустные:

– Почему же, имея такой прекрасный пример, я влюбилась в этого обаятельного похотливого проходимца, сломавшего мне жизнь? Прислушайся я тогда к словам учительницы и матери, все сложилось бы по-другому. Ха! «Принц моей души»! Только не понимал он, что душа моя созвучна игре «на струнах дождя». Я летала на крыльях любви. Но то была не любовь, а влюбленность, потребность в любви. Купилась на комплименты.

Мне хотелось разделить свою радость любви с тем единственным, который мог ее воспринять и поделиться своей, такой же прекрасной и бесконечной. Я верила, что это соединит наши души навечно, пока бьются сердца. Но в мое юное жизненное пространство вторглось жестокое мужское безрассудство и эгоизм. И робкие слова любви угасли. Помечтала и будет. Теперь от всего этого набора слов меня воротит не дай бог как. Не с тем разделила свою любовь, не тому подарила свою чистоту и юность.

Почему, влюбившись, стала неуправляемой? По глупости, по неопытности и доверчивости. Привлекало в нем потаенное, зашифрованное, особенное. В шестнадцать лет эмоции сильнее разума. Мозги не успевают умнеть при быстро развивающейся физиологии подростка. Что же я в нем любила, от чего таяло мое сердце? Внешний лоск, красивые слова и только-то? А чем я была схожа с его идеалом, чем притягивала? Своей невинностью, искренностью, мягкостью. Да имелись ли у него идеалы? Бог ты мой! А тогда отговаривать меня было бесполезно.

Инна сосредоточилась на поиске мысли, которая ускользнула от нее.

– Какая странная и жестокая прихоть судьбы свела нас вместе? Я не подогреваю в себе обиду и вины своей не приуменьшаю. Не в моих правилах заниматься самоотпущением грехов. Привыкла давать себе беспристрастную оценку. После Вадима я стала жестче, уверенней, злее. И во взаимоотношениях с мужчинами хотела одного – ясности.

Раз ошиблась, оступилась и на всю жизнь получила клеймо бездетности. С чем осталась? «С досадой тайною обманутых надежд». Мать от меня отвернулась. А может, я от нее. Не было у нас общих облегчающих горестно-сладостных слез всепрощения. И выла я, будто одинокая раненая волчица. Нет, жалкий волчонок. Болели мозги, отравленные подлой ложью. Надрывалось опустошенное сердце, опаленное молнией предательства. И падала я на постель от всё сминающей усталости души и тела, и рыдала, рыдала… Стала еще более неуравновешенной, склонной к эксцессам. Ждала своей гибели. И в ней-то ни на минуту не сомневалась. И если бы не ты, Лена…

– Видно, некоторых Бог наказывает незамедлительно, а для других растягивает это «удовольствие» на годы, – заметила Лена.

– «Бог, не суди! – Ты не был Женщиной на земле!»

Инна бросила в Лену строчкой из Цветаевой и судорожно вздохнула:

– Моя бабушка толковала об очищении души через страдание. А в чем мне надо было каяться? В том, что полюбила? В том, что была юной, искренней, открытой, честной? Бабушка говорила: «Не пускай обиду в сердце». А как это сделать? Много еще было ошибок, обид. Не хотела мириться с тем, что невезучая. Всё искала свое счастье, пыталась использовать любой шанс, а потом зализывала раны и дальше жила.

И в зрелом возрасте предстояло многое испытать. Не раз заглядывала смерти в глаза. И теперь вот опять. За что мне такое? Одна ошибка повлекла за собой целую цепочку других? Не на тех людей истратила свою жизнь? Такое вот у меня невероятное, кружевное, точнее сказать, запутанное переплетение событий жизни. И ведь не так уж много я грешила. Чужие семьи не разбивала, в любовницах у женатых мужчин не ходила. Не хотела жить на обочине чужого семейного несчастья, как «сбока припека». За что судьба меня преследует? Здания моих браков разваливались и расползались, словно строились из песка без примеси извести и цемента. Ни с одним из мужчин я не чувствовала себя защищенной. Моя ли самостоятельность тому виной или их безответственность? Они видели во мне сильную женщину, а я сама хотела поддержки и участия. Да и потом…

– Что потом?

Инна не ответила и надолго замолчала. Лена почувствовала, что вторглась в ее прошлое и выпустила из глубины души на волю какие-то воспоминания, о которых еще не знала.

Инна вспомнила:

– Алла как-то прекрасно сказала о своей семье: «Где в моем характере шипы, там у Саши выемки. Как воспел поэт: «Так сопредельны Небо и Земля!» Поэтому у нас хорошая сцепка. Я для себя давно уяснила, что главное для женщины не физическое наслаждение, а чтобы душа мужчины коснулась твоей души, и та отозвалась радостью. Вот оглянется он на меня, уходя на работу, улыбнется – и мне больше ничего не надо. Нам не скучно друг с другом даже когда мы не беседуем. Наше молчание лишено всякой неловкости. Оно не бывает вызывающим, обвиняющим или протестующим, какое случается в семьях, где часто ссорятся».

Всё у Аллы как по писаному. У ее Александра есть невероятный талант чувствовать близкого человека и, не задумываясь, вмиг менять свои планы ради того, чтобы сделать ему приятное, радостное. Как-то раз он поделился со мной: «Высшей добродетелью Аллы я считаю ее способность испытывать такую же радость от нашей совместной жизни, какую испытываю я сам». Жена для него – богиня! Отсюда идеальные взаимоотношения в семье и непередаваемая атмосфера гармонии. Чудесное в их жизни укоренено и слито с обыденным. Они удачно совпали. Мне бы такого мужа. Хотя я не так добродетельна, как Алла. Вот и оставалось только слушать музыку их любви.

У них особое восприятие друг друга. Их объединяла удивительная нежность и трепетное уважение. Простота и легкость в общении и обыденность жизни не делали их отношения привычными. Напротив. Как это у них получалось? Когда вырастили дочь, они заслужили право на настоящее. Будущее для них перестало существовать. Они хоть не полностью, но уже могли посвятить свои жизни друг другу. Весь их радостный мир заключался в них самих, в их интересах. Жаль, что мало этих совместных, благодатных лет им досталось. Рано оставил Александр Аллу на этой не очень уютной земле. И дочка их пока не пристроена.

– И почему мы утрачиваем любовь?

Вопрос Инны был риторический.

Инна пересказала Лене свой недавний диалог по телефону с Галей.

– Алла жила хоть сколько-нибудь со свекровью?

– Нет.

– Не сомневалась. И Кира тоже?

– Соображаешь.

– А то!

– Отсюда все последствия.

Нам с Галей было грустно, но мы расхохотались.

– Чему улыбаешься? Что-то радостное вспомнила?

– Бродили мы с Андреем в парке. Вдруг слепой дождь хлынул. К беседке побежали. Там уже было полно промокших веселых молодых людей. Все парами и все счастливые. Представляешь, какая огромная концентрация счастья на единицу площади!

– Наверное, у каждой из нас была своя счастливая беседка, – грустно усмехнулась Инна. – Удивляет меня цепочка имен в твоей семье: Андрей, Антоша, Андрюша, Андрейка.

Лена на это замечание только улыбнулась.

– Знаешь, как я жалела, как казнилась тем, что была с Вадимом, когда впервые встретила того единственного, равного себе по духу, по сердцу. Как бы я хотела преподнести ему себя чистую, безгрешную, без отягчающего прошлого! Но первая глупая влюбленность лишила меня этого. Я не посмела бы смотреть любимому в глаза, зная о своем пороке.

«О этот загадочный, инфернальный, демонический Антон! Живой, стремительный, привлекательный, остроумный. Совсем как мой Андрей. И глазами, и фигурой походил», – грустно улыбнулась Лена.

– Потому-то на работе я внушала глупым девчонкам: «Не торопитесь к взрослым отношениям, первые ваши влюбленности – это детские уроки познавания себя и мужчин. Не спешите, не отрезайте себе путь к высокой, настоящей обоюдной любви».

– А я думала, ты учишь их простейшими приемами защищаться от мужчин. «Удар в ухо, ребром ладони в горло, кулаком в печень, коленом в пах», – пошутила Лена. А Инна обиделась:

– И чего это я ни с того ни с сего коснулась этого старого, так и не прорвавшегося нарыва? Зачем сыплю соль на незаживающую рану? Казалось бы, уже отболело, – через силу произнесла она и как-то тяжело передернула плечами, точно через «не могу» или «не хочу».

И будто из небытия вспыхнули в ее глазах злые гордые слезы оскорбленной, униженной юности. Все тело ее содрогнулось прошлой горькой памятью. Она часто и прерывисто задышала.

«Бог ты мой, сколько ярости и сколько муки в одном единственном движении»! – изумилась Лена.

Она прижала к себе подругу, словно пытаясь ее защитить, не позволить сорваться и умчаться в бездну. Потом коснулась губами ее волос и тихо шепнула: «Великомученица ты моя». Как близка и понятна была Лене подруга своими бедами и слабостями!

Усталая нежность Лениных глаз успокоила Инну.

«Слишком чувствительные и правильные люди, к сожалению, не бывают счастливыми», – подумала Инна о Лене.

– Странная штука любовь. В нашем доме жили обыкновенная, ничем не примечательная девушка и юноша с церебральным параличом. Он страшный, жалкий такой, весь уродливо перекошенный. Движения скрюченных рук и ног не координировались. И вдруг вижу этого беднягу-инвалида на лавочке, обнимающим девушку. Ты бы видела, какое блаженство было на лице у несчастного! Девушка не стеснялась своего кавалера, сидела такая спокойная, гордая тем, что осчастливила больного юношу. Соседи удивленно перешептывались. Некоторые даже зло потешались, мол, сбрендила деваха. Помню, и я содрогнулась при виде такого, казалось бы, противоестественного союза. А через три года она вышла замуж за красивого, очень положительного парня. И сама расцвела. И всё те же соседки уже по поводу свадьбы этой девушки говорили, что Бог оценил ее доброту и подарил ей в мужья хорошего человека.

– Не всем дано любить, – сказала Инна.

– Как это не всем? Просто люди по-разному любят.

– Помнишь Димулю из моей группы? Так он как-то раз по душам со мной разговаривал, просил объяснить, как это любят. Сознался, что женится потому, что женщина сама взяла его в оборот и что все девушки для него одинаковы. Патология какая-то? А я ему: «А вдруг лет этак через десять ты влюбишься?» Толик Шуваев, его друг, так же женился. Ему нужна была женщина, и он из всех ему знакомых выбрал ту, которая ему больше подходила характером. Он даже в нее влюблен не был. И насколько я в курсе, так с ней и прожил до конца дней своих.

– Дикость древневековая, стародавняя.

«Инна только выглядит вызывающе. Маска у нее такая. Сердце у нее есть, и некоторые это понимали. Взять хоть того же Диму. Не к кому зря пошел делиться сокровенным, Инне открылся», – подумала Лена.

– Иногда мне кажется, что женщины интереснее мужчин, и только законы природы заставляют их с ними общаться.

– Чудачка. Мужчины, наверное, тоже о себе так думают. Я вот вспомнила гада Федосеева, чтоб ему на том свете пусто было. Бегу, бывало, в своем задубевшем на морозе голубеньком пальтишке из кожзаменителя, а он за мной торопится поспеть в его-то семьдесят.

– Ты ногу вывихнула и не смогла прийти на лекцию, так он на всю аудиторию спрашивал у дежурного: «А где эта беленькая, бледненькая девочка с косичками?» Приметил тебя, зараза. Влюбился что ли, чтоб его там, в гробу, подняло и шлепнуло.

Инна заговорила о себе, но совсем о другом:

– Мне всегда нужно было на кого-то опираться. И только ты никогда не отступалась от меня, когда надо, всегда была рядом. Это у тебя от ума или от сердечности? Только к тебе я могла прийти с чувством храброго стыда и сознаться в постыдной беде. Ты одна умела пробудить меня к жизни, заставить очнуться. Один только раз я не послушала тебя и теперь списываю неудачу на судьбу, как тот опальный…

Я-то юная, глупая была, а Вадим в чем видел свое предназначение, свою главную радость в жизни? Добиваться любви глупышек? Всего-то? (Заклинило ее на Вадиме.)

Как-то вспомнился рассказ Чехова. Там Ольга Ивановна хоть после смерти мужа поняла, какой величины и благородства человек жил рядом с ней и какой дрянью была она. А Вадим своими моральными качествами даже до этой глупой ветреной женщины не дорос. Ни сожалений, ни упреков в свой адрес за все, что вытворял, ни сочувствия к жертвам. Только любовь к себе в его бездушном сердце. Этот вывод настолько однозначен, что исключает возможность какого-то двоякого толкования. Такой ни перед чем не остановится ради своего удовольствия. И не боялся, что это когда-нибудь выйдет ему боком.

– Наверное, каждой девушке есть чем поделиться со своей любимой подружкой. Думаю, у мужчин то же самое происходит. – Лена попыталась уклониться от неприятно волнующей Инну темы.

– Только мы, невезучие женщины, как минёры, ошибаемся один раз. И на всю жизнь остаемся с покалеченной душой. Вадим – шкодливый котяра – походя, лишил меня счастья материнства, моей главной женской сути. Так он отдавал дань уважения женскому началу? И я поняла, что настоящее счастье для меня навсегда заказано. Надо же было этому случиться именно со мной, маленькой честной, доброй глупышкой! А ведь кому-то то же самое сходило с рук.

Когда появился Антон: задорный, порывистый красавец, наполненный не только энергией, но и глубокими мыслями, такой чистый, возвышенный… И близок был локоть, да недоступен. Понимала, что недостойна и рядом стоять. Замаралась. Я проклинала и себя, и этого подлеца Вадима, сломавшего мне жизнь. Он обретал в моем воспаленном сознании черты Мефистофеля. Мне хотелось поразить его черное сердце. Я желала ему смерти.

– А я думала, что его образ, медленно отступая и отдаляясь от тебя, все больше расплывался и бледнел.

– Не его образ я помню, а злую обиду. Не в нашей власти забывать прошлое. Его не вычеркнешь из памяти. Оно уйдет только вместе с нами, когда мы ступим за черту. А когда-то мечтала слиться с любимым, прорасти в него каждой клеточкой своей души. Много ли мне надо было? Всего лишь простое бесхитростное счастье… Бредни всё это. В голове такая путаница.

– К чему эти запоздалые сожаления? Все мы ошибаемся, оступаемся, пока нащупываем свой путь. Конечно, приятного в этом мало. Если бы заранее знать, насколько глубоко мы иногда заблуждаемся, – полным сочувствия и понимания голосом произнесла Лена.

– Ах, эта глупая детская любовь! Зачем нам даешься для мучений, зачем ломаешь, корёжишь, губишь? Кто бы надоумил, мол, держись от нее подальше. Может, без нее было бы легче? И зачем говорят, что любовь на старость отложить нельзя? Вот мы и торопимся. На старость нельзя, но повременить бы, пока поумнеем.

– Ой ли! Разве завидная участь – не любить?

– Не нашлось настоящего, такого, который захотел бы разделить со мной остатки моей души. Шелупонь всякая попадалась. Я по-настоящему больше не любила, так, сожительствовала, хотя старалась, рвала себя ради мужей в силу своего женского предназначения – заботиться. Существовала в пределах возможного. Основательно хлебнула лиха. Много раз судьба почву из-под ног выбивала, а соломки никто не подстилал.

И все это мне стало вдруг на удивление ясно, как может быть предельно ясно разве что перед лицом смерти, в минуту смерти, когда всё обретает иной смысл; как перед своей собственной совестью или даже на божьем суде.

«Это что? Неосознанное ощущение желания Бога или страх, когда ты во власти предсмертной тоски? Смерть приближает человека к Богу? Страх калечит сильнее любого оружия. Лене было легче – и я настаиваю на этом, – потому что ее принципы зиждились на сильном характере. А я обрывала ее телефон, когда меня настигала очередная беда, и травмировала ее чуткое сердце, ища у нее защиты и спасения», – мысленно закончила свой тоскливый монолог Инна и застонала. Лена похолодела и напряглась.

– И не так уж часто я шла по жизни без дальних прицелов и действовала, увлекаемая неведомыми порывами на свой страх и риск – и будь что будет! А вот поди же… Поражения лишают сил и веры. И это не могло не сказаться. И зачем память обрушивает на меня горькое? Завались его у меня. Опять налетела хандра – этот приступ дебилизма. Ищу в себе доброе, радостное или хотя бы смешное, а нахожу злое, обидное.

…И со вторым мужем тоже вляпалась. Он при знакомстве выказал такую деликатность, что я растаяла, как натуральное деревенское сливочное масло под летним солнцем. В нем было необъяснимое очарование. И я потеряла голову. Не представляла, что нарвусь на шизика. Моя мать его сразу раскусила. Она каждый раз своим безошибочным чутьем угадывала очередной подвох моей неугомонной судьбы. А я ей: «твои опасения не по адресу». Турнула я его на фиг, но осторожно. Спустила отношения на тормозах.

Очередная встряска ожидала меня от встречи со следующим мужем. Здорово кумекал, да все мимо семьи. Красавчик! Себя не обидит, не обделит. Бахвалиться любил до потери пульса, совсем как мальчишка. Этот на приступ пошел. Добился меня и исчез подобно фантому. Сбежал – и поминай как звали. Что во мне искал и не нашел? Победители к жертвам равнодушны. Но этот был еще ничего по сравнению с четвертым, гражданским. Не рискнула я с ним официально… Это был последний зигзаг в череде неудач на моем жизненном пути. Он довершил картину маслом.