- -
- 100%
- +
– И уже нет тем, достойных твоего пера? – ехидно вклинилась Инна.
– Напротив… И каждый раз, начиная новую книгу, я чувствую себя ученицей, пытающейся сдать экзамен. Будто я опять дебютирую. Понимаешь, есть внутренняя цена всему тому, что делаешь… – продолжала исповедоваться Рита, не обижаясь на Инну.
«И я, и я, и я того же мнения», – пропела Инна.
– Отличное хобби, прекрасная отдушина! Да еще какого диапазона и общественной значимости! – восторженно-мечтательно сказала Лиля. – Это уже не любимое занятие в свободное время, а призвание. Мне кажется, что самое страшное для человека – не реализовать свои способности. Правильно говорят, что привычка – вторая натура, а хобби – вторая жизнь.
– …Название твоего недописанного романа многообещающее, – заметила Алла.
– Более чем обещающее. Не слишком претенциозное? – смущенно улыбнулась Рита. – Заголовок очень важен.
– И первая страница. Даже первая фраза. Название с чем-то перекликается?
– Оно условное.
– Дань моде?
– Необходимость. Ты же понимаешь.
– Еще бы!
– Чтобы привлечь внимание читателей, – подала голос Жанна.
– Возможно, это будет не роман, а нечто другое. Я еще не определилась с формой подачи материала. Роман – это вершина в прозаических типах произведений. Может, я еще не дотягиваю…
– Твоя новая книга об утраченных иллюзиях? – теперь уже осторожно спросила Инна.
– Она о вечном.
– С вечностью охота поиграть? Помнишь, знаменитая актриса…как ее… Раневская сказала: «Плевать в вечность – неперспективное занятие».
– А я и не плюю.
– Уточни.
– Это грустная книга о счастье.
– Странная фраза. Звучит как «смешно о страшно серьезном» или даже как «развлекательная книга о смерти»… Ох! Ты повергаешь меня в трепет…
– Резонансное заявление. Очень хотелось бы поверить, что это так, – в тон ей ответила Рита.
– Ты всегда была одержима глобальными проблемами. В мелкотемье тебя не упрекнешь. Поэтому быстро набираешь очки?
– В известном смысле «да». Всегда существовали темы, сохраняющиеся на века, и те, что исчезали, стоило только их авторам уйти в мир иной.
– Главной темой любого писателя является человек, даже когда он вроде бы просто описывает природу.
– Каждый берет свою ноту и поет свою песню.
– А у тебя как с новой книгой?
– Есть лишь фрагментарные заметки и наброски. Весь текст как бы составлен из отдельных кусков, которые перемещаются, переливаются, расплываются. Идет беспрерывный, хаотичный процесс их сцепления и распада, пока еще ни к чему не приводящий.
– В наше предельно коммерцилизованное время удается издаваться? – понизив голос, тактично поинтересовалась Жанна.
– Неужели бьешь все рекорды по количеству продаж? – с кошачьей улыбочкой спросила Инна.
– Издаюсь малыми тиражами. Две-две с половиной тысячи экземпляров. Свой труд я отдаю детям бесплатно. Продавая книги, я пытаюсь окупить затраты на их издание.
– Чтобы книга состоялась, что для тебя в этом процессе самое сложное?
– Найти деньги на издание.
– А в журналах не пробовала печататься?
– Пробовала. Но, как правило, главы произведений звучат сильнее в контексте с другими. Ты же понимаешь, что никто не станет печатать в журнале отдельные рассказы из книги Носова «Витя Малеев в школе и дома». Они имеют ценность только в связи с общей канвой произведения. А блоки с продолжениями в газетах и журналах сейчас «не модны».
– У моего знакомого уж десять лет лежит рукопись готового романа. Он переживает, что его книга не сыграет ту роль, которую могла бы сыграть в воспитании молодежи.
– Так пусть в Интернет ее отправит. Теперь это без проблем.
– Чтобы в Интернете этот роман искали и читали, ему тоже нужна реклама, а не вероятность того, что кто-то на него случайно наткнется.
– …Не секрет, что целый ряд столичных издательств не желает получать бандероли с рукописями, присланными из провинции, – заметила Жанна.
– И это при том, что по «Культуре» не раз говорили о дефиците книг для детей и юношества?
– Вот и разумей…
– Им бы самим выжить.
– Поэтам в этом плане много проще.
– Как сказать…
– У них объем написанного меньше, значит, дешевле…
– Мать честная, до книг ли теперь!
– До книг.
– …Алла, у тебя изящная и волнующая поэзия. Будто с Богом говоришь. Кажется, что каждая фраза выверена, отшлифована до предела. Счастливая судьба звучит в твоих строках, – перебила Жанну Инна. – Естественно. Какова жизнь, такие мысли… Я думаю, настоящая поэзия – это когда в одном стихе вся «Война и мир». Ведь поэзия это кульминация и концентрация языка, – солидно констатировала она, с удовольствием преподнося подругам свою эрудицию.
– Вот так, и ни больше и ни меньше? Ну и запросы, ну и требования! – усмехнулась Лера, сама для себя пишущая стихи.
– …Алла, наверное, очень сложно писать о современности, о том, что все знают. Трудно заинтересовать читателя жизнью простого человека. Проще копаться в архивах ушедших из жизни знаменитых людей, фантазировать, домысливать, как многие писатели прошлого, – предположила Лиля.
– Кому что, – не согласилась Рита. – Одним политика, интриги, приключения, другим что-то более приземленное: пытаться проникнуть вглубь простых вещей и событий.
– Говорят, настоящий творец обязан ставить перед собой лишь великие задачи и что нет великих писателей без великих образов, а ты стараешься в простом человеке увидеть героя.
– Я пытаюсь поднять женщину чуть выше, чем она сейчас на самом деле стоит в нашем обществе.
– Желаешь облечь женщину высоким достоинством? Поешь ей хвалу?
– Хвалу? Слишком громко сказано. Стремлюсь обратить внимание читателей на гармонию человеческих отношений семье.
– Хочешь взорвать общественное мнение? Давно пора, – одобрительно заметила Лиля.
– Эта тема сейчас в моде?
– Она всегда в моде.
– А я думала, ты о мужчинах пишешь. «Чураясь гением протоптанной тропы», надеешься своим творчеством открыть новый уровень правды? Сейчас, чтобы тебя услышали, надо либо новое слово в литературе сказать, либо старое по-новому изобразить. С такой-то темой не попасть тебе в когорту знаменитых авторов, – хмыкнула Инна. И пропела: – Но… «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».
– Я до сих пор не чувствую себя поэтом. Это слишком высокое звание. Но у каждого автора свой взгляд на успех. Кто рвется на Запад, кому нужны тиражи, кому важен круг друзей. Мои стихи не нуждаются в защите. Мне ни к чему щит оригинальности формы, темы и воплощения… А в детстве я мечтала своими книжками войти в каждый детский дом. Мечтала попасть в школьный учебник литературы хотя бы одним стихотворением или рассказом… хотя бы упоминанием. Надеялась быть читателям интересной… А вот в прозе…
– Какое в столь юные годы творческое высокомерие! Желала завладеть вниманием миллионов, чтобы твое имя было у всех на слуху? Хотела заработать прижизненную славу? – перебила Риту Инна.
– В моих мечтах не было гонора. Я хотела быть полезной детдомовским детям.
– Впрочем, любой писатель и поэт мечтает создать притчу на все времена, и втайне взыскует всеобщего признания, полагая, что заслуживает его.
В словах Инны явно звучала ирония.
– Велико твое заблуждение. Я ничего выдающегося не сделала, но свой достойный вклад в литературу и в воспитание подрастающего поколения внесла, – сухо ответила Рита.
– Чу́дное обаяние скромности! Оно кого хочешь на лопатки положит. Ему невозможно не поддаться, – с улыбкой заговорила Галя. – Не прибедняйся, Рита. И премии есть, и в энциклопедии ты попала. Я по радио слышала. Василий Белов – наш прижизненный классик, человек правильной и щедрой души, оказался провидцем, когда написал, что ждут тебя признание и награды.
– Я как раз хотела сказать о том, что мне редкостно повезло, что безмерно благодарна Василию Ивановичу Белову за его поддержку. Дай Бог ему здоровья и вдохновения.
– Твои слова да Господу в уши, – сказала Лена.
– А в переиздание энциклопедии могут и не включить, – легонько уколола Инна.
– Ну и что с того? Плакать не стану.
– А как же неизжитые комплексы детдомовского воспитания? – улыбнулась Лиля.
– …Ха! И до сих пор не получила ордена за скромность?.. Существует устойчивое мнение, что премии как рупор, ими дорогу наверх прокладывают. Значит, и рецензиями известных на всю страну писателей «обклеилась»? Небось, первым делом этим озаботилась? – спросила Инна не без насмешки. – …И чего жилы рвать? Два-три поколения… а потом все равно ведь забвение…
Рита только плечами передернула.
– Хоть строчкой, но останется…
«Когда всерьез чем-то гордятся в себе, то делают это втайне. И причин тому много», – подумала Лена.
– Случается, человек не издал ни одной книжки, а о нем говорят как об известном писателе. Кажется, Поляков не то писал об этом в своем романе, не то говорил с телеэкрана. И ведь кто-то и зачем-то делает им имидж? – недоуменно спросила Жанна.
– Слышала звон, да не знаешь, где он? А ты, Алла, тоже мечтаешь о славе? – с самой серьезной миной поинтересовалась Инна.
– Мое тщеславие и самолюбие быстро пресытились. Уже с первой книжкой. Я считала ее, может быть, небольшой, но победой. Тогда я на самом деле испытала максимальное наслаждение, а потом все только нанизывалось. К тому же радость несколько омрачается трудностями с изданием.
– Запомните, девчонки, ваши книги – высший пилотаж! Продолжайте культивировать свою индивидуальность. Живите, как ведет судьба. Пишите. Радуйте нас. Ничего в жизни для каждого из нас не повторится. Ничего не будет потом. Всё есть и будет только сейчас.
– Перевес сил явно в вашу пользу. Смотрите не лопните от гордости, – рассмеялась Инна.
Не упустила возможности позубоскалить.
– Да ладно тебе… проехали, – смущенно махнула рукой Рита. – …Кто как может встраивается в новое время. Сейчас главенствует рыночная идеология: идти на поводу у читателя. Одни писатели – беллетристы – получают огромные гонорары, а другие – у которых смехотворные тиражи – премии. Нам важен общественный резонанс для привлечения читателей в библиотеки. Премии не добавляют ни имиджа, ни денег на издание и не делают круг читателей шире. С читателями надо работать, чем я и занимаюсь. Если еще хоть одно поколение детей успею охватить, буду счастлива. Я из библиотек не вылезаю. Дружу с заведующими и сотрудниками. Святые женщины! За мизерную зарплату душу отдают детям. Какую многогранную работу проводят по приучению детей к книге! Какие им праздники души и ума устраивают!
Лариса, та, которая беленькая, та, что из Липецка, тоже плотно общается с детворой в школах и библиотеках. Она писала мне, что ее «открыла» и приобщила к «юной аудитории» Галина Семеновна Гурьева, заведующая центральной детской городской библиотекой, а к взрослой – Виктория Викторовна Якимович, директор всей библиотечной системы города. С удовольствием она вспоминает и Марию Александровну Буслаеву, которой обязана общением с детьми области. Все вместе они уже много лет дружат «на ниве воспитания молодого поколения». У Ларисы с ними много точек соприкосновения.Все оказывают ей всяческую помощь. Я о такой только мечтаю.
– …Ты считаешь, что все тобой уже написанные книги имеют законченную отточенность?
– Нет, конечно. Мне надо еще очень много работать в этом направлении, чтобы осмыслить хрупкую, тонкую материю писательского мастерства. Мне бы, как Паустовскому, попутешествовать по России, познакомиться с современными признанными творческими людьми, пообщаться, поучаствовать в диспутах. Я бы возвращалась домой с богатым запасом наблюдений, новых знаний, и это благотворно сказывалось бы на моих произведениях. Может быть, я стала бы писать глубже, изощренней или тоньше, многозначительней, научилась бы передавать между строк то, что моими героями недосказано. И во мне поубавилось бы неуверенности. Но женщина не может позволить себе оставить семью. Вот и варишься в собственном соку.
– И неплохо варишься, – одобрительно сказала Лера. – Я когда читаю твои книги для детей, так словно смотрю своим внутренним зрением кинофильмы или вроде как сама участвую во всех событиях, погружаясь в мир твоих персонажей. Описания природы замечательны. Если у тебя в рассказе льет летний дождь, я дрожу от восторга, если дует осенний ветер, я зябко ёжусь, мурашки бегут по коже.
– С нетерпением жду твою следующую книгу, – сказала Лиля. Буду держать за тебя кулаки, чтобы тебе сопутствовала удача.
Рита не могла скрыть, насколько приятна была ей эта поддержка.
– Один знакомый поэт из Воронежа так подписал мне свою книжку: «Из физиков в лирики, наоборот – никогда!» А что, органичное сочетание: физик – поэт – писатель! Мне, что ли, тоже во спасение своей души тиснуть какую-нибудь книжонку? Может, засесть за мемуары? – рассмеялась Инна.
– Боюсь, дело может обернуться мировым политическим скандалом. Ни для кого не секрет, что для тебя узки рамки своей страны, – злопамятно пошутила Жанна и многозначительно подмигнула Рите.
– Кому нужна черная меланхолия раздавленного жизнью бедолаги? Всем требуются неслыханные глобальные потрясения, чудовищные, сокрушительные несчастья или яркая любовь, – криво усмехнулась Инна. – Рита, твоя известность еще не перешагнула границ нашей Родины?
– Ну и шуточки у тебя…
– Раскрутка – удел немногих писателей. Там критерий один: из чьей ты песочницы. Мне об этом недвусмысленно намекнули, когда я попыталась помочь одной слишком стеснительной подруге. И еще бабки нужны, – дополнила Инна. – Проза жизни… Значит, не раздаешь интервью пачками?
– Только в пределах своей области. Еще я отсылаю свои книги друзьям, осевшим в разных городах и странах. Сейчас даже успешные, признанные писатели обречены выживать: ездят по стране, рекламируют свои книги. А у меня для этого нет ни денег, ни здоровья. Это оборотная сторона жизни писателей – зазеркалье. Я сунулась было в фонд одного известного писателя, мол, буду вам весьма обязана… хотя бы советом помогите. А секретарь сказала: «Не вижу причины, по которой ваши с ним дороги могут пересечься… Надеюсь, вы не настолько наивны – хоть и детский писатель, чтобы не понимать, что это кормушка…» Ну и так далее. Стыдно, неловко, обидно было, будто милостыню выпрашивала… Хочется надеяться, что в обозримом будущем мне еще повезет… хотя…
– Понятное дело, боишься забвения и мечтаешь остаться в веках. Или ты считаешь, что уже оставила свой скромный, но яркий след? Пусть родственники после кончины поместят тебя и твои произведения в несгораемый саркофаг, а через тысячу лет, глядишь, кто-нибудь и наткнется на это захоронение. В историю войдешь.
– Учту твой совет, – спокойно отреагировала Рита на шутливо-ироничные слова Инны.
– …Может, еще отыщется миллиардер, по типу дореволюционных меценатов Мамонтова и Саввы Морозова, который мог бы принять на себя финансовые обязательства по изданию твоих книг для подростков. Это было бы здорово! – оптимистично предположила Жанна.
– Держи карман шире. Как бы это сказать мягче… К миллиардеру тоже надо как-то суметь протоптать дорожку. Ушлой надо быть, опять-таки, связи иметь. Я пыталась… Не так все просто в нашем мире. Богатые тоже ищут, чтобы с выгодой… Своими книгами я себе, а не ему имидж делаю. И в Думу обращалась, и к деловым женщинам. Кто отписки присылал, кто вообще не заинтересовался вопросом воспитания юного поколения. Литературная деятельность, за редким исключением, во все века в основном была подвижничеством.
– Моей знакомой поэтессе муж помогает издаваться, а потом они вместе пытаются продавать ее книги, чтобы окупить затраты на издание, – сказала Мила.
– А моя знакомая жаловалась мне, – вспомнила Аня, – что у нее никогда не было возможности спокойно заниматься любимым делом. «Пишу на бегу, урывками, с постоянным вторжением в бессознательно-иллюзорный мир домашних забот и проблем. Не может быть и речи о творческой обстановке, чтобы беспрепятственно окунаться в свои грезы, ощущения, ловить моменты вдохновения. Только вхожу в состояние транса, воображение плывет в царство подсознания, начинают возникать первые строчки, а тут… злые взгляды, издевки, насмешки благоверного. Какое уж там вдохновение или озарение?.. Вспоминать не хочется».
Наступила долгая грустная пауза, которую следовало срочно заполнить, и Жанна уже не в первый раз за встречу блестяще справилась с ситуацией, непринужденно задав Рите незамысловатый вопрос:
– А ты помнишь, когда и где тебя в первый раз напечатали?
– Еще бы! Это было в восемьдесят седьмом, на День Победы, в местной газете. Мне хотелось сообщить об этом всем друзьям и знакомым, но я стеснялась распиравшей меня радости и молча шутила над собой: «Сбылась мечта идиота». А теперь вот чуть ли не каждый год новая книга…
– На ближайшие десять лет вперед запланировала великие свершения? Ведь ты же хозяйка своего положения, – спросила Инна.
Рите не хотелось язвить. Она усмехнулась в ответ:
– Ну не то чтобы на десять…
Потом тихо вздохнула и указала пальцем в потолок.
– Понятно. «Если хочешь рассмешить Бога, расскажи всем о своих замыслах». Кажется, так звучит предостережение.
– …Жизнерадостные произведения редки. В основном литература паразитирует на людских несчастьях, – проявила осведомленность в классике Инна.
– Спорная мысль, – не согласилась Лиля.
– …Почему сейчас преобладает спрос на фантастику? – спросила Жанна.
– Осознание абсурда жизни, утрата жизненных смыслов, усталость, исчезновение надежд. Безучастность, безразличие, отстраненность. Читатели ищут адреналин вне себя, а души не работают. Чем больше неудовлетворенность жизнью, тем больше стремление скрыться от действительности в скорлупу, – предположила Рита.
– Мифологема абсурда?
– Лучше уходить в фантастику, чем в депрессию.
– Фантастика для некоторых лишь сладкая оболочка вокруг горькой таблетки.
– По целому ряду причин меня раздражает стойкий стереотип в некоторых интеллигентских кругах по отношению к бестселлерам как к слабой литературе, мол, они – «позолоченные гробницы посредственного дарования». Литература должна быть разнообразной. Сравнение тоже обогащает. Вольтер говорил, что «все жанры хороши, кроме скучного». – Это Рита сказала.
– Ты не хочешь перескочить на фантастику, пока она в моде? Или будешь чувствовать себя Пегасом, вынужденным тащить чужую телегу? – с невинным видом спросила Инна.
– …Может, провокационными романами выводить людей из спячки? – предположила Эмма.
– Кабы знать…
– Я предпочитаю странных, парадоксальных авторов, что-то типа магических реалистов. Мо Янь меня привлек. Пишет необычно, эпатажно, дерзко. Иногда его читать неприятно, но все равно интересно. Его романы многожанровые, многослойные, стилистически изощренные. Я живо представляю его героев, с удовольствием распутываю всевозможные сюжетные коллизии, – сообщила Инна.
– Я познакомилась с книгой этого автора, когда была в командировке в Москве. Жаль, что не в полной мере. И, тем не менее, я более чем сдержанно отношусь к его творчеству, но не из-за своего невежества. Я не заинтригована сюжетом. Он разительно отличается от того, что я приемлю. Но это только впечатление… Собственно, мой интерес к этому произведению сводился к знакомству с качеством языка и к положительной способности автора впитывать в себя великую древнюю культуру своего народа. Не хочу по одной книге создавать и выражать свое мнение, – заметила Лера.
– …У некоторых современных авторов одаренность борется с расчетливостью, и не всегда в пользу первой, – затронула Инна «скользкую» тему.
– Надо стараться жить, не марая ни себя, ни других. Я нашла свою нишу и уже тем счастлива, – спокойно отреагировала Рита.
– И все же легче писать, когда тебе не указывают, что и как делать? А еще лучше, когда помогают, – сказала Инна. – Ты обращалась в Москву, чтобы сделали критические замечания?
– Пробовала. Сейчас сложное время, им там не до нас.
– Я слышала, что при Союзе с авторами подробно занимались. Могли одну и ту же рукопись многократно возвращать на доработку, каждый раз снабжая ее подробными комментариями, испещряя поля многочисленными заметками. «Поражал уровень размышлений редакторов над чужим текстом… Они взрывали сознание. Я попадал в лес ассоциаций!.. Пропадало недоумение перед текстом, – восхищался один мой знакомый, тыча мне в лицо отредактированной рукописью восьмидесятых годов. – Нас учили писать. Мне случалось «прогонять» свою повесть по нескольким редакторам. Многослойным контролем удалялись огрехи. Получались произведения, несопоставимые по качеству с современными. А теперь и за деньги не хотят работать с авторами. Может, это не те деньги… Безразличие – вот чума нынешнего времени», – сообщила Лера.
– Раньше статья во влиятельном журнале могла возвысить или погубить начинающего писателя, – выложила свои скромные познания малознакомого ей мира творческих людей Жанна.
Инна опять вторглась в пространство беседы Аллы с Ритой:
– Не побоялась, что тебя в Москве станут оценивать по тем же самым критериям, что и больших писателей?
– Того и добивалась. Мне не надо, чтобы по головке гладили и на приколе держали. Во мне присутствовало неизбежное ощущение недостатков. Я не впадала в эйфорию по поводу своей писанины и хотела получить необходимую порцию критики, услышать мнение профессионала (пусть даже горькую правду без прикрас), которому доверяю, чтобы помог расти, чтобы потом, как после очистительной рождественской купели, почувствовать себя воспрянувшей, обновленной. В моем возрасте уже стыдно писать плохо. Но никто не приложил руку к моим стихам. Не могу себе приписать, что была ученицей знаменитого поэта.
– Некому помочь сегодняшним Чеховым и Блокам, если ты не принадлежишь к избранным… к узкому кругу, – сказала Инна.
– Пройдет лет десять-пятнадцать, и все изменится, – ободрила Риту Жанна.
– По сути?.. – удивилась Лера. И ее губы покривила усмешка.
– А мне повезло. Я не обращалась, как ты, с официальной просьбой, а послала свою первую книгу по адресам нескольких любимых мной писателей и получила от них и отзывы, и советы, – сказала Алла.
– Я слышала, что писатель помогает другому писателю, пока он заведомо слабее его. А иногда и похуже случается… – «закинула удочку» Инна.
От прямого обсуждения и осуждения кого бы-то ни было Рита уклонилась и заметила, что не стоит свои трудности навешивать на других и в других же искать причины своих неудач.
– Всякое бывает. Уродливое и недостойное труднее поддается переработке сознанием, чем глупое. В этом смысле поэт, как и любой человек, абсолютно беззащитен. Оговор – документ, не имеющий законной силы, но хитро сработанный и грамотно сформулированный, к сожалению, стреляет без осечки… Закулисье иногда бывает неприглядно… Оно встречается в любых областях нашей жизни… – пустилась в рассуждения Лиля.
– Одних возвеличивают, других сминают, унижают… Всё, как везде… – усмехнулась Инна.
– Не обобщай, – остановила ее Алла.
– «Посредственности всегда ведут страшную борьбу с теми, кто их превосходит», – подтвердила Лиля слова Инны фразой знаменитого Бальзака.
– Здесь может быть совсем другое… иная подоплека. Не стоит приписывать людям им не свойственное.
– Я думаю, теперь деньги всему виной… качество произведений не в счет… Поди узнай, кто греет на этом руки, – высказалась Инна.
– Девчонки, хватит наезжать на незнакомых нам людей и бросаться надуманными фразами! Не повторяйте сплетен. Все это пыль, суета сует. Не это главное. Опустим пустые рассуждения на эту тему, – остановила подруг Рита.
В голосе ее чувствовалось раздражение.
– Человек и автор могут не совпадать. Что далеко ходить за примерами? Есть у меня знакомый писатель. И вот ведь какая несуразица: пишет такие прелестные душещипательные рассказы, а в жизни жесткий, эгоистичный, циничный! Такая вот двойственность. Родился поэтом, но жизнь отредактировала его, оставив часть души чистой, нетронутой. Скажешь, такое невозможно? – поделилась недоумением Жанна.
– Боже мой! Некоторые люди с такой легкостью делают пакости, если это им несет хоть какую-то выгоду. Был у меня милый, обаятельный знакомый. Мы много раз, попадая в одну компанию, беседовали с ним об искусстве, я всегда восхищалась его эрудицией. И вдруг узнаю: одного из своих заводских коллег утопил ложью, другого. Я в ужасе… Какая двуличность! Так и норовит поймать в свои сети неосторожную легковерную душу, внушая ей мысль о своей порядочности и благожелательности. Тонко, изощренно действует. Для него это просто и естественно? Может, даже нравится? Получается, что место под солнцем выигрывает тот, кто хитрее, а не тот, кто умнее. Иногда вот так задумаешься – жить не хочется… Какой я была счастливой в студенческие годы! – простонала Аня. – Еще у меня была коллега. Расположит к себе, наобещает кучу всего и ничего не сделает. И ведет себя, будто не понимает, что обидела человека. А сама радуется, видя ее волнение и разочарование.