- -
- 100%
- +
Карина опять ничего ей не ответила. Да, пожалуй, сейчас она и не смогла бы этого сделать – к горлу ее подступил внезапно комок, а где-то в углах глаз задрожали предательские слезы. Что это было – стыд, досада, она и сама не знала. Просто в этот момент Карине почему-то стало себя до ужаса жаль.
Надежда Николаевна внимательно посмотрела на нее и закончила устало:
– Хорошо, иди… Чего тебе объяснять – ты и сама все отлично понимаешь… Кстати, вот возьми! Это шприцы тебе, одноразовые. Мама у тебя болеет, знаю. Всего не накупишься – на нашу-то зарплату! Возьми!
Карина не сразу, но все-таки подошла к столу, сунула под мышку коробку. Сказать «спасибо» у нее не получилось, она только кивнула поспешно головой и быстро вышла из кабинета.
Почему-то и теперь при этом воспоминании на глаза ее навернулись слезы. Карина несколько раз взмахнула ресницами, стараясь прогнать их, и вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. А может быть, причиной был просто запах перегара, доносившийся до нее слева. Карина неодобрительно покосилась в ту сторону и увидела нависшего над ней долговязого парня с потрепанным лицом и кудрявыми бакенбардами.
– Утю-тю! Чего-то мы плачем? – осклабившись, спросил парень, придвигаясь поближе. – Может, я утешу!
– Вали-ка на… – жестко сказала Карина, и глаза ее моментально сделались сухими.
Озадаченный парень облизнул слюнявые губы и хотел разозлиться, но Карина смотрела на него такими презрительными и бесстрашными глазами, что он не выдержал и, бормоча что-то угрожающее, ретировался поближе к выходу.
С такой публикой Карина давно умела обращаться, в ее жизни попадалось много таких, желающих утешить, разделить с ней стакан портвейна, полапать где-нибудь в подворотне. Да и в хирургическое отделение такие шебутные, плохо управляемые клиенты поступали довольно часто. Они признавали только тех, кто давал им мгновенный и жесткий отпор. У Карины это получалось, как вообще все, за что она бралась.
Неприятно было другое, кажется, все эти безмозглые мужики видели в ней только подстилку, подтверждая этим правоту слов Надежды Николаевны. И добро бы, так поступала та рвань, что отирается возле пивных ларьков и магазинных подсобок. Так нет же, с некоторого момента Карина поняла, что и нормальные мужчины ждут от нее того же.
Был у нее один смешной случай, вскоре после того, как они с Тупицыным расстались. Расстались – это, конечно, громко сказано. Невозможно расстаться с человеком, которого видишь ежедневно, а иногда даже по ночам. Просто все у них кончилось с обоюдного согласия и при полном взаимопонимании. Надо отдать должное Петру Константиновичу, никогда впоследствии он ни единым намеком не напоминал об их связи, ни единой душе, будто этой связи и вовсе не было. В сущности, он был замечательным человеком, не желающим причинять никому боль.
Но зато другие помнили и делали порой весьма неожиданные выводы. В конце декабря, когда всей больницей праздновали Новый год, в отделении к тому времени уже появился новый хирург Леснов Виктор Николаевич, Карина изображала на балу Снегурочку. Правду сказать, выбор кандидатуры на эту роль выглядел несколько странно. Знойная чернобровая Карина совсем не походила на холодную Снегурочку. Но она сама напросилась. Ей просто необходимо было находиться в центре внимания. Этот новый доктор, холостой, обаятельный, неизменно корректный, одевавшийся со вкусом и говоривший по-столичному правильно, уже полностью завладел ее мыслями.
Одна беда – он никак не выделял Карину из массы других сотрудников. Был предупредителен, вежлив, но и только. Иногда ей казалось, что Леснов на самом деле холоден как лед. Однако по отделению вскоре стали распространяться слухи о какой-то несчастной любви, из-за которой молодому доктору пришлось сменить место жительства, и Карина вбила себе в голову, что за безразличием Леснов просто старательно скрывает незаживающую рану, может быть, даже боится испытать эту боль снова.
И еще она вбила себе в голову, что они обязательно будут вместе. Только, твердо запомнив урок, преподанный ей Надеждой Николаевной, она не пыталась больше лезть на рожон. Она не собиралась предлагать себя, мужчина сам должен сделать выбор. Просто нужно ему подсказать.
Бал удался на славу. Карина добилась своего, все время была в центре внимания и пользовалась бешеной популярностью. Впрочем, к этому она давно привыкла. А когда художественная часть закончилась и все уселись пировать вокруг елки, Карина уже успела переодеться в эффектное красное платье, вдруг выяснилось, что человек, ради которого она так старалась, незаметно ушел.
Ничего глупее и придумать было нельзя. А она уже навоображала себе, как он подсядет к ней за праздничный стол и завяжет разговор, и его серые глаза будут смотреть на ее лицо не отрываясь, а потом они вдвоем, слегка пьяные, уйдут из больницы и будут бродить по расцвеченным новогодними огнями улицам, а сверху будет сыпаться тихий белый снег.
Но Леснов взял и ушел. Один. Даже не пригубив шампанского. Он вообще отличался редким для медика равнодушием к спиртному. Но хотя бы шампанского в Новый год он мог выпить, ведь это то самое время, когда нужно загадывать желания!
Но, видимо, желания хирурга были направлены куда угодно, только не на Карину. Это открытие испортило ей весь праздник. Ей стало невыносимо стыдно за дурацкие кривляния в костюме Снегурочки, тошно от собственного оживления, от сладких мечтаний, от роскошного вечернего платья цвета крови. Поняв, что планы провалились, Карина потеряла ко всему интерес и только никак не могла выбрать, чем себя утешить – отправиться тихо домой или шумно напиться, махнув на все рукой.
Не случилось ни того, ни другого. Правда, выпила она в тот раз чуть больше, чем обычно, и это помогло унять боль и разочарование. А когда дружный коллектив, уже основательно поднабравшийся и развеселившийся, начал рассыпаться на мелкие группки и парочки, и произошел тот нелепый случай, показавший, что усилия Карины не совсем пропали даром.
Банкет проходил в большом актовом зале административного корпуса больницы, по периметру которого были расставлены столы, а в центре красовалась наряженная елка. Пол был усыпан конфетти и разноцветными ленточками серпантина. Собирались со всех отделений, на минутку забегали даже те, кто в эту ночь дежурил. Слишком допоздна не засиживались, как-то это было не принято. После полуночи народу в зале оставалось совсем немного – кто-то уже отправился домой, кто-то, распалясь, уединялся в укромном уголке, кто-то, обычно молодые мужчины, сбивались в компании и шли за добавкой. Дежурные, разумеется, оседали в своих отделениях.
Карина на этот раз задержалась допоздна. На столах уже было все съедено, по залу бродили какие-то покачивающиеся тени, рассматривая на просвет пустые бутылки, за елкой грузный весельчак патологоанатом Луньков рассказывал двум пьяненьким медсестрам анекдоты, и те преувеличенно громко и визгливо смеялись.
Карина никак не решалась уйти, хотя это нужно было сделать давно. Но теперь ее пугала перспектива оказаться на заснеженных улицах одной, посреди веселых огней. Нужно будет ловить такси, ехать в чужой машине на край города, возвращаться в квартиру, где царствуют болезнь и страдание, да еще и выслушивать фырканье Наташки, которой сегодня пришлось весь день быть рядом с мамой…
Она все еще колебалась, когда вдруг к ней подплыл веселенький, разряженный Олег Игнатьевич, заместитель главного врача по гражданской обороне. У него была военная выправка, хитрая улыбка и странная фамилия Беда. На свою должность он попал, выслужив офицерскую пенсию, и теперь вовсю наслаждался жизнью.
– Кариночка, – сказал он без долгих предисловий, – вы сегодня ослепительны. Я хочу вам показать убежище на случай атомной войны.
Карина засмеялась и напомнила, что видела убежище сто раз, потому что именно там, в подвале, проходили занятия по гражданской обороне.
– Или сегодня должна начаться война? – легкомысленно спросила Карина.
Беда укоризненно покачал головой.
– Типун вам на язык, Кариночка! – с улыбкой сказал он. – Как в песне поется, пусть горит там что попало, лишь бы не было войны!.. А убежище я вам хочу показать, потому что вы ничего подобного еще не видели. Вас ждет сюрприз!
– В самом деле? – спросила Карина.
– Уверяю вас, – многозначительно заявил Беда и, наклоняясь к ее уху, прошептал: – Скажу по секрету только вам, у меня там даже припрятана бутылочка шампанского! Пойдемте, честное слово!
Карине вдруг стало весело. Олег Игнатьевич всегда казался ей легким и забавным человеком, от которого невозможно ждать подвоха. Конечно, она понимала, какой интерес им движет, но не считала, что он представляет для нее какую-то опасность.
– Ну что ж, если вы настаиваете, – сказала она. – Пойдемте! Но предупреждаю: рассчитывать вам не на что! Вы можете только обожать меня издали…
– Карина! – возмущенно прогудел Олег Игнатьевич. – О чем вы говорите!
Убежище представляло собой обширное подвальное помещение под административным корпусом с надежными металлическими дверями. Внутри, по идее, предусматривалась принудительная вентиляция с очисткой воздуха, автономная электростанция и необходимый запас продовольствия. Ничего этого не было, потому что вечно не хватало денег, зато на голых бетонных стенах в изобилии были развешаны таблицы, информирующие о действии ударной волны и проникающей радиации. Кроме этого, был ящик с противогазами устаревшей модели, несколько рядов стульев, сцепленных, как в кинотеатре, облезлый стол и запертый на ключ шкаф.
Теперь к этому богатству добавилась гора спортивных матов, сложенных в углу. Стулья были сдвинуты в сторону, а посреди убежища красовалась сверкающая огоньками крохотная елка.
От неожиданности Карина даже ахнула, войдя в раскрывшуюся с железным скрипом дверь. Убежище считалось самым унылым местом в больнице после морга, естественно, и увидеть здесь маленькое сверкающее новогоднее деревце казалось чудом.
– Нравится? – самодовольно спросил Беда и, подождав еще немного, включил в подвале свет.
Многочисленные люминесцентные лампы вспыхнули по всему потолку, наполнив каменный мешок ослепительно ярким светом. Тогда Карина и увидела маты, и сдвинутые к стене стулья, и стоящую на столе бутылку шампанского. Олег Игнатьевич, похоже, основательно подготовился.
– Прошу! – церемонно произнес Беда и под ручку проводил ее к столу, усадив на скрипучий стул с такой торжественностью, словно это был королевский трон.
Потом он распечатал шампанское и наполнил им два граненых стакана.
– Выпьем за новое счастье, Кариночка! – провозгласил он, глядя ей в глаза. – Ведь вы хотите, чтобы вам улыбнулось счастье?.. За стаканы извиняюсь, но, сами понимаете, в убежище никто не станет держать хрусталь… И потом, его здесь попросту сопрут… Ну, выпьем?
Они выпили, и Олег Игнатьевич тут же спросил:
– Почему вы все время одна, Кариночка? При вашей-то стати… Это непорядок!
– Вас-то это почему смущает, Олег Игнатьевич? – насмешливо прищурилась Карина. – Отеческая забота?
Беда принужденно рассмеялся, показывая прокуренные зубы.
– Неужели я так старо выгляжу? – спросил он, наливая шампанское в стаканы. – Нет, правда? А мне так хотелось пробудить в вас какой-то интерес…
Они опять выпили, вот этого уж делать совсем не надо было. У Карины вдруг отчаянно закружилась голова, и она даже не заметила, как Олег Игнатьевич оказался совсем рядом с ней. Карина опомнилась только тогда, когда почувствовала у себя на щеке его горячее дыхание.
– Нет, скажите мне, неужели я вам совсем-совсем неинтересен? – проворковал Беда, довольно уверенно охватывая ее плечи руками. – Вы просто меня не знаете, Кариночка! Уверяю, со мной вам будет гораздо лучше, чем с этим вашим… И не настолько я его старше…
Он прижимался к ней все теснее, тычась липкими губами в шею, жадно сжимая пальцами грудь через багровое платье. Карина попыталась вырваться, но Беда с неожиданной силой смял ее в объятиях, подхватил на руки и выпрямился, озираясь по сторонам пылающими, почти безумными глазами.
Наконец его взгляд поймал то, что было нужно, – стопу матов, сложенных в углу. Он сделал движение, намереваясь направиться туда.
В отчаянии Карина наугад повела свободной правой рукой, пытаясь ухватиться за что-нибудь. Представить себе, что этот солдафон сейчас завалит ее на пыльные спортивные маты, будет рвать на ней праздничное платье, было слишком невыносимо.
Неожиданно в последний момент, когда Беда уже понес ее прочь от стола, пальцы Карины наткнулись на горлышко толстой бутылки. Она исхитрилась подхватить ее и сжать в кулаке. В бутылке еще плескались остатки шампанского.
Вне себя от злости и унижения, Карина махнула рукой, и бутылка врезалась Беде в затылок с глухим чмокающим звуком. Руки он разжал сразу.
Карина упала на бок, ободрав о бетонный пол локоть. Морщась от боли, она распрямилась, точно пружина, и мгновенно вскочила на ноги, тяжело дыша и глядя на Беду с ненавистью и страхом.
Олег Игнатьевич, опустив лицо к полу и охватив руками затылок, сделал еще два-три шага по инерции и вдруг упал на колени. Затем руки его разжались, и он повалился на бетон, закатив глаза под самые брови.
Мгновенно протрезвев, Карина с досадой оглянулась по сторонам, на полу темнела лужа от шампанского и осколки разбитой бутылки, в горячке Карина даже не слышала, как та шарахнулась о бетон. Бледный Олег Игнатьевич неподвижно лежал рядом, неловко раскинув руки, и, кажется, не дышал.
– Этого мне только не хватало! – в сердцах прошептала Карина.
Она присела на корточки и нащупала на шее у Беды сонную артерию. Сердце билось. На лбу у Карины выступила испарина. Она отшатнулась назад и снова встала.
Олег Игнатьевич открыл глаза и со стоном сел. Держась за голову, он жалобно сказал:
– Ну ты даешь! Ты же убить меня могла! С ума сошла, что ли? Я ведь с тобой по-хорошему…
– По-хорошему? – зловеще произнесла Карина.
Ее вдруг прорвало. Она никогда раньше не бывала в таком бешенстве. Тут все сплелось – обманутые надежды, опьянение, чужие жадные руки, грязные маты… Карина выдала своему обидчику по полной программе, она сокрушила в убежище все, что смогла. Она разбила стаканы, перевернула стол, опрокинула шкаф, швырнула в угол ни в чем не повинную елочку, бросила напоследок в Олега Игнатьевича стулом и ушла из подвала, заперев Беду на ключ, который тот опрометчиво оставил в двери.
Потом она отправилась домой, зашвырнув ключ от убежища в глубокий сугроб.
На следующий день замок в двери вырезали автогеном, а потрясенный Олег Игнатьевич на целый месяц взял больничный.
О том, что произошло в ту ночь, так никто, кроме них двоих, не узнал. Как ни странно, Олег Игнатьевич на Карину нисколько не обиделся, да и она на него тоже. Отношения между ними сохранились самые теплые, они даже подшучивали друг над другом, периодически вспоминая то новогоднее приключение, а Карина первое время вообще не могла удержаться от смеха, встречая Беду в коридорах больницы.
Вот и сейчас, вспомнив о нем, она невольно улыбнулась. Да, ей не везло с мужиками, но и тем от нее доставалось. Хорошо еще, что попадались ей мужчины хоть и непутевые, но понимающие, с юмором. Они не грузили ее лишними заботами. Так было, пока в ее жизни не появился Леснов.
Карина настолько задумалась, что едва не проехала свою остановку. Автобус был уже почти пуст. Давно сошли бабы, горячо обсуждавшие ночное убийство. За окном тянулись серые кварталы нового микрорайона. Жилистые, с вялой листвой деревья отбрасывали на асфальт бледные тени.
Спохватившись в последний момент, Карина успела спрыгнуть с подножки, и двери автобуса тут же захлопнулись. Карина направилась в промежуток между двумя ближайшими пятиэтажками, там, в глубине двора, стоял и ее дом, где в стандартной двухкомнатной квартире жила она с матерью и младшей сестрой.
Карина ни разу не приглашала сюда Виктора, да и сам он сюда не стремился, может быть, потому, что знал о болезни матери, а может быть, это вовсе не входило в его планы, он был очень сдержанным человеком и своих мотиваций не растолковывал. Встречались они обычно у него дома; продав квартиру в Подмосковье, Леснов сумел неплохо обустроиться в Плужске. У него была здесь приличная однокомнатная квартира в центре города, со вкусом обставленная. Содержал он ее в идеальном порядке, что вообще-то было удивительно для холостяка, но вполне в духе Леснова, он-то беспорядка не терпел.
Лед в их отношениях тронулся вместе со льдом на реке – ранней весной. Леснову исполнялось тридцать лет, и, хотя он никак этого не афишировал, в отделении скинулись и преподнесли ему подарок – фирменную электробритву, кажется. Так повелось у них с незапамятных времен – отмечать дни рождения отделением. Обычно все происходило на месте, те, кто в этот день работал, преподносили подарок, а юбиляр бежал в ларек за водкой, и под конец рабочего дня подарок на скорую руку обмывался, весело и без затей.
Однако Леснов и тут повел себя по-своему. Получив подарок, он немного растерялся, но потом рассыпался в благодарностях и пригласил всех к себе в гости, пообещав накрыть вечером роскошный стол.
Нельзя сказать, что эта затея удалась. Леснов еще не стал настолько своим, чтобы к нему домой любой мог зайти запросто. У них вообще почему-то не было принято ходить друг к другу в гости. Тем более постеснялись идти к Леснову.
Пришли только Можаев, который не мог пропустить такой случай, молодой хирург Слава Галямин, работавший в отделении еще меньше Леснова, разбитная медсестричка Вера с неустроенной личной жизнью, ну и, конечно, Карина. Она просто не могла не воспользоваться случаем. Она пришла бы к Леснову даже в одиночку. Ей было достаточно формального повода, ведь она не навязывалась, ее пригласили.
Леснов принял гостей радушно и с блеском. Было все – цветы, хороший коньяк, изысканная закуска. Нельзя было понять – на самом деле хозяин рад гостям или просто выдерживает марку, но это, кажется, никого, кроме Карины, не заинтересовало.
Очень быстро все набрались, и Можаев принялся превозносить душевные и профессиональные качества юбиляра. Он договорился до того, что Леснов вошел у него в первую десятку хирургов мира, и Можаев заверил, что лет через пять «Витя получит Нобелевскую премию».
Леснов слушал эту чепуху с вежливой улыбкой и помалкивал. Как обычно, он пил очень мало. Зато Славу Галямина развезло, он начисто забыл, куда и зачем пришел, и с редким упорством пытался запустить руку Вере в декольте. Это привело к тому, что они с Верой первыми покинули торжество, прощаясь, они уже вели себя как супруги в период медового месяца. Потом отчалил Можаев, он удивительно тонко чувствовал момент, когда опьянение грозит вот-вот перейти в полную обездвиженность, и всегда предупреждал этот момент, стараясь добраться до дома.
– Пойми, – объяснял он собутыльнику, – я ничего не теряю. У меня дома всегда есть. Я приду к себе, добавлю – и в коме. А на людях зачем? Некрасиво…
И тогда Карина впервые осталась с Лесновым наедине. Осталась, хотя ее сердце стучало как бешеное, а на лице Леснова она боялась увидеть недоуменное или, того хуже, презрительное выражение.
Но он оказался на высоте – держался естественно и мило, так, словно весь этот вечер с самого начала задумывался для двоих. Он включил музыку и предложил Карине потанцевать. В окнах уже темнела ночь, затихал городской шум, но Леснов не спросил Карину, как она думает добираться до дому. И, двигаясь в медленном танце, чувствуя прикосновение изящных, но сильных рук Виктора, Карина поняла, что останется здесь до утра.
Так и вышло. Потом это стало повторяться все чаще и чаще, и Карина наконец поверила, что нашла свое счастье. Виктор был заботлив и нежен. Страстных клятв не произносил, но цветы дарил постоянно. В постели же у них была полная гармония – ночи отнимали у них все силы без остатка, и Карина решила, что теперь Виктор уже точно принадлежит ей. Она летала как на крыльях.
Первый ушат холодной воды обрушила на нее та самая Вера. Как-то в минуту откровенности она сказала, цинично усмехаясь:
– Зря радуешься, подруга! Думаешь, подцепила мужика? Как бы не так! Я этих тварей в штанах вижу насквозь! Он сейчас с тобой трахается, потому что его физиология этого требует, а ты самый подходящий вариант – сама подставляешь. А женится он не на тебе, а на чьей-нибудь дочке, помяни мое слово! Вот оперится маленько, обтешется… Не видишь, что ли, он только и думает, как бы ему наверх забраться – что, неправда? Да ты в глаза его посмотри!
Карина каждый день смотрела в эти глаза, но никаких гнусностей в них не видела. Серьезные и красивые были глаза. А насчет того, что Виктор хочет наверх пробиться… Что ж в этом плохого? Нормальное честолюбие. Он этого заслуживает.
Стоит только поглядеть на него во время операции – как безошибочно и искусно действуют его руки, как верно он оценивает ситуацию, какими зоркими делаются эти самые глаза… А как он наблюдает послеоперационных больных? Как по десять раз на дню подходит к каждому, как учитывает любую мелочь, как не прощает малейшего разгильдяйства персонала! В таких случаях говорят – врач от бога.
И все-таки какой-то червячок сомнений точил душу Карины. Слова этой нахалки Веры сделали свое дело. Нет, пожалуй, как раз их Карина постаралась начисто выбросить из памяти. Сомнения пришли позже.
С некоторых пор встречи их вдруг стали реже – Виктор ссылался на занятость, на то, что он собирается защищать кандидатскую. Карина могла это понять, но ее покоробило другое: признаваясь в том, что у него не хватает на нее времени, Виктор говорил об этом без сожаления.
А когда она, решившись пойти ва-банк, завела речь о браке, Леснов спокойно и решительно возразил:
– Это слишком серьезный вопрос. Пока я не чувствую себя готовым решать его. Давай вернемся к нему позже. По крайней мере, когда я стану заведующим отделением.
Это было так неожиданно, что Карина только захлопала глазами. Более того, она восприняла это как дурную шутку. В отделении был заведующий, и Карина не слышала, чтобы его кто-то собирался менять. Но красивые глаза Леснова сказали ей, что он абсолютно серьезен. Серьезен, как во время ответственной операции.
Ей не оставалось ничего другого, как смириться. Тащить мужчину в ЗАГС обманом или со скандалом она не собиралась. И потом, ведь он не сказал ей решительно «нет».
На всякий случай она осторожно попыталась выведать у коллег, не доходили ли до них какие-то слухи о перестановках в отделении. Но, как она и думала, ничего подобного не было. Опять эта тема всплыла лишь сегодня ночью, когда Виктор высказался о Можаеве нелицеприятно, резко и, пожалуй, подло. О слабости Игоря Анатольевича знали, но предпочитали закрывать глаза, ведь он не перешагнул ту грань, за которой начинается профнепригодность. А специалист он был знающий, с большим опытом. Виктор поступил некрасиво и, похоже, сделал это не сгоряча, не с досады, а с ясно осознанным расчетом. А это было еще хуже.
Вспомнив об этом, Карина ощутила в груди какую-то сосущую тягостную боль, точно она сама совершила что-то непоправимое и стыдное. Конечно, она сразу же нашла для Виктора оправдание – он был слишком взвинчен, этот тяжелый случай вывел его из себя, но в глубине души Карина понимала, что это не так. На самом деле Виктор, как выразилась тогда Вера, уже оперился и пошел в наступление. Он действительно собирался занять место Можаева.
Наверное, это было жутким эгоизмом, но такая мысль нисколько не отвращала Карину от Виктора, наоборот, какой-то тайный внутренний голос убеждал ее, что все будет хорошо, и чем скорее Виктор сделает первый шаг по карьерной лестнице, тем скорее они поженятся. Однако звучал и другой голос, не такой громкий, но ужасно настойчивый, который Карина безуспешно пыталась игнорировать, он шептал, что истина заключается не в словах Виктора, а в ехидных замечаниях Веры, и человек, способный переступить через товарища, так же хладнокровно переступит и через нее. Душа Карины не знала отдыха, постоянно мечась между надеждой и отчаянием. «Один внутренний голос – интуиция, а два – уже шизофрения», – как-то сказала она собственному отражению в зеркале, и двойник лишь криво усмехнулся в ответ.
Домой она заявилась на этот раз вся мокрая, измученная и до невозможности раздраженная. А тут еще, пока она копалась ключом в замке, в прихожую, не утерпев, выскочила сестра Наташка, безмозглое девятнадцатилетнее существо с хорошеньким личиком, изуродованным дурацким макияжем, с торчащими острыми сосками под белой майкой в обтяжку. Вдобавок сейчас глаза ее просто горели от злости.
– Сколько можно тебя ждать?! – зашипела она, едва Карина переступила порог. – Я уже на стенку лезу. Ей опять хуже, – она кивнула в сторону спальни. – До туалета дойти не может, я ее на себе весь день таскаю! А у меня, между прочим, тоже личная жизнь!
– Заткнись, дура! – мрачно сказала Карина. – Я работаю.