Мяу-детектив. Дело о похищении Золотой Мыши

Мудрость Бабушки Мурки

Барбос

Прежде чем направиться к Мурке, Василий еще раз внимательно осмотрел сад. И тут внимание его привлек пес Барбос. Этот пес был воплощением добродушия, смешанного с феноменальной рассеянностью. Он был крупный, лохматый, с вечно висячими ушами и глазами, полными невинного недоумения. Жил он у пекарни, и его дни состояли из выпрашивания теплых корочек и сна на солнышке.

Мысли Василия о Барбосе были полны снисходительной иронии.

«Бедняга Барбос, – думал Василий, наблюдая, как пес в беседке что-то усердно ищет. – Он пытается понять мир, но его мозг, кажется, сделан из мягкого теста. Он никогда не поймет, что такое грация или скрытый смысл. Он просто есть».

Василий всегда удивлялся, почему Барбос так завидовал кошачьей способности забираться на крыши. Для Барбоса крыша была недостижимым, мистическим миром. Он, видимо, представлял, что с высоты открывается не просто лучший обзор, но и некие «истины», которые недоступны тем, кто ходит по земле.

Барбос в беседке выглядел по-настоящему встревоженным. Он не просто играл; он проводил настоящее расследование. Он нюхал доски, скреб лапой, а затем, припав к той самой щели, откуда вырвался серебристый волосок, издал какой-то сдавленный, почти мышиный писк, и буквально испарился. Скорость, с которой он рванул прочь, была шокирующей для обладателя таких габаритов.

«Странно это! – повторил Василий про себя. – Барбос не боится ничего, кроме пылесоса и грома. Но чтобы он так бежал от щели в полу… И этот волосок. Он был не кошачий, не собачий, и уж точно не человеческий. Что-то чужеродное».

Бабушка Мурка

Добравшись до поселка, Василий, пройдя мимо высокого забора, где обычно сидела Мурка и наблюдала, наконец уловил ее слабый, но свойственный только ей запах – смесь сушеной мяты и старой пыли – возле старого сарая, который давно никто не использовал. Василий нашел Бабушку Мурку, как и предполагал, у старого сарая. Она сидела, поджав передние лапы, и медленно вылизывала себе плечо, игнорируя окружающий мир.

Василий подошел тихо, остановившись в трех шагах.

– Бабушка Мурка, – произнес он уважительно, понизив голос до бархатного шепота.

Мурка прекратила вылизываться. Она медленно повернула голову, и ее полуприкрытые глаза сфокусировались на нем.

– Василий. Ты пришел с вопросом, а не с хвастовством, – ее голос был сухим, как осенний лист. – Это редкость для тебя.

– Я ищу информацию, Бабушка. Я осматривал сад, и там тихо, но я видел нечто странное, – начал Василий, стараясь не вдаваться в излишние подробности, чтобы не показаться легковерным. – Я видел Барбоса. Он вел себя нехарактерно. Он искал что-то в беседке.

Мурка чуть наклонила голову, и в этом движении читалась вся ее многолетняя мудрость, весь опыт наблюдения за глупостью и паникой.

– Барбос, – фыркнула она. – Он нашел что-то, что не смог переварить его мозг. Что именно, милый?

Василий описал находку – странный серебристый волосок, найденный в щели, и паническое бегство пса.

Мурка слушала внимательно, ее уши едва подергивались. Когда Василий закончил, она долго молчала, глядя куда-то сквозь него, словно видя не кота, а весь ход времени.

– Серебристый, говоришь? Не от серебристой лисы, не от новой фольги, которую дети бросают?

– Нет, Бабушка. Он был… незнакомым на вид, но мягким. И Барбос испугался до смерти.

Мурка глубоко вздохнула, и это было похоже на скрип старой двери.

– Василий, ты прав. В этом поселке не бывает ничего просто так. Если Барбос испугался, значит, это не просто мусор. Барбос, глупый, но чистый душой, не испугается кота или енота. Он испугался того, что не вписывается в его простую картину мира. А это, мой дорогой, всегда нечто важное.

Она приоткрыла один глаз шире.

– Я давно не гуляю далеко от дома, но я слышу. Слышу, как шепчутся ветра. За последние два дня я заметила, что Сорока-Пересмешница стала нервной. Она собирает блестяшки и прячет их. Сорока знает, что такое настоящее сокровище. Иди к ней, Василий. Она живет на старом дубе у ручья. Она не любит котов, но она боится того, чего боюсь и я, хотя и не показываю этого. Расскажи ей, что ты нашел. И передай ей, что Бабушка Мурка ждет отчета.

Сорока и утраченное сокровище

Василий, получив наставление от Бабушки Мурки, почувствовал прилив энергии, несмотря на нежелание общаться с пернатыми. Он почтительно кивнул старой кошке, и, не теряя ни секунды, покинул территорию сарая.

Ручей, о котором говорила Мурка, был границей между сытым, благоухающим миром пекарни и дикой, заросшей полосой вдоль реки Ледянки. Василий пересек границу, и запахи изменились: вместо теплого хлеба и дрожжей теперь витал влажный, прохладный аромат ила и гниющей листвы.

Найти Сороку-Пересмешницу не составило труда. Ее присутствие было слышно задолго до того, как ее можно было увидеть.

Сорока была птицей выдающегося, скандального характера. Она была крупнее обычных сорок, с неестественно ярким черным оперением, отливающим синевой и зеленью при солнечном свете и ослепительно белой манишкой на груди. Ее интеллект был острым, но направленным исключительно на личную выгоду и сплетни. Ее звали Пересмешницей не просто так: она могла в точности имитировать любой звук – от скрипа старых качелей до плача младенца, используя это для отвлечения или запугивания.

Ее гнездо располагалось на самой верхушке старого, узловатого дуба, который стоял на крутом берегу. Дуб был исполинским, его нижние ветви были покрыты мхом и казались корявыми руками, тянущимися к воде. Гнездо, сооруженное из глины, веток и, как слухи гласили, из нескольких украденных у людей серебряных ложек, было массивным и выглядело как крепость.

Именно оттуда доносился оглушительный гвалт. Сорока сидела на ветке, выступающей над обрывом, и ее крики были не просто громкими – они были агрессивными. Она металась, хлопала крыльями и, казалось, пыталась пробить клювом саму атмосферу.

Василий подошел к подножию дуба и сел, стараясь выглядеть максимально невозмутимым.

– Сорока! – окликнул он, стараясь перекричать птичий визг.

Крик оборвался так же внезапно, как начался. Сорока резко повернулась. Ее глаза – черные, как бусины, но полные ярости – уставились на кота.

– Кто посмел нарушить мой траур?! – пронзительно протрещала она, и в ее голосе явственно послышался перенятый ею звук ломающегося стекла.

– Бабушка Мурка передает привет и просит отчета, – спокойно произнес Василий. – Она обеспокоена твоим поведением. И я видел нечто странное в саду. Серебристый волосок. Ты не замечала ничего необычного в окрестностях?

В ответ последовала буря. Сорока буквально затряслась от негодования.

– Отчета?! Отчет?! – она начала имитировать голос Мурки, но сделала его карикатурно скрипучим. – Я не могу отчитываться! Меня ограбили! Ограбили!

Сорока начала свой монолог, полный скорби и возмущения, не давая Василию вставить ни слова.

– Вон там, Василий, видишь этот старый, почти мертвый дуб? Не этот, а тот, что стоит ближе к болоту! В нем огромное, глубокое дупло! Я использовала его как Хранилище! Мое личное, неприкосновенное хранилище! Я собирала там блестяшки, отполированные камни, кусочки цветного стекла, даже забытую брошь! Это было мое богатство! А теперь…

Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, но тут же продолжила, переходя на отчаянный плач, который звучал как завывание ветра в трубе:

– …Теперь это дупло захвачено! Оно занято! Украдено! Караул! Я разорена! Мои сокровища!

Василий, слушая этот визг, чувствовал, как его терпение, которое он так старательно развивал, начинает истончаться. Он пытался сосредоточиться на ее словах, но на фоне ее истерики это было сложно.

«Она невыносима, – думал Василий, прижимаясь к земле. – Она – ходячее доказательство того, что интеллект без самоконтроля превращается в шум. Она видит мир только через призму своих блестяшек. Она не заметила ничего, кроме своей личной трагедии. Серебристый волосок? Она, вероятно, даже не смотрела в ту сторону, когда он падал. Она слишком занята тем, чтобы орать о своих потерях».

Он терпеливо ждал, пока Сорока закончит свою оперу. Когда птица, наконец, обессиленно замолчала, ее грудь тяжело вздымалась.

Василий, собрав последние силы, учтиво мяукнул, стараясь, чтобы его голос был ровным и уважительным:

– Прошу прощения, Сорока. Но кто именно захватил твое дупло и твои сокровища?

Сорока резко расправила крылья, словно собираясь взлететь и нанести удар, но вместо этого лишь пронзительно выкрикнула, словно это было самое очевидное на свете:

– Мыши!

С этими словами она издала короткий, яростный клекот, резко оттолкнулась от ветки и, не оглядываясь, унеслась прочь, направляясь, судя по траектории, к своему разоренному дуплу, чтобы продолжить борьбу с захватчиками.

Василий остался стоять у подножия дуба, ошеломленный.

«Мыши, – подумал он, медленно поворачиваясь в сторону сада. – Барбос бежит в панике от серебристого волоска, Мурка волнуется, а Сорока кричит о краже… И все из-за мышей в дупле. Мыши, которые, по всей видимости, нашли что-то гораздо более интересное, чем просто старые ложки».

Василий направился обратно. Теперь у него было два факта: странный серебристый волосок и мыши, которые стали достаточно дерзкими, чтобы оккупировать сокровищницу Сороки. И, что самое важное, оба этих события произошли в саду и вблизи сада.

Библиотека

Пока инспектор Василий, ведомый слухами о серебристом волоске, носился по окраинам с суетливостью молодого кота, сержант Мурзик шествовал в город. Его путь лежал в библиотеку, где, по слухам, обитала самая ценная мудрость поселка, а также, что было куда важнее для Мурзика, – Кот Философ.

Здание библиотеки было настоящим монументом. Оно представляло собой огромное, величественное строение из красного кирпича, с высокими арочными окнами, обрамленными белым камнем. Казалось, что само здание дышит историей и покоем. Мурзик, привыкший к простоте и уюту хозяйского дома и пекарни, чувствовал себя немного потерянным перед этой каменной громадой.

Внутри было еще более впечатляюще. Мурзик никогда не мог до конца понять ценность этих «книг». Они стояли плотными, бесконечными рядами в высоких, темных залах, уходящих ввысь, где пыль танцевала в лучах света, пробивающихся сквозь витражи. Стеллажи были из темного, почти черного дерева, и от них исходил слабый, сухой, чуть сладковатый запах старой бумаги и кожи. Но раз их так бережно хранили люди в таком красивом здании, значит, это того стоило, решил Мурзик.

Он всего один раз бывал здесь, несколько лет назад. Тогда Мурзик был еще не таким толстым и вальяжным, и его шерсть не успела приобрести тот насыщенный, огненно-рыжий оттенок, который он имел сейчас. Тогда его пригласил в гости кот Философ.

Философ был легендой. Он был сфинксом: абсолютно лысый, с морщинистой кожей цвета старого пергамента, и огромными, поразительно умными глазами. В его облике было что-то древнее и одновременно комичное.

Философ тогда провел Мурзика через небольшое, низкое окошко в подвале, которое было оборудовано откидной дверцей. Кот с гордостью заявил, что это окно сделано специально для него – штатного сотрудника библиотеки. Философ был официально принят на службу и находился на довольствии. Его основная обязанность заключалась в патрулировании фондов и обеспечении того, чтобы мыши и крысы не портили драгоценные тома.

Он попал сюда случайно, около пяти лет назад. Одна из сотрудниц нашла его маленьким, трясущимся от холода под дверями в осенний дождь. Он был почти беззащитен из-за отсутствия шерсти. Женщина, не чаяла, что котенок выживет. Но он выжил. Когда жители заметили, что благодаря его тихому присутствию, дети и взрослые стали чаще выбирать книги вместо компьютера, а мыши, наоборот, перестали заглядывать в библиотеку, на городском совете было единогласно решено: принять кота Философа в штат.

Кот Философ не зря получил свое имя. Он был мудр и рассудителен. Его шерстяное отсутствие, казалось, позволяло ему лучше концентрироваться на сути вещей. Все коты и кошки поселка, сталкиваясь с неразрешимыми дилеммами, шли за советом к нему.

Вот и сержант Мурзик теперь трусил неспешным шагом в сторону библиотеки, направляясь к Философу за советом. Одно занимало Мурзика: он стал слишком толстым. Пролезть в окошко, предназначенное для худого сфинкса, было абсолютной фантастикой.

«Попробую незаметно прошмыгнуть в парадную дверь», – решил Мурзик. Потом он тут же отмел эту идею. Незаметно с его-то объемами и ярко-рыжей шерстью? Это было невозможно. «Буду действовать по обстоятельствам!» – в итоге решил Мурзик, добравшись до библиотеки.

Все сложилось просто великолепно. Мурзик притаился в тени густого самшита, который рос у самого входа. Он ждал. Вскоре он увидел двух девочек лет десяти, идущих к дверям. Одна из них с таким живым азартом рассказывала другой о том, что у них в библиотеке работает кот Философ, что Мурзик понял – это его шанс.

Кот тихо пристроился позади, на своих мягких, но тяжелых лапах, он беззвучно последовал за девочками. Когда одна из них толкнула тяжелую, дубовую дверь, и она со скрипом отворилась, Мурзик, словно рыжая молния, проскочил мимо ошеломленных детей и шмыгнул за ближайший, самый высокий стеллаж, где хранились, кажется, старинные энциклопедии.

Цель была достигнута. Он был внутри. Теперь оставалось найти Философа.

Величие сфинкса и тайные комнаты

Кот Философ сидел в фойе на высоком табурете, который был специально придвинут к старому дубовому стеллажу с самой малопосещаемой секцией – Историей Средневековья. Табурет был обит бархатом, а сверху лежала толстая подушка, которую Философу подарила одна из старейших сотрудниц библиотеки. Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое арочное окно, падал прямо на его лысую голову, заставляя кожу слегка поблескивать.

Он сидел в позе, которую Мурзик мог бы описать как «абсолютная неподвижность». Спина идеально прямая, лапы аккуратно сложены. Его морщинистая кожа казалась высеченной из мрамора, а каждый изгиб тела говорил о неторопливой, но глубокой концентрации. Глаза Философа были закрыты. Он не спал. Он медитировал.

В этот момент Философ размышлял о природе тишины. Тишина в библиотеке – это не просто отсутствие звука; это активное состояние, это консенсус разумов, сосредоточенных на одном деле. Он чувствовал, как вибрации шагов, шорох одежды, даже едва слышное дыхание посетителей складываются в общую, почти осязаемую массу покоя. Он был стражем этого покоя. И этот покой, как ни странно, лучше всего сочетался с его собственным присутствием – не звуком, но ощущением его древней мудрости.

Он знал, что Мурзик прибыл. Философ не видел его, но ощутил изменение в потоке воздуха, легкую, но ощутимую тяжесть, которая нарушила идеальную гармонию фойе. Это была не мышь, не сквозняк, и не порыв ветра. Это была Рыжая Неуклюжесть.

Когда Мурзик, тяжело дыша, наконец выплыл из-за стеллажа и тихо мяукнул, Философ медленно открыл глаза. Его огромные, желтые глаза с вертикальными зрачками сфокусировались на незваном госте. В них не было ни удивления, ни осуждения, только глубокое, всеобъемлющее понимание.

– Привет! Есть срочное дело. Надо поговорить, – прошептал Мурзик, стараясь соответствовать атмосфере, но его голос все равно звучал слишком громко.

– Понятно, – ответил Философ. Его голос был низким, сухим шелестом, похожим на перелистывание очень старой, ветхой страницы. Он грациозно, без единого лишнего движения, спрыгнул с подушки. Даже его приземление было мягче, чем у любого другого кота, потому что он не создавал лишней инерции.

Философ посмотрел на Мурзика. Он видел его толщину, его тревогу, и понимал, что его визит не может быть пустяковым.

– Следуй за мной, – тихо прошипел Философ.

Философ направился к дальнему концу фойе, где стояла старая, бронзовая статуя совы. Он осторожно ткнул носом в основание статуи. Раздался тихий щелчок, и часть книжного стеллажа, стоявшего за статуей, бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий, темный проход.

– Здесь никто не ходит, – пояснил Философ, не оборачиваясь. – Это служебный проход к архиву и моему личному кабинету. Посетители думают, что это просто декоративная ниша.

Философ скользнул в темноту. Мурзик, несмотря на свои габариты, последовал за ним, вспоминая, как Философ говорил о скрытых комнатах. Он надеялся, что проход достаточно широк для него.

Они прошли несколько метров по узкому коридору, стены которого были обиты войлоком для лучшей звукоизоляции. Наконец, они вошли в небольшую, круглую комнату. Здесь было прохладно, и пахло не старой бумагой, а чем-то более острым и свежим – травами и, кажется, сушеными сардинами.

В центре комнаты стоял низкий столик, а на нем – две небольшие миски. Одна была наполнена чистой водой, другая – чем-то, что напоминало паштет из тунца.

Философ указал лапой на миски.

– Сначала – поешь. Ты выглядишь так, будто бежал за телегой с сеном. А потом, Рыжий, ты расскажешь мне о серебристом волоске.

Сфинкс и серебряный секрет

Мурзик, насытившись тунцовым паштетом, который оказался на удивление нежным и ароматным, почувствовал, как напряжение этого долгого дня отступает. Он облизнул усы, устроился поудобнее на мягком коврике, который, кажется, специально лежал в этой тайной комнате, и посмотрел на Философа.

– А откуда тебе известно про серебристый волосок? – спросил Мурзик, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более уверенно.

Философ, который, казалось, ни на секунду не отрывался от созерцания пустоты, медленно повернул голову. В его желтых глазах мелькнул едва заметный огонек иронии.

– Сорока на хвосте принесла, – мяукнул Философ, и это звучало как старая, хорошо известная всем котам пословица. Он сделал паузу, позволяя Мурзику переварить эту информацию. – А теперь рассказывай свою версию. Я уже знаю о Золотой Мыши, арахисе и о том, что твой помощник, Василий, отправился к Бабушке Мурке за советом.

Мурзик, воодушевленный тем, что его начатое расследование уже находится в поле зрения главного мудреца поселка, не стал томить. Он подробно изложил историю о том, как Золотая Мышь, любимая игрушка его маленькой хозяйки, была похищена. Он рассказал о странном, совершенно незнакомом следе – серебристом волоске, который он нашел в беседке.

– Я уверен, что это не просто случайная кража, – заключил Мурзик. – Золотая Мышь – это символ. И этот волосок… он не похож ни на кошачий, ни на собачий. Он мягкий, но холодный на ощупь.

– Я в курсе, – важно сказал Философ, кивнув. Он прищурился. – А еще есть новости, которые ты пока не знаешь.

Философ позволил себе более долгую паузу, чтобы усилить драматический эффект.

– Барбос, тот самый пес, которого ты не раз видел у дверей пекарни, – начал Философ, – он потерял свою любимую игрушку. Старую, жеваную косточку. Он в таком горе, что даже не лает на почтальона. А сорока, та самая, что часто сидит на крыше пекарни… она в отчаянии.

Мурзик нахмурился.

– Сорока? При чем тут сорока?

– Сорока, Рыжий, – продолжил Философ, – потеряла все свои сокровища. Она собирала блестящие вещицы, как и положено сорокам. И, кажется, ее потеря сокровищ связана с тем, что ты и я ненавидим больше всего.

– Мыши? – озабоченно и задумчиво проговорил Мурзик.

– Именно. Слушай внимательно, Мурзик. Я тебе расскажу одну историю, которая, возможно, объяснит природу твоего серебристого волоска и исчезновения Золотой Мыши. Несколько дней назад вечером я прогуливался по поселку. Я шел к старому складу, который давно заброшен, – ты знаешь, там, где заколочены окна. Когда я проходил мимо, созерцая луну и звездное небо, я услышал страшный визг. Не кошачий, не собачий, а… человеческий визг ужаса.

Философ поднял голову, его глаза отражали свет, идущий из невидимого источника.

– Через некоторое время складские двери распахнулись, и оттуда выбежала молодая женщина со шваброй в руках. Она все еще неистово орала, прикрывая рот. Когда изнутри вышел мужчина и сказал, что там ничего нет, и что ей просто привиделось, женщина категорически отказалась войти обратно. Она была бледна как полотно.

– Я же, обладая исключительным слухом, – продолжал Философ, – вскоре услышал странный шорох и писк, идущий из-под самой двери. Я подошел ближе. Это были мыши. Много мышей. Они двигались быстро и организованно. Куда они ушли… я не проследил.

Мурзик вскочил на лапы, его уши напряглись.

– Вновь мыши… Мыши! – воскликнул он. Он понял, что серебристый волосок, Золотая Мышь, Сорока и даже Барбос – все это звенья одной цепи, связанной с внезапной активностью грызунов.

– Твоя история о складе очень важна, – сказал Мурзик. – Возможно, те мыши, которых видела женщина, – это те же самые, что украли Золотую Мышь, или те, что связаны с Барбосом. Мыши никогда не действуют хаотично. Они всегда что-то ищут или куда-то бегут.