Дневник юной особы

Светлана

Катерина прикрыла глаза. Светлана. Это имя всплывало в памяти Кати с легким, но отчетливым привкусом раздражения, даже спустя годы. Светка. Ее одноклассница и, по какой-то прихоти судьбы, когда-то лучшая подруга.

Светлана была воплощением неуемной энергии, которая, казалось, питалась исключительно сплетнями и инсайдерской информацией. Она была похожа на маленький, постоянно жужжащий улей, из которого непрерывным потоком вылетали новости.

Ее внешность, возможно, была самой обыкновенной, но манера поведения приковывала внимание – или, по крайней мере, требовала его. Светка никогда не умела просто идти рядом; она всегда должна была быть ближе, наклонившись, чтобы ее голос стал интимным, даже если они стояли посреди шумного школьного двора.

«Кать, ты не поверишь!» – начиналось неизменно, и Катя уже чувствовала, как напрягается ее челюсть. Светка тарахтела, не давая времени на ответ или даже на кивок. Она выдавала информацию с жадностью кладоискателя, нашедшего заветный сундук. Кто с кем встречается у кинотеатра, кто получил двойку по алгебре, чей отец, по слухам, ищет новую работу, а чьи родители, не выдержав напряжения, решили развестись. Это был непрерывный поток чужих жизней, который Светка подавала как самое важное, что случилось в мире за последние пять минут.

Кате это было совершенно неинтересно. Она ценила тишину, личное пространство и тайны. Светка же не признавала ни того, ни другого. Для нее знание было силой, а распространение знания – ее главной миссией.

Именно эта страсть к информации в итоге и стала тем фатальным камнем, который разрушил их дружбу. Дневник. Катина школьная тетрадь на двеннадцать листов, исписанная тайными мыслями и переживаниями, которую Светка, конечно же, нашла и, конечно же, прочитала.

Светка не смогла удержаться. Она разнесла Катины самые сокровенные страхи и неуверенности по школе с той же скоростью и энтузиазмом, с каким делилась новостями о чужих романах. Катя почувствовала себя голой и преданной. Это было не просто предательство, это было разрушение ее внутреннего мира чужими, равнодушными руками.

После этого инцидента Катя инстинктивно начала возводить стены. Разговоры стали короткими, встречи – редкими, а потом и вовсе прекратились. Светка, не получая подпитки в виде живого интереса Кати, быстро переключилась на другие источники информации.

Катерина прикрыла глаза, вспоминая. Светка. Светлана. Вечно болтающая, немного взбалмошная, уверенная, что она знает все о каждом. Но, как поняла Катя, Светка знала лишь поверхность, сплетни, факты без контекста. Она знала «что», но совершенно не понимала «почему». И эта поверхностность, эта жажда чужих секретов, осталась единственным, что Катя о ней помнила, когда их пути разошлись навсегда после школьного выпускного.

Теперь Катерина вновь прочувствовала те юношеские Катины долгие раздумья и ее страх! Такой всепоглощающий страх быть непонятой или, что еще хуже, быть преданной. Все эти секреты, которые казались тогда тяжелыми камнями, а теперь… теперь большинство из них кажутся такой милой, детской драмой.

«…что я думаю о новом учителе математики – он ужасный зануда…»

Катерина рассмеялась вслух. Учитель математики! Господи, как его звали? Анатолий Федорович? Антон Федорович? Она даже не сразу вспоминала его имя. А вот та боль, то ощущение несправедливости, когда взрослый человек кажется воплощением зла и скуки – это она помнит. Это было так важно.

«…что я чувствую, когда смотрю на Андрея из параллельного класса, сердце начинает колотиться, как сумасшедшее…»

Сердце заколотилось. Андрей. Это особый человек в ее судьбе. Для нее он – верный друг, дня него она – что-то гораздо большее. Русые волосы, вечно небрежно зачесанные, и ямочки на щеках, когда он смеется. Она помнит, как стояла у окна на школьном коридоре, надеясь, что он пройдет мимо. Это было первое, настоящее, невыносимое влечение. И оно казалось концом света, если он не обратит внимания.

Сейчас Катерина вспоминала своего мужа, с которым они вместе тридцать лет, и понимала: то, что билось тогда, было лишь прелюдией к настоящей, глубокой привязанности. А тогда – это была неизведанная вселенная.

«…и почему мне иногда кажется, что я какая-то другая».

Вот оно. Самое сокровенное. Чувство отчужденности. Ощущение, что ты пришелец в собственном теле, что где-то там, за горизонтом, тебя ждет настоящая жизнь, где ты будешь собой. В шестьдесят ты уже знаешь, что эта «другая» ты – это и есть ты, просто та версия еще не умела договариваться с миром.

«Это только мой мир. Моя крепость»

Слеза скатилась по ее щеке, оставив влажный след на странице. Эта крепость. Она была построена из уязвимости и страха. И она была абсолютно необходима. Без этой тайной комнаты, без этого места, где можно было быть некрасивой, неумной, отчаянной и влюбленной до дрожи в улыбчивого парня, она бы не выжила.

«Если кто-нибудь, любой, прочтет это, я не знаю, что сделаю. Наверное, умру от стыда. Поэтому я клянусь тебе, Дневник… Никому ни слова»

Катерина провела пальцем по этим словам. Светлана, ее верная подружка прочла. Клятва была нарушена. Дневник был найден под стопкой учебников. Это было так больно.

И все же, эта первая запись – невероятно трогательно. Это не глупые мысли. Это – фундамент. Каждая неловкая фраза, каждая нелепая клятва – это кирпич, из которого выросла та женщина, что сидит здесь и сейчас, с морщинами вокруг глаз и мудростью, которая пришла с годами.

«Спасибо тебе, девочка, – прошептала Катерина, обращаясь к пустой комнате, – Спасибо, что была такой честной. Ты была права. Это очень интересно перечитывать и анализировать».

1 мая 1975 года

Екатерина прислонилась к спинке старого кресла, закрыв глаза, чтобы лучше настроиться на ту себя, которой она была тогда.

1 мая 1975 года

Сегодня выходной. День такой чудесный. Наконец-то тепло. Я так люблю тепло. И не люблю дождь. Мне грустно, когда идет дождь. Все серо и уныло.

Екатерина усмехнулась. Какая же ты была прямолинейная, Катюша. Как мир делился на черное и белое. Тепло – хорошо, дождь – плохо. Она помнила это физическое ощущение радости от первого по-настоящему весеннего солнца, когда казалось, что можно дышать полной грудью после долгой, серой зимы.

На выходные к бабушке Полине приехал Дима. Он такой красавчик. Но он смотрит на Наташку. Наташка толстая. Но Наташка уже взрослая, она старше меня и ходит на танцы. Она даже целовалась!

Здесь Екатерина почувствовала первый укол глубокого разочарования. Мальчик Дима из соседнего города. Да, этот Дима, казался ей таким утонченным, таким манящим, с его аккуратно постриженными темными волосами, карими глазами и лукавой улыбкой. Он был ее первой, неловкой, грубо отвергнутой влюбленностью. Ее суровым жизненным уроком.

Взрослая Екатерина почувствовала легкую обиду и благодарность судьбе, или проведению, что оно уберегло ее от близкого знакомства с этим, как ей тогда казалось, очень привлекательным мальчиком. Спустя годы, манера поведения, которую явил миру этот человек по имени Дима, оставила крайне неприятное впечатление своей мерзостью.

– Ох, моя хорошая, – прошептала она, – ты так сильно хотела, чтобы он заметил тебя. Но судьба и провидение избавили тебя от него, а время все расставило по местам.

Наташка

«Но он смотрит на Наташку. Наташка толстая. Но Наташка уже взрослая, она старше меня и ходит на танцы. Она даже целовалась!»

Кате не было и пятнадцати, и она была сделана из углов, неловкости и тонких, как прутики, ножек. Катерина помнила, как стояла у зеркала в прихожей, пытаясь придать форму своим вечно растрепанным русым волосам и хотела убедиться, что ее слишком длинный, бесформенный свитер хоть как-то маскирует ее худобу и угловатость. Она была ребенком, завернутым в подобие подростка, внутренне – чистым листом, жадно впитывающим романы, которые читала до поздней ночи под одеялом с фонариком. А рядом была Наташка.

Наташка… Она была всего на полтора года старше, но эта полуторогодовая разница между ними казалась целой эпохой взрослой жизни. В этом возрасте любая разница во времени ощущалась как пропасть, и Наташка несла на себе этот ореол старшинства. Она была чуть выше, держалась увереннее, и в ее движениях уже чувствовалась некая осмысленность, которой пока не хватало Кате.

Наташка уже не прятала свое тело под мешковатой одеждой. Она носила платья, которые, казалось, были созданы специально для того, чтобы подчеркнуть, что она – Женщина, а не та, кем Катя отчаянно хотела стать.

Внешне Наташка была… полновата. В ее тогдашнем, подростковом языке, это слово имело оттенок неодобрения, но в ее случае, это было скорее констатацией факта, который притягивал взгляды. Она была пышногрудой, плечи ее мягко округлялись, а талия, даже под широким ремнем, угадывалась с упоительной четкостью. Вся она была создана для того, чтобы нравиться.

Но самой поразительной, самой запоминающейся чертой Наташки, безусловно, были ее волосы. Это было настоящее огненное облако. Густые, рыжие, они жили своей жизнью, непослушно вились тугими завитками вокруг ее лица и плеч. Когда солнце попадало на них, они вспыхивали медью и золотом, делая Наташку похожей на сказочную героиню или лесную нимфу. Эти волосы притягивали взгляды и служили визитной карточкой, делая ее заметной в любой толпе.

Несмотря на внешнюю взрослость, в глазах Наташки часто мелькала озорная искорка, которая выдавала ее истинный, не такой уж и взрослый возраст. Она была той, кто всегда знал что-то новое, кто мог поделиться секретом или дать совет, который, казалось, был выстрадан годами опыта, а не всего лишь полутора годами жизни. Ее образ был соткан из этой контрастной смеси: зрелая уверенность, которую давала разница в возрасте, и дикая, необузданная красота ее пламенеющих кудрей.

Катерина вспомнила школьные дискотеки, этот гулкий, плохо освещенный зал, пахнущий потом и дешевым одеколоном. Юная Катя всё время держалась поближе к стене, делая вид, что очень увлечена изучением броских лозунгов и изображений на афишах, в то время как Наталья активно участвовала в происходящем в самом центре событий. Ее смех звенел то там, то тут. Ох, этот смех! Он был заливистым, громким. Он разлетался по залу, как колокольчик, и каждый раз, когда он звучал, Катя чувствовала, как ее плечи невольно сжимались.

Наташкины глаза, темные, с длинными ресницами, умели «стрелять». Это было целое искусство – легкий, быстрый, многозначительный взгляд, который заставлял мальчишек краснеть, заикаться и ронять пластинки. Она была магнитом. Катя видела, как к ней тянулись. Стоило включить медленный танец, как ее рука уже покоилась на чьем-то плече, а ее голова – ложилась куда-то на уровень шеи партнера. Она танцевала так, как Катя только мечтала. Ее движения были плавными, уверенными. Она знала, что делает.

А Катя? Катя была тенью, прислонившейся к стене. Катя смотрела на Наташку одновременно с завистью, которая жгла горло, и с немым восхищением, она изучала ее. Она была ее учебником по курсу «Как быть Девушкой».

Потом, когда Катя и Наташка шли домой по пустынным улицам, освещенным редкими желтыми фонарями, Наташка снисходительно делилась крупицами своей взрослой жизни. И эти откровения были для Кати важнее любого школьного урока.

– Ты представляешь, Кать, Димка Столяров… он же такой наглый! – говорила она, поправляя воротник пальто, и в ее голосе звучала такая легкость, будто разговор о поцелуях был не сложнее разговора о погоде.

Она рассказывала. О том, как они сидели на старой деревянной скамейке в парке, где тополиный пух уже сменился липкой осенней грязью. Как он дышал ей в ухо, и как она сначала испугалась, а потом… потом она закрыла глаза.

– И мы целовались, Кать. Долго. Он такой… уверенный.

Катя слушала, стоя рядом, чувствовала, как кровь приливает к лицу. Она представляла эту скамейку, этот парк, этот поцелуй. У нее в голове тоже был Димка Столяров, но он не смотрел в ее сторону. И Кате мечталось о другом. Ее понимание любви было недостижимым, книжным, идеально романтичным.

А Наташка целовалась. Настоящая, осязаемая жизнь кипела вокруг нее, а она, Катя, стояла в стороне, тонкая, словно засушенная иллюстрация к книге.

– И тебе не страшно? – спрашивала Катя.

Наташка смеялась своим звонким смехом, который всегда звучал так, будто она только что выиграла в лотерею.

– Глупышка ты, Кать. Страшно? Да я бы не променяла это ни на что. Это же… жизнь.

Для Наташки это было просто «жизнью». Для Кати – чем-то непостижимым. Катя видела Наташкину пышность, ее уверенность. Она была сформированной, а Катя – только наброском. Наташка была звездой, а Катя – просто зрительницей в первом ряду, которая не может оторвать глаз. Наташка была старше. Она была взрослая. И это проявлялось абсолютно во всем: в том, как она разговаривала с парнями, в том, как она знала, что делать, когда ее приглашали. Иногда Катя ловила себя на мысли, что она смотрит на нее, и в ней просыпается странная, не очень чистая эмоция. Катя злилась на ее легкость. Злилась, что ей всё дается так просто. Ее тело, которое Катя считала «толстым», было ключом к дверям, которые для нее были заперты на амбарный замок.

Катя часто смотрела на Наташку, и думала: мальчишки смотрят на Наташку. Дима, или Петя, или Сережа, тот, кто ей тайно нравился, всегда смотрел не на нее, худую и угловатую. Они смотрели на Наташку. Потому что Наташка умела быть замеченной. Она излучала это тепло, эту зрелость, этот намек на то, что с ней можно не просто поговорить о домашних заданиях, а можно пойти в парк и…

А Катя хотела любви, как в книгах, – чистой, возвышенной, чтобы мир остановился. Но мир, она видела, остановился не для нее. Он остановился, когда Наташка улыбалась Димке.

Катерина вздохнула. Ей шестьдесят, и она сидит в кресле, читает свой дневник и вспоминает. Пьет кофе, размышляет. За окном – тихий летний день. Руки, покрытые сеткой тонких морщин, держат старую, пожелтевшую тетрадь с ее девичьими эмоциями, переживаниями, впечатлениями.

Катерина встала, подошла к старому серванту, открыла ящик и вот он, ее старый школьный альбом. Она пролистала пожелтевшие страницы и нашла то, что искала. Старое фото. На ней – они, школьницы, в нелепых вязаных шапках. И вот она, Наташка. Как же смешно вспоминать десятилетия спустя, какой значительной казалась ей тогда разница в полтора года! Юная Катя была так отчаянно уверена, что Наташка – это какой-то другой вид существа. Она была воплощением всего, чего она боялась и желала.

Наташка. Она и правда была такой… полной. Катерина помнила, как в те годы, когда идеалы красоты диктовались не обложками журналов, а девушки с формами считались идеальными, а упругая грудь была символом, знаменем. Символом того, что она «выросла».

Катя же была тогда тоненькая, как натянутая струна. Худенькая, да, и внутренне незрелая, это правда. Она видела мир через призму сентиментальной литературы, где чувства должны были быть романтическими, чтобы иметь значение.

А Наташка жила моментом. Ее заливистый смех Катерина, кажется, слышала до сих пор, особенно когда вспоминала о школьных вечеринках. Это был смех человека, который не боялся быть громким, не боялся привлекать внимание. И да, Наташкина способность «стрелять глазками» – это было мастерство наблюдения и легкой, почти кошачьей хитрости. Она знала силу своего взгляда. Парни, конечно, тянулись к ней, как мотыльки к лампе. Она была доступна, но не легкодоступна. Она была интересна.

Она, Катя, была загадкой, которую никто не хотел разгадывать, потому что боялся, что там внутри лишь неуверенность и книги.

В тот момент, Катя-подросток, ощущала ревность – жгучую, унизительную. Она хотела такой же связи, такого же опыта. Но она хотела «по книгам». Катя хотела, чтобы сначала было великое признание, а уж потом – поцелуй, который перевернет мир.

Наташка же просто целовала.

Сейчас, в шестьдесят, Катерина понимала, что Наташка не была «взрослой» в каком-то высшем смысле. Она просто была более смелой в принятии своей физиологии и желания. Она не прятала свою женственность, которая в шестнадцать лет кажется самой большой обузой и одновременно самой большой силой. Она была впереди на один год, и этот год означал для нее умение принимать комплименты, умение носить короткие юбки и умение говорить о поцелуях без тени смущения.

А Катя оставалась в своем мире детства.

«Но он смотрит на Наташку». Да, конечно. Дима смотрел на ту, кто излучал уверенность. Это был урок, который Катя усвоила слишком поздно: мальчики (и мужчины) смотрят на тех, кто не сомневается в своем праве занимать пространство. Тогда, в неполные пятнадцать, Катя видела Наташку «толстой». Сейчас Катерина видела красивую, округлую, земную женщину, которая не стеснялась своих объемов.

А Катя отчаянно стеснялась своих углов. Она думала, что ее «взрослость» – это какие-то тайные знания, магия. Но это была просто решимость выйти из тени и пойти танцевать.

Теперь, вспоминая Наташку, Катерина понимала, что своим бесцеремонным счастьем и простым умением ловить взгляды, эта девочка научила ее большему, чем все ее любимые авторы. Она показала, что жизнь не ждет, пока ты прочитаешь правильную главу. Она просто происходит, и ты либо танцуешь в ее вихре, либо стоишь у стены, мечтая о том, чтобы у тебя была такая же обаятельная улыбка.

Катерина тепло улыбнулась, вспоминая юную Катю. Бедный, голодный до эмоций ребенок. Тебе не нужно было ждать любви, как в книгах. Тебе нужно было просто перестать сравнивать себя с уже расцветшей пышной Наташкой. И все же, тогда Катя понимала и верила, что ее время тоже придет, но оно будет другим.

Наташка, как и любая первая яркая звезда на горизонте юности, служила для юной Кати не образцом для подражания, а скорее ориентиром – она показывала, насколько ярким может быть мир за пределами твоей комнаты. И, честно говоря, Катерина до сих пор была ей за это благодарна. Наташка была ее первым, очень громким, очень красивым уроком о том, что такое женская привлекательность, даже если тогда эта красота казалась ей недостижимой и слишком материальной.

Дима

Кате было около восемнадцати, когда это случилось. Поздняя, промозглая осень. Она приехала домой на выходные. Катя уже была студенткой столичного ВУЗа. Она была сильно простужена, голова гудела от температуры, а каждый вдох обжигал воспаленное горло. Она спешила домой, чтобы рухнуть в кровать. Чтобы мама ее лечила и заботилась.

Катерина вспомнила этот переходной мост над железнодорожными путями. Поздний вечер, металлическая конструкция, продуваемая всеми ветрами, казалось, скрипела от холода. Пассажиры спешили мимо, ища тепла вокзала или уюта своих квартир.

И тут она увидела Диму. Он шел с двумя приятелями. Они громко смеялись, их голоса отдавались эхом в тишине позднего вечера. Он выглядел… очень красивым. Не тем миловидным мальчишкой с первой страницы дневника. Он был одет модно, уверенно держался. Его смех был громким, абсолютно безапелляционным.

Когда они поравнялись с Катей, спешившей домой, он пренебрежительно скользнул по ней взглядом. Это был взгляд вскользь. Это было даже нечто гораздо хуже: полное отсутствие интереса, смешанное с легкой, снисходительной насмешкой. Он даже не остановился, не бросил «Привет». Катя смутилась, опустила глаза и молча прошла мимо.

«Ха!» – этот звук вырвался у него, когда он проходил мимо, словно он увидел что-то смешное, нелепое, диковинное. Его друзья тоже засмеялись, подхватив его настроение.

Катю пронзило дурное предчувствие. Это был не просто холодный ветер. Это был ледяной укол в самое уязвимое место. Он не просто не заметил ее – он отметил ее как нечто незначительное, нечто, что даже не стоило упоминания.

Ее щеки вспыхнули от стыда и жара болезни. Она почувствовала, как ее тело сжимается, пытаясь стать меньше, незаметнее.

«Просто иди, Катя, иди, – шептала она себе, – тебе нужно домой. Ты больна».

Она ускорила шаг. Мост, который секунду назад казался просто неприятным, вдруг стал зловещим. Она почти достигла спуска, когда почувствовала резкий толчок.

Кто-то схватил ее за рукав пальто.

– Эй, красотка, куда спешишь? – голос был хриплым и наглым.

Катя обернулась. Их было трое. Друзья Димки? Нет, незнакомые. Но от них веяло тем же неприятным, скользким ощущением. Их взгляды были тяжелыми, оценивающими, и от этого ей стало физически тошно.

– Я… я спешу домой, – голос ее дрогнул, и она тут же возненавидела себя за эту слабость.

– Домой? А мы тут хотели тебя проводить, – усмехнулся тот, что держал ее за рукав. Он был крупный, с красивым, но каким-то надменным лицом. – Ты одна, так поздно. Иди сюда, послушай, что мы скажем.

Ее сердце заколотилось где-то в горле. Это был чистый, первобытный страх. Мост был пуст. Внизу рельсы, гулкий провал. Вокзал казался слишком далеко.

Она инстинктивно дернулась, пытаясь вырвать руку, но он держал крепко.

– Отпустите меня, пожалуйста, я с температурой! – ее голос был писклявым, но в нем, кажется, проскочила нотка отчаяния.

Второй парень подошел ближе, обступив ее сбоку.

– Ты чего дергаешься? Не вежливая. Мы же просто знакомимся. Ты совсем продрогла, да? Хочешь, обогреем…

Катя почувствовала, как потеют ладони. Она судорожно думала, как избавиться от этих парней. Она искала носовой платок в кармане, чтобы хоть как-то отвлечь их, оправдать свою слабость. Катя еле стояла на ногах. Щеки горели, горло болело, ноги от страха и высокой температуры стали ватными.

Сопли текли ручьем. Она начала яростно, почти истерично, вытирать нос, который предательски тек из-за простуды.

– Фу, какая мерзкая, – скривился первый.

– Болеет, наверное. Не врет, что с температурой, – добавил второй, отступая на полшага.

Отвращение, похоже, подействовало лучше, чем мольбы. Они не хотели связываться с сопливой, больной девчонкой.

– Да ну ее, пошли, – махнул рукой первый, отпуская ее рукав так резко, что Катя чуть не упала. – Неуловимая. И больная к тому же.

Они рассмеялись – уже не злобно, а просто пренебрежительно, и быстро зашагали прочь, сливаясь с темнотой.

Катя стояла, прислонившись к холодному перилу, тяжело дыша. Она не могла двинуться. Ей казалось, что ее тело пропитано грязью их взглядов и их слов.

«Неуловимая»…

Катерина до сих пор не знала, почему ее так назвали в тот момент. Тот момент… он до сих пор стоял перед глазами, как заноза: она стоит, прислонившись к этому холодному перилу, и чувствует, как дрожат колени. От страха. От унижения.

Их слова – «Неуловимая. И больная к тому же» – они врезались ей тогда в память острее, чем то резкое движение, когда первый отпустил ее рукав. Они рассмеялись. Это был не злой смех, а что-то еще хуже – пренебрежительный, безразличный, бесцеремонный. Словно Катя была не человеком, а досадной помехой, которую можно просто отмести в сторону.

Катерина живо вспомнила, как они ушли, сливаясь с тенями. А она осталась. Дышать было трудно, она чувствовала себя «пропитанной» этой липкой грязью их взглядов, их пренебрежения.

Самое странное, самое мучительное было в том слове: «Неуловимая». Она до сих пор, будучи взрослой, не могла сказать, почему они ее так называли. Что это значило? Была ли она слишком тихой? Слишком странной? Может быть, они видели в ней что-то, что она сама в себе боялась признать?