Вкус жизни

«Если вы интуитивно занесли эту фразу в свое произведение, то это еще лучше. В этом-то и состоит наше писательство – не разъясняя подробно, одной фразой уметь подать образ. Например, совсем не обязательно писать, что ваш герой химик. Достаточно того, чтобы в его бытовом отвлеченном разговоре – хотя бы о разводе – прозвучали непроизвольно употребленные чисто химические термины, что-то типа диссоциации, абсорбции или, допустим, он сравнил бы семейную жизнь с процессом дистилляции. Не теряйте эту способность, развивайте ее в себе», – сказал мне на прощание столичный редактор.

Люди все эмоционально разные, все думают и говорят по-разному, а не по заранее заготовленному клише. Они живые, а не механические куклы, – делилась Рита с Аллой. – Я как-то прочитала знакомой – она критик – стихотворение о воспитательнице детского дома, которая каждое лето брала детдомовского ребенка в свою семью, и он там приобщался к реальной жизни, так она заявила мне, что человек ни наедине с собой, ни вслух не станет говорить высокопарно.

Я на нее уставилась и возразила: «Так это я так думаю, говорю и пишу. Я – тот реальный человек, который мысленно благодарил эту прекрасную женщину за доброту к чужому ребенку. Я не выдумывала эти высокие чувства и слова, это говорила благодарная душа бывшего детдомовца, которому на жизненном пути встретились добрые люди. Я хочу, чтобы о них узнали многие. Ты же благодарна матери за то, что она нянчилась с тобой, допустим, до двадцати лет, мужу за то, что он, наверное, уж лет тридцать неусыпно опекает тебя. Вот и моя душа всегда поет, когда я встречаю истинно доброго человека. Конечно, теперь уже не так звонко, как в детстве, и все же она до сих пор восторгается. Конечно, мои чувства со временем ослабли, притупились. Я никогда не смогу писать, как в юности. Былое не оживает во мне с такой же силой, как прежде, не рождает мгновенных, восхитительных всеобъемлющих, ярких вспышек, но поэт в любом возрасте не может быть нечувствительным ни к чужому горю, ни к проявлению добра.

Моя душа от радости звенит колокольчикам, колоколом, набатом звучит от чужой беды. Почему я должна душить в себе благодарное чувство к человеку, который не просто формально исполняет свои обязанности по отношению к ребенку, но и делает много больше, чем было предписано инструкцией? Мне хочется говорить об этой женщине высокие слова, петь гимн ее доброте. Я не стесняюсь своих чувств, потому что они искренни. Разве только на похоронах надо говорить о человеке прекрасные слова?

Ты меня не понимаешь, потому что не чувствуешь того же? Тебя шокируют слишком восторженные слова? Я воспитана на героических песнях о войне, о Родине, о бедах людских, и я на самом деле так думаю, так чувствую, так отношусь к людям. Я сама с самого раннего детства испытала слишком много такого, что на всю жизнь сделало меня небезразличной к проявлению несправедливости или, напротив, радости. Ты моложе меня, и ты не воспитывалась в детдоме…»

Наверное, знакомая обиделась на меня. Получается, я ее упрекнула в недостаточном внимании к эмоциональному воспитанию. Я была нетактична. Во мне говорила обида. Вот всегда я так… глупо… на эмоциях. Тормоза не срабатывают, – вздохнула Рита. – И все равно я оставляю за собой право не во всем соглашаться с друзьями и знакомыми.

– Алла, говорят, человек не может дать того, чего нет в нем. Но человек также не может и взять того, что не соответствует его душе. Вот в чем беда, вот в чем проблема. Как надо было мне преподнести материал, чтобы пробудить в ней понимание?.. Я думала, рассказав о своих чувствах. Не получилось… Искать к ее сердцу другие пути?

Если бы мужчина не принял моего стихотворения, я бы поняла. Говорят, что у большинства женщин эмоциональная планка, уровень чувствительности выше, чем у мужчин, и поэтому они не дотягивают до нас, не воспринимают наши чувства, не могут понять, поверить в их искренность. Я, правда, в этом очень даже сомневаюсь… Хотя всем известно, что порог слышимости у мужчин и женщин разный. У нас в ушах колики и в голове вибрация от слишком громкой музыки, а мужчинам она в удовольствие.

…Существует эмоциональная глухота. Но утверждать, что у мужчин она встречается чаще, я не могу. Высокий порог душевной нечувствительности – когда человек не слышит чужую боль – теперь явление нередкое и среди женщин. Почему она, допустим, верит Достоевскому, что есть такие тонкие люди, как Алеша Карамазов, но не желает поверить, что есть на свете бывшие детдомовцы, которые до конца своей жизни остались болезненно чувствительными, излишне эмоциональными. Мне хотелось ей крикнуть, мол, познакомься, я и есть один из представителей этой достаточно большой когорты людей, чувствующих и ведущих себя несколько иначе, чем ты и тебе подобные хорошие люди. Просто мы немного другие. А она сказала: не тот формат… А потом жалуемся, что дети вырастают жестокие.

– …Мне нравится искренность и ясность твоих строк. Просто пишешь, а сердце прожигает. На душу легко ложатся. Самое трудное – это просто писать о сложном. Поэтический мир тебе достался из детства, и тебе удалось его в себе сохранить. У тебя удивительное погружение в наше детство! Очень личная книга, сердечная. Она полна человеческого содержания. В ней тоска ребенка по любви и ласке. Давно читала, но многие твои строфы до сих пор не идут из моей головы. Чувствуется, что писал внутренне свободный человек, – выразила свое мнение о Ритиной книге Лиля.

– Но смотреть на мир детскими глазами не стоит. Это слишком дорого обходится, – пошутила Лера.

«Лилина похвала прозвучала мягко, дружелюбно и настолько безукоризненно смодулировано, что даже кажется искренней», – удовлетворенно хмыкнула Инна.

– Самое важное – значимость выбранной тобой темы, собственная авторская позиция и интонация. Правду пишешь… И грандиозные идеи могут быть выражены в форме утонченной простоты, – задумчиво произнесла Лена. – Эта книга – образ нашего детства. Миллионы соотечественников могут сказать: «Это мое детство». Каждый человек может найти в ней осколки своей жизни.

– Не вскружили успехи голову? От восторга еще не потеряла рассудок? – зловредно хихикнула Инна, сама даже не успев понять почему.

– Ты это по поводу моей скромной персоны? – спокойно удивилась Рита.

– Не лишне упомянуть, что и в наши времена, и во времена оные неприкрытая правда не встречала сочувствия, если она не изящная, – вставила умную фразу Инна.

Аня смущенно поведала:

– Я очень любила фильм «А зори здесь тихие». И вдруг узнала, что автор выдумал эту историю. С тех пор не могу смотреть этот фильм. И другие фильмы про войну. Такая вот я странная… Я искренне считала, что в основу любого сценария обязательно должен ложиться реальный факт, который писатель доносит до нас согласно своему писательскому дару. А в детстве я Луи Буссенара читала. Так его «Капитан Сорвиголова» меня не воодушевлял. «Ври, но не завирайся! – сердилась я. – Десять пуль получил – и живой. Моему папе одной хватило…»

– Значит, мои книги для тебя. Читай, может, они помогут тебе пересилить твой «пунктик» и повернут к пониманию твоей ошибки, – улыбается Рита. – Что из того, что сюжет придуманный? Все равно в нем правда войны. Борис Васильев был фронтовиком, на себе прочувствовал все тяготы тех страшных лет. Его проза – барометр чести и совести. Я люблю все его произведения.

– У него такое умное красивое одухотворенное лицо. Ему нельзя не верить, – призналась Галя.

– Наверное, приятно, когда слова послушны велению твоих мыслей. Ощущаешь необыкновенную легкость, полет, – сказала Лера.

– …Подкупает, что ты о нас, о детдомовцах, написала, – тепло сказала Жанна, еще не читавшая книг Риты.

– Человек лучше воспринимает то, что перекликается с его собственными бедами.

– Правильно сделала. Слова одного известного журналиста вспомнила: «Если я не напишу о своих прекрасных друзьях, память о них умрет вместе со мной».

– В своих книгах ты пытаешься смотреть на мир глазами других людей? Надеешься предугадать и описать чужие переживания? Пустой номер. Это еще никому не удавалось. Все писатели свою душу выворачивают наизнанку, – громогласно декларирует Инна.

– Главное, что эти стихи – прямое попадание в нерв времени, – по достоинству оценивает поэзию подруги Лера.

– Наверное, стихи мне больше удаются, – потупилась Рита, и лицо ее заалело.

– Вот живет человек обыденной жизнью и вдруг находит свое призвание и расцветает, – улыбнулась Алла.

– Недостаточно отвечать запросам времени, надо еще уметь противостоять ему, – припечатала Риту Инна. – Хорошо, что ты не подделываешься под вкусы непредвзятого читателя. Твои книги в метро в полусонном состоянии не почитаешь. Они требуют душевного взаимодействия с героями. В них что-то приходится домысливать, что-то читать между строк. Но мне больше нравятся забавные, пикантные, приятные темы, – добавила она.

– Удаются стихи потому, что ты много знаешь о жизни. Не сахарно, не причесанно пишешь. Молодым полезно почитать о грустном. Пусть задумаются о себе, о тех, кто рядом с ними.

– На одном легком чтении оскотиниться можно, – сердито пробурчала Эмма, на минуту оторвавшись от разговора с Кирой.

– А где же так необходимая мне критика? Хвалу надо приправлять перцем и горчицей, – пошутила Рита.

– Удел специалистов разбирать произведение по косточкам. Мы выражаем чувства, которые вызывают твои стихи, – ответила Лиля.

– Продолжайте хвалить, не отвлекайтесь, – пошутила Инна.

– Главная тема звучит громко и тревожно. Пресловутая пестрота и теснота деталей оборачивается избытком страшного, рвущего душу прошлого, – будто оглянувшись на свое детство, вздохнув, сказала Кира.

– Создающего упадническое настроение. А как же созидательность, оптимизм? – дополнила Инна слова Киры своим видением стихов Риты. – Я со всей страстью критикую только то, что люблю, к чему небезразлична. Видишь, как стараюсь, – не преминула шутливо добавить она. – И все же мне больше нравится легкая, непринужденная игра ума писателя, наполненная высокоинтеллектуальными, но не заумными философскими раздумьями.

– Первое, что напрашивается тебе ответить, так это то, что время, когда у меня было желание и эмоции легко и ярко воспеть жизнь, упущено навсегда.

– Это и понятно. Как бы сказать короче, чтобы «не растечься мыслью по древу» В юности утренняя роса казалась брильянтами, подарками природы, а в старости – слезами уходящих лет… Вот ты пишешь и, наверное, думаешь, что ангелы будут плакать, если ты займешься чем-нибудь другим.

– Ставлю сотню против рубля, что тебе «ржачка» и перевертыши ближе, – буркнула Лиля.

– Позор на мою седую голову! – рассмеялась Инна, небрежно тронув рукой свою прическу без единого седого волоса, – А тебе тонкий юмор и легкая грусть Чехова претят. Тебе надо, чтобы, с пеной у рта негодовали, чтобы эмоции разлетались фейерверком!

– Не в масть, Инна. Хватит цепляться ко всем, – остановила ее Лера. – Ритина первая книга не верх оптимизма, и, тем не менее, она светлая, добрая, чистая. Тебе бы призму в голове поменять или линзы в глазах перефокусировать.

Замечание получило одобрение подруг.

– Инна, а ты откуда узнала о хобби Риты? Она же его не афишировала, – спросила Мила примиряюще.

– Она пресс-релизы от секретных агентов получает, – пошутила Жанна.

– Носом учуяла, – рассмеялась Инна. И добавила: – Вот ты, Рита, копаешься в печалях и невзгодах, одолевающих детей, поешь гимны добру и справедливости, призываешь верить, надеяться, а ведь мир такой несправедливый!

– Как же без надежды?.. Многого самого грязного в своих книгах я недоговариваю. Не хочу нести детям чернуху.

– Обнаруживаешь тенденцию обходить острые углы?

– Когда пишешь, надо думать не только о том, что сказать детям, но и о том, чего не сказать. «Даже в таком урезанном виде ко двору ли приходится моя печальная правда? – беспокоилась я.

– Это вопрос таланта и ситуации. Случаются и прескверные вещи. Но у тебя все к месту, – успокоила Риту Лера.

– Первая книга вызвала оглушающий эффект? Ну как же, глас маленького детдомовского народа!

– Сенсация живет мало. Важно, чтобы произведение долго служило людям, – остановила Инну Лена.

– Мне кажется, эта книга пока лучшее из всего мною написанного. Уже четырежды переиздавалась. Не знаю, какая судьба ждет еще недописанную…

– Твое творчество нравственно, а значит, креативно. Это главный критерий, – четко обозначила свое мнение Эмма.

– Рита, я уважаю твою позицию, но тебе следует снять табу – запрет с души – и дописать опущенные жесткие главы, – небрежно посоветовала Инна.

– Сейчас разуюсь и побегу дописывать… Оставляю это тебе. Собери мозги в кучку и посоображай конкретно. Нарисуй картину нашего детства крупными яркими мазками, – пошутила Рита. – А мне достаточно того, что я пишу о том, как трудно юному доброму сердцу во взрослом мире, когда жестоко ранят самые, казалось бы, простые поступки, и о том, что будет оно, это сердце, мучиться, пока само не окрепнет, пока душа не покроется защитным панцирем.

Я хочу видеть в своих читателях собеседников, людей небезразличных. Пусть почитают и что-то о себе поймут.

– Чушь городишь, – сразу всё поняв по Ритиной улыбке, упавшим голосом пробурчала Инна тихо, чтобы не слышали другие, и насупилась. – Мечтаешь увидеть в моей «писанине» что-то совершенно непотребное?

– Да ладно тебе, не дуйся, – попросила Рита.

Инна тут же вздернула подбородок вверх. Чем-чем, а лицом управлять она умела превосходно.

– Меня волнует трагическая поэзия твоих строк. В них особая, смелая экспрессия образов, – сказала Эмма.

– А меня поражает аскетическое богатство черно-белой палитры. Правда, странное сочетание слов? – спросила Лера. – Один умный человек сказал: «Творческое поэтическое воображение – пиковое воплощение воображения».

– Ты забыла подчеркнуть «женское», – заметила Инна.

– Можно подумать, для женщин существуют другие законы мышления, – возроптала Лиля.

– Как к тебе приходят стихи? Ты настраиваешься на них? – спросила Галя.

– Нет. Они все время присутствуют в голове. Чуть тронешь их мыслями, и сами полились… Вспомни, как ты кормила грудью Сережку… Странная аналогия?

– Женщинам очень даже понятная.

– Мысли и рифмы ничем невозможно заглушить.

– А если ты не имеешь возможности их выплескивать, они набатом звучат в голове? Так же можно свихнуться.

– Тогда я «пишу» во сне. Утром, конечно, ничего не помню и переживаю. Но, видно, такая разрядка необходима моему организму. Наверное, это на самом деле своеобразная защитная реакция.

– Недавно с интересом читала биографический роман одного известного ученого. Его с детства окружали знаменитые люди науки и искусства. И в собственной взрослой жизни судьба не обходила его разнообразием событий. Ему было о чем писать, было чем заинтересовать читателей. А вот каким образом суровая безрадостная жизнь, бедная внешними событиями, могла стать источником смелого воображения, выразившегося в столь сильных и ярких стихах? В них то романтические порывы мятежного духа, то глубокое, исполненное страсти искреннее правдолюбие, то горечь, то нежность и грусть, – сказала Галя, ни к кому конкретно не обращаясь. Откуда такое поэтическое созерцание?..

– Как же должны были сойтись звезды, чтобы тебе повезло и ты смогла прокричать на всю страну о безотцовщине, – задумчиво проговорила Аня.

– Не преувеличивай. Докричалась ли – это еще вопрос.

– И в прозе ты просто и ясно выстраиваешь объем внутреннего гиперболически романтичного мира своих героев, эмоционально, неожиданно, раскованно выписываешь отдельное, самостоятельное пространство каждого героя, – сказала Мила. – Вроде бы непритязательные мелодраматические истории, но ведь как поражают и трогают, от них трудно оторваться. Наверное, потому, что твои героини живут рядом с нами и каждая женщина в них себя видит…

– Глобальное в минимальном? – удивилась Инна. – К чему бы мне еще придраться? Я выполняю твою просьбу. – Это она добавила с веселой ухмылкой.

– Как ты, всецело отданная борьбе за существование (работе и заботе о близких) и личное человеческое достоинство, поглощенная мыслями о своем неудачном браке, можешь писать книги с глубоким пониманием реалий повседневности и ее социальных контрастов? Как тебе удается оставаться эмоционально насыщенной, ироничной, но душевной и не потеряться во всем этом густом месиве проблем? – закончила свою мысль Галя.

– Если есть знание и обладание способностью постижения не только себя, но и других, никакая занятость не помеха, – ответила за Риту Лера. – У тебя настоящие стихи, а не «взбивание пены». Не отступай, подруга. Еще Чехов говорил: «Человек в ответе за свой талант».

– Мне кажется, что дети, прочитавшие твои книги, став взрослыми, не смогут совершать преступления, – сказала Аня.

– Это мне наивысшая награда.

– Придумала вопрос! Мир давно объяснен, народонаселение типизировано. Что еще нового может придумать писатель? – азартно спросила Инна.

– Каждая эпоха выдает своего героя, и его надо осмыслить, – спокойно ответила Алла.

– Кто же герой нашего времени? Где-то я слышала: «Несчастна та страна, в которой нет великих героев». Ну или что-то в этом духе.

Может, Инна и надеялась, но диспута не последовало. Не сумела она на этот раз зажечь сокурсниц. Они погрузились в персональные размышления.

Вошла Кира. Прислушалась к разговорам.

Галя говорила:

– …Еще бы! Его выбросили, как изношенные ботинки, как исписанный стержень шариковой ручки!.. Оскорбили, унизили, распяли…

– …Да ты, я смотрю, нарасхват! – Это Инна удивленно заметила Ане.

– …Кажется, Толстой писал, что «интересны несчастные семьи, потому что они разные», – заметила Жанна.

– Мне они не просто интересны, это моя постоянная фантомная боль, – уточнила Рита.

– Тема бесконечная, как жизнь. В ней не выдохнешься, не испишешься.

– …У тебя кое-где существует не́которая, как бы намеренная разорванность текста. Это для выделения второго плана? И вставные «новеллки» тоже? – спросила Алла.

– Правильно поняла, – обрадовалась Рита. – Сознательные пустоты, умолчание. Оставляю пространство для размышления.

– «Разговорчики в строю!» Зашибись. Я в шоке. Некоторые ваши выражения совершенно простреливают, – разошлась в своих эмоциях Инна.

– …Книги – хранилище образов, без которых человек не человек. В них тысячелетняя мудрость, ответы на многие загадки мироздания и загадки человеческого сердца, – задумчиво изрекла в пространство Аня (только для того, чтобы что-нибудь сказать?) строгим монотонным голосом. Совсем как на уроке.

Кира отвлеклась на Лилю. Та с легкой грустью говорила Жанне о себе, казалось бы, не в общую тему. Навеяло…

– Я долго не находила понимания среди сотрудников, хотя вела себя, как мне думалось, идеально. Но это с моей точки зрения. Я всю себя отдавала работе, но наживала врагов из тех, которым было за мной не угнаться. Их ругали, ставили мою работу им в пример. Сама того не замечая, я разворошила осиное гнездо, и меня постоянно жалили, принижали, оскорбляли, подсиживали, оговаривали. Иногда прямо говорили – не высовывайся. А я хотела в жизни чего-то добиться и доказывала свои к тому способности.

И вдруг одна пожилая женщина из соседней лаборатории, увидев меня, воскликнула: «Наслышана о вас. Теперь мне все ясно. Наивный взгляд. Искренне возмущаетесь людской непорядочностью. Приходите в тихое бешенство – по причине бессилия что-либо изменить – от сплетен, обвивающих вас, невиновную, потому что открыты в выражении чувств, не способны сделать кому бы то ни было больно. Грудью станете за человека, которого считаете правым. Поразительное трудолюбие, безграничная честность и вера в добро. Наверное, тратите свое личное время, только бы студенты успели подготовиться к занятиям, понять тему. Все объясните, все растолкуете. И постоянно утверждаете: «Не студенты для нас, а мы для них».

Студенты, наверное, пользуются вашей добротой. Еще верите, что честным трудом добьетесь многого. А пока повышения по службе достаются блатным бездельникам (нет, и умным, и трудолюбивым тоже, но все же блатным в первую голову) или тем, кто делает много не на благо института, а лично начальникам. И все-то у вас чересчур, через край, все на пределе возможностей и излишне эмоционально. Отдаете себя делу, в ущерб себе. Делаю вывод: вы воспитывались в детском доме. Вот увидела вас, и появилась потребность убедиться, что я не ошиблась. Сколько таких вот чистых, добрых прошло через мои руки! А скольких обломала жизнь, и становились они колючим шиповником или вовсе увядали… А выжившие – как реликты, как редкие дикие прекрасные розы…»

Она говорила так старомодно, так забыто. Я сама иногда думала в том же ключе. Помню, я тогда загрустила: «Неужели я такая примитивная, предсказуемая?» Она поняла мои мысли. «Нет, – ответила она, – вы хороший человек, просто для меня, с моим опытом, люди вашего типа прозрачны. Вы для меня раскрытая книга, а для других… Да и вообще я неплохо разбираюсь в человеческой природе. Я все свое свободное время посвящаю ее изучению. Вы торопитесь отдать себя людям, часто не заслуживающим вашего внимания. Не разменивайтесь по мелочам. Концентрируйте свои таланты и выдавайте небольшими порциями, тогда вас надолго хватит, и терроризировать станут реже, и заметят скорее…»

Рита откликнулась на признание Лили:

– Недавно смотрела телепередачу, в которой детдомовские дети с обидой говорили о том, что домашние дети и даже их родители обзывают их, оскорбляют их человеческое достоинство. И вы бы видели, как эти разряженные, наглые, самодовольные юноши и девушки бросались в бой, чтобы защитить и выгородить себя! Мол, что мы особенного сказали? Ведь они же на самом деле подкидыши. Не подумали, что эти несправедливо обиженные судьбой дети не виноваты в своем нынешнем положении.

Эти молодые люди не умели ставить себя на место детдомовцев, их незрелые души не способны были прочувствовать боль несчастных. А ведь не дай бог какого-то жестокого случая, и новые условия быстро дали бы им почувствовать, что значит сносить незаслуженные унижения. Детдомовские дети сидели понурив головы. Они не находили понимания в реальном мире, у реальных людей. Они осознавали, что говорят с домашними на разных языках. Им было неуютно и страшно тоскливо среди себе неподобных. Они чувствовали безысходность своего будущего, ощущали себя заклейменными. На их тоскливых лицах читалось: «Сытый голодного не разумеет».

Иногда можно жизнь прожить, так и не созрев до понимания чужой боли, так и не раскрыв свою душу для восприятия чужой беды как своей. Я в таких случаях говорю этим людям: «Если вы не чувствуете, как я, это совсем не значит, что и другим это не дано. Ведь если вы, допустим, не понимаете квантовой теории, это не значит, что и я не понимаю ее. Я не знаю, как мне достучаться до ваших сердец, чем вылечить эмоциональную недостаточность, какими еще примерами убедить вас в моей правоте. Я только могу молить Бога, чтобы вам и вашим близким не случилось попасть в ситуацию, схожую с той, в которой находятся ребята, которых вы сейчас осмеиваете и оплевываете».

Мне кажется, что одна из задач литературы – воспитание. Дело писателя – будить в людях добрые чувства, спящие где-то в глубине души, научить радоваться доброму делу, чужому успеху, сочувствовать чужому горю. Чтобы не кривились их губы в ехидном осуждении: «мол, если дура, пусть вкалывает», и не удивлялись, спрашивая самих себя: «А что воспитательница имеет с того, что приводит домой чужого ребенка, зачем ей это нужно?» Чтобы поняли, что ее забота нужна, прежде всего, этому несчастному ребенку. Да, это прибавляет ей забот, но и добавляет в сердце радость за успехи малыша, за то, что ему с ней хорошо и тепло.

Человек с неразвитой душой лишает других возможности передать ему свои чувства и тем самым открыть в себе самом и в ком-то другом нечто подобное. С такими людьми трудно найти взаимопонимание… Они не осознают, что духовно обедняют свою жизнь.

Такой была моя учительница литературы. Помню, я с восторгом описала в стихах поход в лес. А она упрекнул меня в том, что я о прогулке пишу, как о полете в космос. (Много лет спустя редактор солидного издания именно это стихотворение выделил из всех прочих, сказав о нем: «Это безупречное произведение, шедевр».) Я тогда, в детстве, запальчиво заявила своей учительнице: «Как вы, Наталья Григорьевна, не понимаете, что я подросток, а не взрослый сухарь? Мне хочется подвигов, а где я их возьму? У меня мало интересного в жизни. Есть только учеба, работа и книги. Но я всюду ищу то, чем можно восхищаться. Ведь от радости крылья вырастают! В лесу меня распирал восторг. Я радовалась солнцу, легкому беззаботному общению с ребятами, свободе. Меня переполняли эмоции. Я размахивала руками, орала песни и знала, что мне за такое поведение не влетит. Я была счастлива, и это здорово! Конечно, может, совсем по-другому я была бы воодушевлена, посетив прекрасную выставку или концерт талантливого певца, но я лишена этого и могу только фантазировать на эту тему. И в своих фантазиях я тоже бываю счастлива. Что тут плохого?