Реквием

– А помнишь, как паслись в колхозном горохе? Набузовали полные пазухи и от объездчика стрекача задали. Так дернули с поля, что только пятки засверкали. Знали, если огуляет хлыстом, – мало не покажется. Любого забредшего в горох он мог обратить в бегство. Не питал он дружелюбных чувств и к маленьким воришкам. Они мешали ему свои делишки обделывать. Не чист на руку был мужик. А мы не баловались, не хулиганили, посевов не сминали, осторожно по краю поля рвали и на еду домой несли. А по осени вдруг обнаружили этот горох нескошенным, осыпавшимся на землю. А тогда зачем было лютовать? И с кукурузой такие же истории происходили. А оклунки (нательные, потайные мешочки) с зерном мы, детвора, с тока не таскали, хоть нищета многих пинала в спину.

– И откуда в нас эта трепетная и такая грустная любовь к месту своего детства, к захудалой, заглохлой, простодушной деревеньке? – с горечью обронила Лена.

«Надо же, как безутешно расстроилась», – удивилась Инна.

– …Вдруг гром как жахнет, как даст – и молния во все небо! И уж не знаешь, чего больше боишься.

– …Скудные пятидесятые. Жизнь в деревне была неоправданно трудной, непроизводительной, монотонной, беспросветной, – сказала Лена.

– Пока не сравнивали с городской жизнью, считали нормальной.

– И ведь находили чему радоваться.

– Единственному за всю учебу в школе весеннему походу в лес всем классом. Мы тогда в счастливом изнеможении валились с ног от усталости.

– «От беззащитности перед властью красоты». Весь лес цвел и головокружительно благоухал.

– А по возвращении мы, переполненные эмоциями, восторженно «кричали» песни.

– Я до сих пор люблю поорать в лесу, когда одна собираю грибы. Знаю, что пою жутко фальшиво, нещадно перевираю мелодию и на ходу сочиняю новые слова, а все равно от избытка чувств не хочу себя тормозить. Я недавно по телевизору Николая Дроздова слушала, обаятельнейшего, удивительно позитивного бессменного ведущего передачи «В мире животных». Он говорил, что процесс старения – непрерывный и однонаправленный и что существуют три составляющие его торможения: смех, пение и танцы. Наверное, он шутил, но бесспорно то, что положительные эмоции продлевают жизнь, а отрицательные усугубляют и укорачивают.

– Гиббоны тоже любят петь, – рассмеялась Инна. – Если безголосый человек поет, значит, поет его душа. Еще Квинтилиан писал, что всякому приятно свое пение.

– Этак ты любой глупости найдешь оправдание интересной фразой какой-нибудь великой личности, – рассмеялась Лена. – Чем старше я становлюсь, тем меньше верю в сомнительные прописные истины.

Последовала «мхатовская» пауза. Выдержав ее, Инна сменила направление разговора.

– А помнишь стручки желтой акации? Мы их пищиками называли. Оберемок травы и луговых цветов под голову бросишь, растянешься на песке у реки и пищишь-играешь на все голоса! Домой идти неохота, хоть и знаешь, что мать навтыкает – мало не покажется. Уж точно врежет, у нее не задержится. Она не бабка. Мать говорила, что потакать вредно. Мол, все начинается с мелких поблажек, а потом будет полный завал. На шею сяду и не слезу. Но обломать не могла во мне отцов характер. А потом ты объявилась.

– …Я в раннем детдомовском детстве так намерзлась, что за всю жизнь никак не согреюсь. Чуть захолодает, зябнут плечи и руки, требуют укрыть их потеплее. Твоя мама тоже почему-то всегда кутала шалью спину.

– Но ни холод, ни голод, ни сиротское детство нашим мечтам не помеха. И был у нас свой детский кодекс чести, и дружба до гроба, которая согревала.

– Была и есть.

– …Непослушной, несговорчивой я росла. Бывало, бабка шумит: «Буде озоровать-то. Вот доберусь до тебя, накажу примерно. Набедокурила – отвечай по всей строгости, иначе ничего путного из тебя не выйдет. Чтоб тебя подняло и шлепнуло». Но дальше слов дело у нее редко шло. Так, если только затрещину влепит. Кричит: «Иди в огород траву рвать!». Я отлыниваю, а про себя думаю: «Щас разуюсь и побегу. На кой мне этот неистребимый колючий занозливый осот и брыца (просянка), от которой на руках долго незаживающие порезы. На мне где сядешь, там и слезешь».

Занималась чем угодно, только не тем, что просила бабушка, или вовсе ничего не делала. Вместо работы хохмы устраивала, дурью маялась. Дерзкая была, упрямая, агрессивная. По всякому поводу злые или соленые шуточки с забубенной отчаянностью отпускала. Стоило выбежать за порог – и все ее наказы улетучивались из головы. И давай бог ноги! И что я, где я – шито-крыто. Все ломала, сокрушала, громила на своем пути. Откуда во мне была эта злая мрачная ярость? На всякие проделки хулиганистых мальчишек сразу откликалась, не заставляла себя долго ждать и упрашивать, носилась с ними сломя голову по лесам и полям. Нравилась мне их тенденция к скучиванию. Любила шумные беззаботные компании.

Я лет с трех в городе уже путалась у старших пацанов под ногами, в их игры напрашивалась. Подросла, стала врать, что соседки по коммуналке на меня напраслину возводят, сваливают на маленькую все происшествия. Но ведь что-то послужило толчком к такому поведению? Не сама же я всё это придумывала?.. Или утверждала, что сделала плохое нечаянно. А ответ был один: «За нечаянно бьют отчаянно». По «результату» наказывали.

Услышав знакомую с детства фразу, Лена понимающе рассмеялась.

– Думаешь, рухнула сегодня в трясину бесполезного самообличения?

«Собственно, в ее нынешнем положении самобичевание и жалость – это нормально. Правда, время выбрала не самое неудобное», – с привычной иронией отметила Лена, но взглянула на подругу ласково и ободряюще.

– Вечно взбрыкивала, передразнивала всех, нарывалась на скандалы, потому как мне непременно надо было спорить, доказывать, защищаться. Бабка пока выломает прут или занесет руку для шлепка, а меня уже и след простыл. Вьюном вывернусь, скороговоркой выбрешусь. Признаваться в шалостях и проделках никогда не торопилась, потому что сухой из воды часто выходила и гордилась этим. Мне казалось, что наказание всегда несоизмеримо с виной. Вот и избегала его. И ведь не терзалась, не тратилась сердцем. Напротив, хвалилась проступком как геройством, считала, что он возвышает меня в моих глазах и в глазах дружков. И все мне было нипочем.

Нет чтобы загладить свою вину. Бывало, в пригороде грядки чужие истопчем, разворотим с хулиганистыми ребятами с Некипеловки или Каменки, и тайно ликуем. И еще оправдание себе находили, мол, сами напросились на экзекуцию, нечего было нас ругать и воспитывать. Утверждали свою правоту излюбленной фразой: «Не сойти мне с этого места». Торжествовали, восхищались собой, знанием своих пакостливых тайн. Воображали себя выше, интересней всех прочих ребят. И в деревне я плохих мальчишек находила и хороводилась с ними.

– А я не понимала, почему в твоей компании младшие мальчики на улице беспрекословно подчинялись старшим, так же, как издавна заведено повиноваться родителям в семьях. Почему старшие говорили с ними повелительным тоном, будто имели на это право, и те слушали их покорнее, чем родителей? Ведь не старшим братьям подчинялись, чужим пацанам. С меня было достаточно домашнего «хомута» и навешивать на себя зависимость еще и от какой-то там сомнительной компании я категорически не желала. Я хотела хотя бы на улице быть свободной от чьего бы то ни было гнета.

– Я понимала, что извиняться перед родителями можно только за малые проступки, и уже не ждала прощения. Я не видела дороги назад, потому-то была непрошибаемая и училась кое-как. А вот тебе мне совестно было врать. Рядом с тобой я казалась себе нелепой, никчемной, жалкой. Не возражай, – с горькой усмешкой добавила Инна.

– Если бы ты с рождения попала в деревню, возможно, не пришлось бы тебе проходить столь тернистый путь становления и взросления.

– Свинья всегда грязь найдет, – критически восприняла Инна попытку Лены оправдать ее детско-отроческие «вывихи».

– Раскрепощенная была. По-своему самоутверждалась. Важен не поступок, а намерения, с какой целью он совершался, – заметила Лена.

Мелькнула неожиданная мысль: «Предстоящая скорая смерть сейчас рассматривается ею как акт недопустимости самоутверждения?»

– Внесу твое заявление на счет своей доброй памяти, как в банк, чтобы пред вратами…

Я была наглой девчонкой, которая могла что угодно сказать, про что угодно спросить. Мать, бывало, злится, мол, говори да не заговаривайся. Но я еще больше распалялась, а потом убегала от наказания в лес огородами, как раньше говорили, задами. Иногда страх вязал по рукам и ногам, а я все равно… Мать в след мне орет: «Вот влипнешь по самые уши, задашь работенку милиции, и песенка твоя спета». А я упорно стою на своем и горжусь своей способностью ей противостоять. Не боялась остаться за бортом жизни. Глупая была, стервозная.

– И тем более ценна твоя победа над собой.

– И взрослой ни чинов, ни званий не признавала. Отпугивала всех своей резкостью и категоричностью. А ведь на самом деле смелой не была. Так, пустая бравада, прикрытие. Вскипала из-за пустяков. Иногда это была решимость отчаяния, иногда от смятения бузила. Никогда не противилась искушению излить свой гнев.

– И, тем не менее, глупые детские наклонности типа бессмысленной непредсказуемой жестокости больше не заявляли о себе.

– Да уж лучше, чем ничего…

– Меня в детстве поражала твоя смелость и умение оспаривать любой неверный, с твоей точки зрения, довод. Отважно не сдавала позиций ни перед детьми, ни перед взрослыми. А я была тормозная. Вечно в ступоре.

– Ты не могла пойти наперекор своей совести. С тобою все напускное во мне исчезало.

Голос Инны слегка дрогнул. Она чуть приподняла голову, словно прислушиваясь к отзвукам дней давно минувших.

– Много чего я не могла. Вот говорят, что в детстве все люди вокруг кажутся славными, потому что в эти годы больше замечаешь хорошего. А я так никогда не думала. Мне даже мать недолго казалась образцом добродетели. Только лет до пяти мысли не допускала, что в ее жизни могут быть бесчестья и поражения. А потом… Конечно, первое время я в полной мере в этом не могла признаться даже самой себе, но позже поведение скорректировала. Не понимала я – да и не горела желанием понять, – что во взрослой жизни в любой момент из состояния блаженного благополучия человек может не по своей вине быть ввергнутым в бездну несчастий, и что не скоро всё у него обернется к лучшему. Я не виню свою мать. Не всем дается счастье. Ее первейшей заботой было накормить меня. Помню, она почему-то постоянно находилась в состоянии безысходной тревоги и взвинченности. И бабушка денно и нощно в думах. Только не понимала мать, что надо было ко мне с лаской, с нежностью. Видно, и ей их никогда не доставалось. И бабушке тоже. Эх, жизнь!

Инна тяжело вздохнула и задумалась.

– Мы с тобой были разные, а вопрос лидерства между нами никогда не стоял. Никто из нас не стремился верховодить. Лена, что тебя больше выводило из себя: сказанная в глаза нелестная правда или заведомая ложь?

– Ложь. Правду я воспринимала конструктивно, хотя, конечно, внутренне болезненно ёжась.

– Ты в детстве держалась в стороне, не желая смешиваться с остальными, и тем выгодно отличалась. Молча и гордо отклоняла любое вздорное предложение нашей компании.

– Не гордо. Переживала за тебя.

– У нас в семье детям не принято было возражать старшим. А мне к тому же не давалось собственной воли на поступки, поэтому и чужим я не умела давать отпор. Вот и сторонилась. Помнишь тот случай с мороженым? Так и не дала мне его стервозная тетка. Нажилась на ребенке. И я ушла в слезах. Ты бы такого с собой не позволила сотворить. Ты бы этого так не оставила. Ларек разнесла бы, но свои десять копеек вернула.

– Жила ты в деревне, а деревенского приволья не знала.

– Но в школе класса с шестого на переменах, да и на уроках, часто срывалась. Забывала правила приличия и благоразумия. Будто от спячки проснулась. Дралась, на головах ходила, проявляла полную готовность к любым проявлениям шалостей.

– Не к любым, допустим.

– Душу отводила. Теперь сказали бы – отрывалась. С детьми мне было просто. С мальчишками воевать не боялась, но рогатку в руках не держала, на людей и животных не направляла. Особенно вольных птичек жалела. Они для меня были символом свободы.

– Сама всё детство была раненой. Как душа только выжила!

– Не надо меня жалеть.

– После школы мы всей компанией гулять шли, а ты коровьи лепешки и конские яблоки собирать. Тебе хату мазать надо было или еще что-то по хозяйству делать.

– Радовало сознание, что помогаю, доставляю удовольствие бабушке, приношу ради нее пусть маленькие, но для меня ощутимые жертвы. Тогда я еще не знала, что вся моя взрослая жизнь тоже сплошь будет состоять из жертв, – усмехнулась Лена.

– А меня мать с бабушкой не неволили, не заставляли работать. Не справлялись со мной, хотя и благословляли деревянной ложкой по лбу или хворостиной. Но в основном это была расплата за злой острый язык, за то, что будоражила их своими грубыми прямолинейными выпадами, ставила на кон остатки их достоинства. Занозистая была и к тому же шалапутная. Не жалела я мать.

– Жалела, только сама себе в этом не хотела признаваться, потому что во многом была с ней не согласна. С нарочитой грубостью характером с ней мерялась, честность и справедливость свою пыталась донести и отстоять. А она не понимала тебя, и ты делала ей назло. Иногда чужие люди бывают ближе родных.

– Не смей подбивать меня к самопрощению, не ищи мне оправдания. Я шибко злая была. Никому не спускала. Помню, заблудилась в лесу, некоторое время потерянно бродила в поисках хотя бы тропинки. Орала, аукала, аж горло сорвала. А Колька, зловредный гаденыш, оказывается, рядом ходил и не откликался. Я заметила его, позвала, а он вглубь от меня ушел, чтобы я еще помаялась и поволновалась. Очень я осерчала. Когда сошлись, хотелось мне огулять его лозиной, но стерпела. Следы останутся. Тогда мне не избежать порки. И что я выгадаю? Так я улучила момент и под шумок, когда все расположились отдохнуть, будто ненароком в темноте села в его корзину с грибами. Не промазала.

Помню, когда задумала месть, меня аж пот прошиб, хотя и считала себя правой. Больше того, на душе сделалось прескверно. Но как только пересилила себя, помяла грибы, мне враз полегчало. Но тут все ясно: за дело наказала, а вот с чего дома вытворяла или в компании – сама не пойму. Глаз да глаз за мной был нужен. Зачем воевала? Почему дрянью была?

Тогда – ты же помнишь – люди в основном огородами жили. Какой там достаток! А я, бывало, как взъемся на кого… так и яблони отрушу, и ветки поломаю. Конечно, ничего себе не возьму, но ведь испоганю. А позже судорожно силюсь понять, как такое могло со мной произойти? И ремня мне сулили, и колонию. «Воспитание ниже всякой критики», – смеялась я. Сама напрашивалась на наказание, проявляла строптивость, уроков не извлекала.

Помню одно такое вторжение к мерзкой вздорной старухе-сплетнице. Она воображала, что самоотверженно выстрадала себе счастливую старость. Чем, я не знала. Но я видела ее охаивающей хорошего человека. Мне этого было достаточно. Поймали меня. Было позорное выдворение с чужой территории и осмеяние. Наказали, унизили. Я не пикнула. Во мне не было ни капли раскаяния, одна злость за неудачное «мероприятие». Карающий меч изображала. Уродилась, видно, такая. Иногда хотелось бежать, бежать куда глаза глядят… И от самой себя тоже.

– Мне ли этого не знать, не понимать.

– Не сразу доходили до меня грустные осудительные слова, не раз говоренные твоей бабушкой, хотя я уважала ее и прислушивалась к ней. Она, наверное, смогла бы прибрать меня к рукам, если бы вместе жили. Почему озорничала? От избытка энергии, от желания ощутить радость и полноту жизни. Скучно жилось. Еще от недостатка ума. Была, как мальчишка: редко задумывалась над причинами буйства. А ты смогла отвратить меня. Один ребенок, мучимый изнутри непонятной злостью, не скоро понимает свою обязанность перед добром, а другому это дано с рождения.

Инна замолчала и отхлебнула из чашки кипяченой воды.

– Заладила свое: злая, плохая! Я не берусь ничего доказывать, но думаю, что в тебе жестоко боролось доброе начало с неправильным окружением. И результаты слишком быстро вылезали наружу. А у меня это же самое внутри перемалывалось. Темперамент у нас разный.

– Избирательная у тебя память.

– Удержу тебе не было. Такая резвушка! Ловкая, стремительная, увертливая, с бойцовским характером. С годами из не в меру шустрых детей прекрасные энергичные люди вырастают.

А вечером нас, бывало, домой не загонишь, калачом не заманишь. Только окрик матери, как удар хлыста… Поговорить хотелось, мочи не было оторваться друг от друга, – увела Лена разговор в сторону положительных эмоций.

– У тебя есть здоровое свойство организма: забывать плохое.

– Только не из своего детства.

– Тебя шестиклассницей вспомнила: тощая, длинная, нескладная.

Инна опять «приложилась» к чашке и отломила кусочек печенья.

– «Одоробло одороблой», – шутили соседки. – Лена рассмеялась. – Свою подружку Олю вспомни в семь лет. Ноги бубликом, ручки-спички. И какая красавица выросла!

– А у тебя всегда улыбчивая мордашка праздничным фонариком сияла. Слушай, и почему это ни одна кличка к тебе так и не прилепилась и не закрепилась? У меня их навалом было.

– Как же? А в девятом классе.

– «Атаман» не кличка, а проявление уважения. Еще я помню ошеломляющую, буквально шокирующую меня честность неиспорченной наивной детдомовской девочки. При тебе даже взрослые боялись говорить о политике. «Ну как где-то по наивной упертой честности проговорится, и чем это нам обернется? Она еще не понимает многого», – говорила моя бабушка твоей матери. Сталина уже не было, а страх еще долго оставался в сердцах и крови людей.

– Родители виноваты. Они обязаны были объяснять то, что мне не доходило. Я бы поняла. Ведь не глупая была. Я просто на многие вещи не обращала внимания, не задумывалась над ними. Я же по большей части жила внутри себя. А они помалкивали. Почему? – тихо произнесла Лена. – В детской наивности нет ничего постыдного. Но ведь и потом, уже будучи взрослой, из-за своей патологической честности и неискоренимой веры в доброту и порядочность людей я часто попадала пальцем в небо. Вот тебе пример. Как-то еще по молодости по своей инициативе занялась я улучшением материальной базы кафедры. Лично отвозила в Москву заявки, а приборы не приходили.

Пишу письмо в министерство, приношу в бухгалтерию на подпись, а главбух молча подает мне экземпляр прошлогодней заявки, в которой все приборы стоимостью выше ста рублей вычеркнуты рукой ректора. У меня – глаза-шары. Я растеряна и возмущена. Говорю: «Студенты, выходя из стен нашего вуза, должны быть хотя бы лет на десять вперед вооружены знанием не только новейших теорий, но и самых современных приборов! А наше оборудование давно устарело!» Главбух только плечами пожала.

Решила я пойти к ректору, тем более что преподаватели меня поддержали. Но тут меня декан вызывает по другому вопросу. Ну, я ему в запале и выложила, что опаздываю, тороплюсь воевать с начальством. Говорю, пойдемте вместе защищать имидж нашей кафедры.

Гляжу, у замдекана лицо сделалось деревянным. Поняла, что прокололась. Вскинулась, словно обжегшись, да поздно. Вылетели слова, не вернешь. Откуда мне было знать, что декан с ректором в этом вопросе заодно. Он всегда красивые слова говорил о своей верности факультету. И у меня был принцип: мы для студентов, а не они для нас, и я за него готова была идти на бой с кем угодно. А у начальства, как оказалось, он другой был.

Представляю, какой глупой я выглядела в глазах замдекана. Да еще преподавателей по непростительной наивности выдала, подвела и вовлекла в конфликт. Долго осуждала себя, переживала, пыталась вину загладить. А декан упивался возможностью мне нагадить. Я чувствовала себя человеком, вытащившим при жеребьевке пустую бумажку. Вот так-то. Плохо быть бесхитростной, легковерной. Ведь знала характер декана, а все равно хотелось верить в его порядочность, хотя бы когда он в материальном плане ничего не терял. Много их таких на моем веку сменилось.

– Вдобавок декан, наверное, на тебя окрысился за то, что ты хотела, перешагнув через него, решить проблему своей кафедры?

– Ну, это как водится. До сих пор не пойму их с ректором поведения, противоречащего здравому смыслу. Когда у руля вуза стала талантливая независимая женщина, все поменялось и во взаимоотношениях между коллегами, и в вопросах укрепления и совершенствования материальной базы. Вот тебе и роль личности…

– Я где-то слышала, что наивность – атрибут талантливых людей.

– И глупых, – улыбнулась Лена. – Жалеешь меня.

После этого случая я стала еще внимательнее к своим поступкам, а заодно начала проверять тех, в ком была не совсем уверена. Запущу какую-нибудь милую добрую «утку» и прослеживаю, куда она дальше «полетит», кто ее испортит и в каком виде она ко мне вернется – и делаю выводы. Иногда такие «перлы» получала! Приходилось ограждать себя не только от собственной глупости.

20

– Интеллигенты в основной своей массе не бойцы, а приспособленцы, – безапелляционно заявила Инна.

– А кто революцию семнадцатого года организовал? А наш современник Сахаров?

– Боннер задавила его своей энергией. Он ей поддался. До нее он был ученым, не помышлявшим о диссидентстве. А я упертая. Мне никто не мог бы затуманить мозги и заставить пойти против моей воли.

– Я думаю, Сахаров был солидарен со своей второй женой.

– Я часто говорила в лицо начальникам чистую правду. Считала это своим долгом. За что не раз была «бита». Это мешало моей карьере. Я понимала, чем мне это грозит, но меня как черт за язык дергал и мозги на тот момент отключал. Случалось, что и жалела о своей излишней честности. Но по большей части гордилась.

Очень я уважала одного удивительно интеллигентного мужчину. И вдруг после его смерти один не чистый на руку человек из важных чиновников, замеченный в крупных аферах, за что и слетел с высокой должности, по телевизору стал утверждать, что они дружили. Я в шоке. Решила: примазывается гад к чужой славе. Но позже и о своем интеллигентном любимчике иначе подумала: «Может, талант интеллигентности состоит еще и в том, чтобы не показывать виду, что понимаешь, кто перед тобой, тем более если он твой начальник и от него зависит карьера, а то и течение всей жизни хорошего человека. А главное – плохие отношения с начальником на его работе могли сказаться. Не конфликтуя, он делал для страны много больше. В противном случае его могли просто «прихлопнуть», не дать раскрыть свой талант, не принести пользу. Он же не борец, а творец, вот ведь в чем дело».

Вот ты, Ленка, писатель и этим интересна. Но ты еще и «рыцарь печального образа». Тебя тоже так и тянет за правду постоять. Только ты умеешь вовремя остановиться, знаешь край. А Анюта в критических ситуациях, наверное, всегда отмалчивается или прибегает к общим фразам.

– Воевать должен тот, кто имеет к тому призвание и возможности, иначе ни себе, ни людям ничего хорошего от этого не будет, только разменяет и свою, и чужие жизни на пустяки и склоки. Понимать бы это смолоду. Скольких ошибок можно было бы избежать!

– Воспитание – великая вещь. Сколько поколений надо взрастить, чтобы понимание таких вещей возникало в человеке во многом уже на уровне рефлексов.

– …Что мне сейчас в голову стукнуло! Я живу в двадцать первом веке, а мой дед – дед, а не прадед! – родился в девятнадцатом. Вот это интервал! Здорово! – На губах Инны заиграла детская улыбка первооткрывателя. – Но вернусь к моим воспоминаниям. Лена, послушай, почему ты в студенческие годы не любила розыгрыши? Ведь отсутствием юмора не страдала.

– Я понимала шутки, но жалость и сочувствие к «испытуемым» во мне преобладали, когда я видела, как из них делали дураков или козлов отпущения, когда насмехались над наивностью и неопытностью юных. Конечно, так старшекурсники учили их уму-разуму, но я предпочитала другие методы. К тому же розыгрыши не всегда были безобидными, иногда на грани грубых издевательств, типа армейских. Мне было до слез неловко за ребят, заставлявших неопытных в кулинарных делах умненьких, погруженных в науку «маменькиных сыночков», два часа кряду продувать макароны перед варкой или разрезать вдоль каждое перо зеленого лука и рассматривать его на просвет, чтобы выяснить, не завелись ли в нем черви. Эти розыгрыши из числа «классических». Но кое-кто из шутников мстительно потирал руки. И я сразу предполагала, что они тоже когда-то, может, в армии или на работе, на своей шкуре прочувствовали эту самую «школу» юмора и отреагировали на нее далеко не доброжелательно.

– Я спокойно относилась к подобным фактам. Это обыкновенное, добросовестно заученное веселье студенческой молодости, когда есть объединенность и сплоченность, но нет любви. Бегство в скученное, совместное, стадное, – не согласилась с Леной Инна. – Но я была рада, что среди девчонок такого рода шутки не приветствовались.