Вкус жизни

Кира делилась:

– …Для меня теперь от прикосновения к искусству самые сильные, ни с чем не сравнимые впечатления. Я подпитываюсь им. То романсы меня вдохновят, то прекрасные оперные арии, то умную дискуссию прослушаю. Как-то услышала прекрасную фразу: «Задача музыки привлечь как можно больше людей к очищению».

– А я другое слышала, – сказала Инна. – Музыка – прекрасное средство настроить массы на созидание, на моление, допустим, на войну. Вспомни патриотические марши. Звук действует на человека сильнее, чем изображение.

– К тому же музыка теперь играет огромную, может, даже ключевую роль в удержании на определенном уровне моего эмоционального настроя. Она – мой спасательный круг от усталости и депрессии, – продолжила Кира, обращаясь к Алле.

– Она – вздох ангела в нашей душе, – согласилась та.

– А я поплачу, поплачу и опять за работу, – тихо и как бы в шутку промолвила Аня. – У каждого свой рецепт борьбы с плохим настроением. А ночью лежу и повторяю как своеобразную мантру: «Я счастлива, мне хорошо, мне очень хорошо…», – добавила она с грустно-ироничной усмешкой.

Кира присела на диван, расслабленно откинулась на его спинку, прикрыла веки и заговорила мечтательно, совсем как в юные годы:

– Музыка до сих пор раскрывает во мне что-то новое, чего я еще не знала в себе. Я по-хорошему всеядна: люблю разную музыку, но выбираю из каждого ее вида лучшее. Музыка сопровождает меня по жизни: радует, поддерживает в трудных ситуациях. Время от времени надо позволять себе отдыхать, отдаваясь на волю чувств.

И раньше моя внутренняя духовная зарядка и разрядка в зависимости от возраста складывалась из постоянно меняющихся музыкальных привязанностей и ориентиров – героические, патриотические песни с торжествующей интонацией слов, романтические песни о любви.

– Это после того, как оды вождям постепенно стали заменяться лирическими мотивами? – вставила замечание Инна.

– А теперь мне больше нравятся произведения философской направленности – старею? мудрею? – этакий музыкальный ряд, ведущий меня по дороге жизни. Ему сопутствует моя верная любовь к определенным певцам. Были периоды Георга О́тса, Магомаева, Жени Мартынова, Гуляева, Высоцкого, Пугачевой, виртуозно оперирующей своим талантом актрисы. Они исключительно точно угадывали музыкальный тон своего времени. Они – звуковые приметы, визитные карточки нашей эпохи. Их не надо было рекламировать. Цоя пыталась понять ради внуков. В студенческие годы плакала под Сальваторе Адамо, восхищалась «битлами». Они и сейчас звучат свежо и ярко. Безумно любила Мирей Матье с ее неповторимым раскатистым «р».

Теперь покоряет глубокий, тонкий Таривердиев – до сих пор помню, какое потрясение испытала от первого соприкосновения с его музыкой. Восхищают жизнелюбивые произведения Верди. До слез трогают мелодии непревзойденного песенника Арно Бабаджаняна, особенно его песни на слова Роберта Рождественского, который тоже неисправимый идеалист, как, впрочем, и все мы. Женский «Вивальди-оркестр» Светланы Безродной полюбила. Спивакова обожаю. У него безупречный вкус даже в музыкальных «хулиганствах» и шутках. Вот в ком живет удивительная музыка, вот где создается красота, вот в ком особенная легкость и изящество исполнения. Взыскательный мастер. Бодрит восторженный Штраус, трогает и уводит мою душу за горизонт счастливое страдание цыганских песен (но только не псевдоцыганских), надрывают сердце изнемогающие от жгучей муки несчастливой любви русские мотивы. Разные времена – разные имена, разная музыка… В буднях ведь так не хватает положительных эмоций. Иногда не против послушать, казалось бы, прочно забытые довоенные мелодии.

Меня чарует божественно искушенная простота произведений – она сродни гениальным стихам Пушкина, – и тогда мне кажется, что именно к ней надо стремиться. Пушкинская музыка слов, помноженная на прекрасную музыку Чайковского, так нежит сердце, что порой думается, стала бы перед ними обоими на колени.

– Чайковский не боялся до предела раскрыть в музыке все раны своей трагически настроенной хрупкой души, – заметила Алла.

– А до чего прост и прелестен вальс, сочиненный студентом Львом Толстым! Мягкий, лиричный, спокойный, умиротворяющий. А нежнейшее объяснение в любви Паганини! Скрипка – инструмент тонкой, глубокой страсти.

«Ах, какие мы умные и эрудированные! Нам бы только лекции по истории искусства школьникам читать», – про себя фыркнула Инна.

– Я оперетту люблю. До чего же здорово хоть иногда побыть пару часов в окружении искрящейся любовью головокружительной музыки, легких шутливых отношений, прекрасных нарядов, окунуться в радость, в восторг! – мечтательно сказала Эмма.

И всем женщинам захотелось того же. Это Лена поняла по их улыбкам и дружно заблестевшим глазам.

– Красота любого произведения идет прежде всего от бездонной глубины и лиричности талантливого стиха. Но только его сочетание с очаровательной музыкой, с неповторимым тембром голоса исполнителя и его тонкой неординарной личностью дает максимальное впечатление. Именно тогда происходит попадание в десятку. Слушаешь и невольно признаешь, что живешь в лучшем из миров, – вставила свое замечание Лера.

– Ты забыла сказать о замечательных зрителях, – невозмутимо добавила Инна.

Стол взорвался одобрительными аплодисментами. «Несмотря на собственные беседы, услышали-таки меня!» – обрадовалась Инна.

– Музыка – что-то вроде особого типа речи, которую понимают все люди планеты, – глубокомысленно продекларировала Жанна. – А Владимир Спиваков, тот, который создал оркестр «Виртуозы Москвы», говорил что-то типа: «Музыка – закодированные эмоции». Обожаю его! Выступает ярко, мощно, непревзойденно. «Путешествует только тело, а душа остается там, где родина». Он, рассказывая про гастроли за границей, так выразился. Хорошо сказал!.. А в быту, говорят, он удивительно неприхотливый, самостоятельный, боится кому-то доставить неудобство, затруднить. Гений, и без капризов. Повезло его жене.

– Но и без некоторой изящной усложненности в музыке обойтись невозможно – она по-особому трогает струны души. Вот так, с возрастом постепенно и дорастаешь до понимания классических оперных произведений, симфоний. Да… опера – это тебе не фестивали бардовской песни на лужайке перед домом. Хотя и они нужны душе. Раньше времени не хватало вникать в серьезную музыку, в прекрасный процесс ощущения новизны. А детство, сами знаете, какое нам досталось. Куску хлеба радовались. Не до музыки было.

– Создание сложной музыки возбуждает мозговые процессы. Многие великие композиторы прекрасно играли в шахматы. Они становились их страстью, – поделилась Лера.

– А Пуччини был великолепным поваром, – вспомнила Жанна.

– Талант и азарт необходимы в любой профессии, – сказала Аня. – А я вот Святослава Бэлзу обожаю. Для меня он истинный интеллигент.

– Случалось и наоборот: Эйнштейн скрипку любил, Макс Планк был пианистом, а медик и химик Бородин стал великим композитором, – внесла свою лепту в разговор Алла.

– А как ты, Кира, насчет Майкла Джексона? – хихикнула Инна.

– Его творчество не находится в русле моего понимания искусства. Элла Фитцджеральд – эта пожалуйста.

– Тут ты неоригинальна.

– А я и не стремлюсь выделиться… Сейчас личностей в искусстве маловато, все за деньгами кинулись. Если кто хоть чего-то стоит, так сразу за границу мчится, а ведь успех на родине – это главное. Помни – она тебя взрастила.

Голос Киры и тут прозвучал как голос разума.

– Терпеть не могу, когда артисты напрашиваются на аплодисменты… Теперь выхолощены, нивелированы высокие понятия «великий», «гений», «талант». Бросаются ими как горохом, горстями. Заполонили весь эфир «шедеврами» типа «Убей мою подругу» и радуются. Победили вкусы толпы. Один продюсер пошутил с экрана: «Сделать звезду? Да не вопрос! Надену на нее балетную пачку и заставлю петь оперную арию на коньках», – сурово возмутилась Аня. – Примитивная музыка всюду: на улице, в магазине, даже в лифте. Она как фон, как звуковые обои. Музыку не слышат… И кучка певцов сами себя и друг друга превозносят до небес…

– Тут ты малость пересаливаешь.

– Нисколько!

– Искушенного зрителя этим не возьмешь, – решительно возразила Лера.

– Искусство должно опьянять и шокировать, – настаивала Инна. Ей очень хотелось поспорить.

– Знаете, как я открыла для себя балет? По телевидению поздним вечером шел праздничный ноябрьский концерт. Я вязала сыну шапочку и иногда устало и вяло поглядывала на экран. Слышу, говорят: Плисецкая. Оторвала глаза от спиц, всмотрелась и буквально задохнулась эмоциями. Я впитывала каждое ее движение, я дышала вместе с ней. Я словно из замусоленного мира попала в сказку. Все мое существо отзывалось на каждый ее прыжок. Мне казалось, что во время танца она как бы думает не только головой, но и телом. Ее чувства и движения были свободны, легки и в то же время лаконичны, точно сконцентрированы. У меня нет слов объяснить свои ощущения. Это было чудо, восторг, вдохновение! Я впервые почувствовала, что такое настоящее искусство балета, а до этого априори считала, что смотреть балет – скучное занятие. Плисецкая пробудила во мне понимание своего безусловного таланта, как когда-то Лермонтов, Некрасов, Рокуэлл Кент, как розовые листья осины в осеннем лесу открыли мне очарование природы, когда мне было всего шесть лет.

– В балете мы еще «впереди планеты всей»… Ты еще не посвящена в рыцари ордена балетоманов? – мило улыбаясь, расслабленно спросила Инна.

Кира увлеченно продолжила:

– Я совсем не представляю партнера Плисецкой, пусть он меня простит за это. Помню, только что они то соприкасались, то распадались в танце. Я была захвачена, поглощена смелым искусством балерины, ее идеально гармоничными движениями. Я как-то сразу поняла тему танца, его язык. Я прочитывала каждое ее па. Это был удивительно страстный танец гордой, любимой и любящей женщины, охваченной сильным, прекрасным чувством, испытывающей состояние экстаза. Теперь бы сказали, что это был сексуальный танец. Я каждой клеточкой ощущала ее любовь – властную, всепоглощающую, такую высокую, восторженную, восхитительную и какую-то одновременно целомудренно чистую, светлую, нежную. Это надо было видеть!

Я восхищалась ею – богиней любви, властительницей своего счастья, сумевшей поднять плотскую любовь на недосягаемую духовную высоту и дарящей эту любовь искренно, ярко, мощно. Отдавая, даря свою любовь, она оставалась победительницей – уверенной, прекрасной, до краев наполненной чувством собственного достоинства и уважения к партнеру.

Одного этого выступления было достаточно, чтобы я поняла, какой высокой кратности и чистоты алмаз сиял на экране. Как она была божественно изысканна! Я впервые поняла выражение «поэзия тела». Я была потрясена и не замечала, что сижу, подавшись вперед, с раскрытым ртом и расширенными зрачками. Долго я не выходила из состояния приятно шокировавшего меня транса. Мне хотелось на всю жизнь сохранить в своей памяти и в своих чувствах этот шедевр балетного исполнения… Вот говорят: все проходит, а я так и осталась в непреодолимом восхищении Марией Михайловной Плисецкой!

Интересно было бы уточнить: у нее природная грация или это результат обучения? Мне кажется, такие самородки рождаются раз в сто лет. Обаянию таланта не научишь. Это дается свыше. Больше я никогда не видела этот танец любви ни в чьем исполнении. А жаль. Это был самый чувственный танец из тех, что я видела за всю свою жизнь. Один хороший, очень сведущий знакомый сказал, что то был концерт для членов правительства, по воле случая попавший на телевидение. И пошутил: «Вселенская красота не принадлежит никому, разве что Всевышнему».

Надо вам сказать, с тех пор я влюбилась в балет, стала в нем немного разбираться, не пропускаю ни одного сообщения в прессе о любом ярком событии в этой области искусства и по возможности стараюсь попадать на выступления знаменитостей, приезжающих в наш город. И всегда открываю в них для себя что-то новое, неожиданное. Я жду этих встреч, как свидания с любимым. Для меня теперь нет большего наслаждения, чем музыка и балет.

Помню, Владимир Васильев поразил. До него я мужчин в балете не воспринимала, он тоже был для меня открытием. Сейчас вот к Цискаридзе присматриваюсь, изучаю его манеру двигаться, взлетать. Семья Мариса Лиепы восхищает. Я счастлива, что еще одна прекрасная и радостная грань искусства осветила мое существование… А не знаете, почему современная молодежь в узком кругу друзей не поет и не танцует?.. Вот и я не понимаю причин этого «явления».

– В детстве по радио я услышала песню американского ковбоя. Поразило меня мужественное пение. Наверное, эту народную балладу можно было бы исполнить в грустной протяжной или в игриво-веселой манере. Но как прекрасен был ее мужественный вариант! С тех пор осталась в моей душе тоска по сильному, смелому, уверенному, честному, доброму и веселому человеку, – прочувствованно сказала Аня.

– Скоро начнется телепередача «Романтика романсов» – бальзам души моей. Романс для меня – точка притяжения, в которой сходятся мои душа, сердце и совокупность всех положительных чувств. Его музыка – вода, по которой хочется плыть бесконечно долго. Она то полный ярости океан, то журчащий ручеек. В нем тот душевный размах, который так необходим мне, когда настигает тусклая серая нестабильная полоса жизни и наваливается тоска – затяжное ненастье души. В романсе все ипостаси человеческой любви: мучительная боль страданий, упреки, угрозы, подозрения, проклятья, от которых дрожит душа нетерпением и страхом. В нем и радость, и счастье, и совершенное душевное благородство, исключительная доброта, чудное наполнение богатой прелестной фантазией, прекрасные стремления, равных которым не сыщешь.

Романс – это нежнейший язык великих эмоций. За две-три минуты проживаешь чью-то целую жизнь. Мне кажется, для романса нет лучше инструмента, чем скрипка. Ее звуки – это музыка, которую исторгает сама душа. Я это физически ощущаю. Я где-то прочла, что романс – сущностное определение того, ради чего люди живут и главное – хотят жить. Это – Любовь. – Лена замолчала и словно погрузилась в себя.

Присутствующие оторопели. Лена заговорила!

«И эта в детство впала», – подумала о ней Инна, но без иронии. Шутя, любя.

«Вот если бы наши мужья сейчас услышали нас, они оценили бы наш душевный настрой или отнеслись к нему с иронией? Мы нечасто открываем друг другу свои эмоции. Больше о делах говорим», – подумала Жанна.

– …Ты не знаешь, какой повод послужил тому, что его убрали с экрана? – обратилась Жанна к Рите.

– Разве для этого нужен повод? Причина на поверхности, – тут же откликнулась Инна.

«Каждой бочке затычка», – скривилась Рита, но промолчала.

– Не вовлекай нас в чужие интриги, – одернула Жанну Мила.

«О ком это они?» – не поняла Лена, но подключаться к разговору не стала. Со всех сторон до нее доносились обрывки фраз, на которые она не успевала реагировать.

– …Мне не хватает его неповторимо очаровательной улыбки, его то по-детски искреннего радостного взгляда, то глубоко печального, то неуловимо скорбного, отмеченного благородством, одухотворенностью, иногда даже смятением юности. Бывало, он улыбнется с экрана, и мне хочется улыбаться. Мне нравится вокальная отточенность каждой его песни. Он как-то очень осторожно, нежно роняет звуки, и в эти моменты я думаю, что земное дыхание проникает в его песни. Эталонное исполнение!

– Ты у нас невероятно музыкальная дама, – прервала Инна неуместные, с ее точки зрения, слишком «лирические» переживания Жанны.

– Я скрипку люблю. Почему именно скрипка с детства вызывала во мне благоговейное преклонение?.. Иногда мне кажется, что музыка стоит над словами… – сказала Аня и тем заставила задуматься подруг не только о музыке.

– …У него прекрасный богатый чистый тембр голоса с удивительной наполненностью звучания. Изысканно, салонно поет. А как владеет своим голосом! Но как-то холодновато поет, скованно. Жар души обещает так разочарованно и устало, с такими грустными интонациями, словно сам не верит ни в ее, ни в свою любовь. А нам хочется верить. Певец свою страсть должен преподносить слушателям. Я в нем что-то последнее время стала разочаровываться. Может, потому, что другие, не менее интересные личности выходят на сцену? – сказала Галя.

– О! Да ты, мать, ветрена! – рассмеялась Инна. – Я, собственно, тоже не удостаиваю внимания давно подорванных авторитетов.

– …Уверена, что он расслышал в ее словах нотки восхищения. Я заметила у него мимолетную гримасу немного раздосадованного человека, вынужденного с неохотой признать талант своего противника. Мне это не понравилось, но я мысленно сказала себе «стоп»…

«А теперь о ком она?», – не поняла Галя, занятая разговором с Милой.

– …Я смотрю, нешуточные страсти разгорелись вокруг этой программы. Не перегибайте, девочки, палку. Не стоит мыть косточки людям, о которых мы ничего не знаем. Вот для меня главное, чтобы посредством музыки я улетала от обыденности, чтобы моего слуха чаще касались положенные на гениальную музыку Глинки строки, обожествляющие женщину, чтобы я хоть иногда слышала изумительного Марио Ланца и современных чу́дных исполнителей старинных романсов. И тогда на душе у меня будет светло и радостно и никакие мелочи не испортят мне восприятия прекрасного. Тихую музыку люблю. Она как нежное прикосновение дарит внутреннее равновесие, гармонию. Хочется жить в мире с самой собой, в покое, – разрядила обстановку Лена.

«И Ленка туда же. И ее на лирику потянуло. Как Кира высоким слогом заговорила. Поветрие какое-то…» – усмехнулась своим мыслям Инна.

– Я согласна, Марио Ланца – без сомнения великий певец. Слушая его песни, я могла молчать весь вечер, – согласилась Лера. – Искусство – это территория, где безболезненно Восток может встречаться с Западом.

– Но что значит «великий», кто раздает ордена? – Это вновь прозвучал высокий голос Инны.

– Время, – твердо сказала Мила и взглянула на Галю. – Понятий «талантливый», «гениальный» пока еще никто не отменял.

– А вы знаете, кто первый спел «День Победы»? Леонид Сметанников. Не ошибся композитор в выборе исполнителя. Лещенко прекрасно ее исполняет, но эмоционально недотягивает до Сметанникова. Тот пел ярче, вдохновеннее, темпераментнее. И почему его убрали из эфира, можно только предполагать, – вставила Инна. – А помните хулиганские демонстрации недругов на концертах Сергея Пенкина? Его голос в молодые годы был ярче, чем у Баскова, но с каким трудом он пробивался сквозь частокол «продвинутых». Такие держатся особняком. Мне кажется, Пенкин из тех, которые проникают в глубь произведения и хотят, чтобы звук выражал «и правду чувств, и правду мыслей». У таких певцов совсем другая экспрессия, другая кульминация. Правда, его слишком яркие костюмы я не воспринимала… И вообще, все эти подтанцовки, подпевки и спецэффекты нужны только бездарностям. Говорят…

– И все-то ты знаешь! Мода теперь такая… К чему нам внутрицеховые споры-раздоры между артистами? Сплетни есть всюду, и достоверного, как правило, в них чрезвычайно мало, – прервала Инну Рита.

– Искусство – привилегия избранных, причуда одиночек, – глубокомысленно заявила Эмма. – Я предпочитаю оперу. Она – самое прекрасное, что создано в мире музыки, она – пик музыкального достижения человечества.

– А вы знаете, во Франции есть шутка: «Фигаро разрушил Бастилию». Народ понимал – он свой. Такова сила искусства! – блеснула эрудицией Мила.

– А в приходе Гитлера Брехт виноват? – насмешливо подковырнула ее Инна. – Категорически не согласна с французами. За революции отвечают политики. Художник в своих деяниях подотчетен Богу.

– Куда завернула. Для художника тоже должна существовать не только эстетическая, но и политическая ответственность, – строго сформулировала свое мнение Аня.

– Многообещающий поворот в разговоре. Инна, что-то ты слишком критично сегодня настроена, – видно, намекая на что-то, непонятное остальным, фыркнула Рита.

– Нет, я в прекрасном расположении духа, а мой выпад – всего лишь ответный шаг на слова Милы.

– Говоришь для красного словца или хочешь обидеть? – снова ощетинилась Рита.

Похоже, присутствие Инны лишний раз напоминало ей о несовместимости их характеров, и это ее нервировало.

– Ну, сейчас начнется! – заволновалась Кира. – Поговорите еще о роли писателей в воспитании молодежи, о радикальных и конформистских течениях в искусстве. Сейчас приметесь сгонять в стаи художников, писателей, музыкантов, якобы для создания общей атмосферы циркуляции идей, для необходимости творить новые смыслы. Знаю, заведете разговор о требовании времени смотреть на искусство с более широких позиций. Скучно. Дайте художникам работать свободно, а уж жизнь рассудит, кто чего натворил, кто чего стоит. Гармония – это соответствие самому себе, вот и пусть самовыражаются, душу свою перед нами выворачивают наизнанку.

– …Обожаю французский шансон! В некоторых песнях Шарля Азнавура столько душевной глубины, что, слушая их, я вдохну и никак не могу выдохнуть, – вскочила со стула Жанна. – А если я во власти серебряного звучания трубы, то вся дрожу. И оркестр Поля Мориа иногда люблю послушать.

– Ты думаешь, певцы вместе с песнями свое нутро по крохам выплескивают? Тогда оно должно быть огромным как айсберг. Нет, они тоже играют как драматические артисты. Да, собственно, какая нам разница? – пожала плечами Инна.

– Есть музыка слов, есть музыка умных мыслей и гениально простых идей. Меня наука питает в обоих смыслах – и душу, и тело. Волнует в ней водоворот гипотез. Вы не представляете, сколько музыки в физике: то бравурной, то лирически восторженной, то мягкой, то жесткой или энергичной. Доказательства теорем – это симфонии, прекрасные лекции – оперы. Сколько в них бывает высоких, мощных и многочисленных мелких резонансных всплесков мыслей, разно-образных по частоте, по ширине интервалов. Это целая философия… У каждого, знаете ли, свое духовное пространство…

Я слышала удивительную, но странную фразу: «Смертные прикованы к жизни, бессмертные – к искусству». Искусство в каждом из нас, оно вокруг нас. Его только надо почувствовать в себе, разглядеть в том, что ты делаешь. Как поет душа, когда удается сделать что-то нетривиальное! По ноткам раскладываешь шаги на пути к истинному результату, проигрываешь в душе каждый нюанс удачной мысли, испытывая при этом экстаз, наслаждение, – сказала Лера тихо.

– Ха! Божественная музыка науки! Как это романтично. Похоже, ты наукой из-за угла пыльным мешком стукнута, – воскликнула Инна. – Ну, девчата, начали с романтики романсов, а закончили взаимопониманием физиков и лириков. Пойду в коридор остыну.

Спорить больше не хотелось. Все сделали вид, что исчерпали тему. Помолчали. И только Жанна будто не к месту заметила тихо:

– Не отодвинешь ни свои, ни чужие переживания. И свое понимание не навяжешь. Никто не избег разочарований… Собственно, мегаполис – он как супермаркет. В нем все есть – и классика, и «попса». Выбирай на свой вкус.

Мила с Галей обменялись им только понятными взглядами и улыбками. Долго молчавшая Лиля тоже, будто невпопад, сказала грустно:

– Раньше пестовали таланты. Старые артисты в неоплатном долгу перед страной… Давали себя проявить. Превозносили лучших. Дух творчества витал в залах. Теперь это уже былинные времена.

– Колебались вместе с линией партии. Трагедия в музыке не принималась. Подавай чиновникам только радость, оптимизм. И платили копейки, – буркнула Инна. – Джаз душили. Джазмен – был особый социально-психологический тип: он вел себя непредсказуемо и в музыке, и в жизни. Наденет пиджак в клеточку с огромными плечами, и давай выдавать с перцем… Жили по своим законам, избегали общения с властными структурами… И кто это придумал, что в искусстве иногда терновый венок важнее лаврового?.. А стареющие матроны в опере? Стыдоба… При Союзе альтернативы не было. Теперь больше возможностей для развития талантов.

– А я на первом курсе университета, – вдруг вспомнила Лена, – на студенческом балу впервые видела, как ярко разряженные черные юноши и девушки очень красиво танцевали запрещенные танцы. Их никто не останавливал, не выгонял. Я, явившаяся в Москву из деревни, стояла в своих хлопчатобумажных чулочках и в школьной форме как чумная и смотрела со смешанным чувством восхищения и страха, как они грациозно бросали своих партнерш через плечо и те при этом улыбались. Выглядело исполнение танцев изящно и просто роскошно!

Мне тогда показалось, что я прибыла в столицу из каменного века. Мне почему-то сделалось ужасно холодно, и я невольно вспомнила свою уютную домашнюю фуфайку-стеганку и теплые добротные валенки с галошами, которые навсегда остались в деревне. Во мне зашевелились раздражение и обида. «Ведь мы запустили в космос человека, так почему же я выгляжу дикаркой с острова Пасхи, а эти дети обездоленной (так было написано в учебнике по географии) Африки такие уверенные и раскованные? Потом догадалась, что передо мной их элита, и успокоилась: «Главное, что я поступила учиться, а остальное наверстаю».