Братья

Наступило томительное время, когда все нужное сделано и остается ждать. Я видел, как беззвучно шевелятся губы Артенака. Мы здесь, вы этого хотели, и мы перед вами. Белое знамя с золотой лилией купалось в небесной синеве. Еще недолго, и придется отступить, чтобы не сгореть живьем в собственных доспехах. Вся надежда на то, что султан не захочет упустить случай, когда мы оказались так близко и можно покончить с нами одним ударом. Мы были хорошей добычей, и пришло время разорвать нас в клочья. Ну, давай, чего медлишь?

И вот вся растянувшаяся впереди линия вражеского войска вдруг дрогнула, стала набухать густыми столбами пыли и темного дыма. И оттуда, будто вырвавшись из глубин преисподней, раздался рев тысяч испуганных обезумевших животных и вопли погонщиков. Земля задрожала. Я заметил, как Артенак облегченно вздохнул. Он оказался прав. Язычники начали атаку.

Впереди, над линией наших епископ Монферрантский поднял Святой крест, благословляя войско, и стал торопливо отъезжать в сторону. Готфрид взмахнул рукой, прокричал: – Делайте, как решили. И глашатаи разнесли приказ вдоль линии. Левое крыло войска, вытянутое в сторону гор, стало торопливо забирать назад, строй свернулся, так что оба крыла прижались к морю, а путь между городом и горами оказался открыт. Аскалон послужил защитой от несущегося стада. И налетел ураган. Десятки тысяч обезумевших от огня животных неслись сплошной стеной. Табуны лошадей, стада верблюдов, приведенных из глубины пустынь, черные быки, ревущие от ярости, промчалась совсем рядом. Но смели только пустоту и нескольких безумцев, увязавшихся за войском и не понявших приказ. Их тела остались лежать смятыми комьями плоти, крови и песка. Когда гул стих и улеглась пыльная буря, мы увидели, какой опасности подвергались. Люди закричали от гнева. Пришло наше время. Глашатаи прокричали: – Делайте, как решили. И войска стали строиться заново. Главные силы были на острие, направленном в сердце врага. По малочисленности мы не могли окружить его. В тылу находилась враждебная крепость, которая могла поддержать своих. Расчет строился на силе первого удара туда, где находилось знамя султана. К нему нужно было пробиться во что бы то ни стало. Мусульманское войско собиралось из разных мест, они не смогут долго действовать сообща и станут смотреть туда, где стоит султан. Если упадет его знамя, будет знак остальным.

Два года назад мы сошлись со всех концов Европы, за это время стали единой силой, никто не мог нарушить общего уговора. А они собрались только сейчас – разноликие, разноцветные, говорящее на разных языках, не знающие общих команд. Дикие бедуины на верблюдах, замотанные по самые глаза в белое полотно, полуголые черные эфиопы, блестящие от пахучего масла, с легкими копьями и ножами на длинных бамбуковых шестах, которыми готовились перерезать сухожилия наших лошадей, арабы на сильных скакунах с точными, бьющими наповал луками, сельджуки, обильно красящие лица, чтобы испугать врага, берберы с морского побережья, пираты в поисках легкой наживы, наспех собранное крестьянское ополчение с палками и мотыгами. И среди всех – с десяток тысяч агуланов, личная гвардия султана, закованная вплоть до копыт лошадей в легкую, не стесняющую движения черную дамасскую сталь, настоящие рыцари с саблями, превосходящими по силе удара наши тяжелые, утомляющие в долгом бою мечи. Часто и дробно били сотни малых барабанов, протяжно и тонко завывали трубы, звенели бубны, ухало огромное чудище – барабан, обшитый воловьей кожей, выставленный на возвышении в глубине войска рядом со знаменем султана. Они увидели нас, как только стало расходиться тяжелое облако, и крик злобы вырвался из тысяч глоток. Не так они рассчитывали, и потому еще до боя узнали вкус досады и разочарования.

И снова Готфрид остановил нетерпеливых. Вперед пошла пехота. Много разных людей, безлошадных солдат и просто мужчин и женщин. Мужчины несли пращи, а женщины корзины, полные камней. Так было задумано, чтобы справиться с конными лучниками, разъезжающими впереди мусульманского войска. Эти целили в лошадей и стрелами могли сбить силу атаки. Наши должны были рассеять их градом камней, и стрелы, которые назначались нам, они должны были принять на себя. Все смотрели, как они выходят, не защищенные ничем, кроме божьего благословения. Шли в затылок друг другу, не торопясь, как идут в церковь. Епископ благословлял каждого и давал целовать крест. А потом передал крест монахам, в глубину линий, надел доспехи и взял в руки окованную железом дубину. Ею он собрался крестить неразумных язычников. Готфрид еще раз оглядел всех, поднялся в стременах и помахал рукой князьям. Трубачи пропели готовность. А впереди завязался бой. Наши бросали камни, пытаясь разогнать вражеских всадников. Опустошив запасы, разбегались, открывая дорогу другим, спешили, чтобы не попасть под копыта собственной конницы. Многие падали, сраженные стрелами, и оставались лежать на пути будущей атаки. Живых поспешно оттаскивали, а мертвых оставляли, как есть. Время тянулось бесконечно долго, но таков был замысел. Нужно было выждать, пока первая линия сарацин израсходует стрелы.

– Так хочет Бог. – Прогремел епископ. Голос его сорвался и тут же был подхвачен звуком трубы.

– Так хочет Бог. – Прокричали в ответ тысячи. Готфрид поднял руку. Еще раз прозвучала труба. – Эйа, эйа, эйа. – кричали рыцари, разгоняя лошадей. Пришло время. На плоской, как стол, равнине было легко разгонять силу удара. Путь был открыт. Наверно, так ударяет о землю, сброшенный с небес ангел. Все вокруг наполнилось яростными звуками работы, когда одни люди убивают других. Стоны раненых, пронзительные крики, пугающие лошадей, храп, смертные рыдания, гулкие удары металла о металл, проклятия, кровавая пена над обжигающей страстью битвы, многотысячный вопль, не различимый на отдельные голоса, бьющий в уши и оглушающий до спасительного бесчувствия. Все кричали, но никто не слышал себя, это был общий вызов и мольба небесам, во имя возмездия, во имя веры, во имя победы.

Любой ценой нужно было пробиться, разорвать их ряды, расколоть, подобно топору, врубающемуся в дерево. Только бы не разбиться об эту скалу, не растечься по ней, как растекается дождевая капля. А они должны были задержать, остановить нас, растащить по сотням и тысячам схваток, окружить, задушить грудой собственных тел. Движение постепенно замедлялось, хоть еще шли вперед на шаг, на полшага, на движение вытянутой руки. А штандарт султана по прежнему был далек и также вставали, закрывая его, одна за другой линии смулых лиц с вытянутыми в щелку блестящими глазами. – Аала, алла. – Вопили они. – С нами Бог. – Орали христианские воины.

Теперь, когда ненависть слила воедино, только Бог мог разделить всех нас на победителей и побежденных. Князья или султан были не в силах ничего изменить.

Легкие мусульманские сабли звенели, отскакивая от рыцарских доспехов, но их было больше и жалили они все сильнее. Впереди пошатнулась и стала заваливаться набок фигура епископа. Крик торжества раздался из глоток. А-алла. Идущие впереди исчезали в кипении человеческих тел, но сзади мы подпирали, и тяжело, натужно ползли вперед. А впереди застыли ряды отборных вояк. Они стояли, дожидаясь, сильные молодые воины, живущие ожиданием близкого боя. За ними, далеко впереди лениво колыхалось под ветром египетское знамя. Оно казалось недостижимо.

Так пловец, пытающийся добраться до далекого берега, вдруг ощущает сонное безразличие, и оно заполняет его целиком, до самых кончиков пальцев. Остается равнодушие, механическое повторение усилий и удивление, обращенное к самому себе, как долго это продлится. Но ты еще жив, и тогда возвращается азарт и злоба, и вновь разгорается огонь надежды. Только бы пробиться. Я оказался под толщей, я тонул, вырываясь последним усилием, чтобы проститься с небом, и вдруг услышал со всех сторон. – Христос за нас. Христос за нас… Что-то произошло, но не было сил поднять голову. Я только ощутил, что стянувшая петля стала слабеть. Враги попятились, заворачивая лошадей. Крики становились все громче, все радостнее, пока не слились в рев. И тогда я увидел, что знамя впереди пошатнулось и полумесяц, будто соскользнул с него, как падает, кружа на землю, мертвый осенний лист. Мы побеждали, ряды врагов распадались, охваченные паникой. Действительно, случилось чудо. Неведомая сила вырывала из их рук близкую победу и вручала ее нам. Я въехал на невысокий пригорок, где минуту назад развевалось зеленое знамя. Наши подхватили его и волочили на сломанном древке. Набок был свален громадный барабан, который не стихал ни на минуту, а сам барабанщик лежал, уткнув голову в его разорванный бок. Из раны, отделившей голову от шеи, еще сочилась кровь и стекленела на выбитой в камень земле.

Враги бежали, давя друг друга. Их не преследовали, без сил мы встали передохнуть. Я обернулся. За время боя мы пробились далеко вперед, и теперь я видел, как открытые ворота крепости поглощают толпы беглецов. Там они еще могли спастись.

– Не туда. Не туда. – Прокричал Артенак в самое ухо. – Я перевел взгляд на равнину. Клокочущая стена, достигая вершин близких гор, неслась на нас. Будто легионы всадников спустились на землю и неслись на выручку. Иначе не объяснить, во всей Палестине кроме нас не было ни одного вооруженного христианина.

Все это я охватил взглядом в одно мгновение, до того, как последний отряд египтян бросился на нас. Эти были солдаты, обученные умирать в бою, они должны были задержать нас, выгадать султану время для отступления. Сразу несколько бросились на Артенака, развернули его лошадь, чтобы вернее подставить под удар. Он качнулся в седле, повис мешком. Я перехватил движение нацеленного в него копья и с размаха ударил. Голова сарацина дернулась, из под металлической кисеи, прикрывающей шею, хлынула кровь. Я перехватил бессильное тело Артенака и, осадив лошадь, выбрался из схватки. Враги бежали. Видно было, как наши раскачивают царский шатер, он рухнул под торжествующие крики. Поднимали над головой захваченные знамена, размахивали ими, чтобы все видели – победа у нас. Огромное воодушевление охватило людей. Отовсюду громко славили Христа. Я оглянулся и увидел остывающую в клубах пыли и дыма лавину. В ней не было всадников, лишь море лошадиных спин. Артенак попросил, чтобы я помог ему сесть в седле. С мучительной усмешкой боли он оглядел бегущих врагов, счастливые лица победителей, праздничное сияние неба и моря. Потом поднял руку, показал на равнину. И тут я понял. Это была вторая часть задуманного им плана. Наши пропустили стадо, остановили и погнали назад в гущу битвы. Сарацины приняли его за подкрепление и бросились бежать.

Я отвез Артенака к раненым, как смог, укрыл от солнца, и бросился искать врача. Тут распоряжались греки, помощь оказывали они. Один, стоя на коленях, осматривал епископа. Я не дал ему времени выразить скорбь, которой врачи отмечают собственное несовершенство, и потащил к моему другу. Там он принялись за работу, а я смог оглядеться.

Наши собирали брошенное оружие, делили лошадей. Гнали пленных. Люди кричали и поздравляли друг друга, победа пьянила сильнее вина. Среди толпы разъезжали глашатаи и призывали всех, кто еще мог сражаться, собираться у стен Аскалона. Туда подтягивали отбитые у сарацинов осадные орудия. Их предполагалось направить против Иерусалима, но Бог распорядился по другому. Пользуясь паникой, царящей а Аскалоне, его следовало взять немедленно. Ворота в город были теперь закрыты, на стенах толпилось немало народа, но чудо повергло в уныние почитателей Аллаха. Уже тащили к стенам лестницы, над городом подняли флаг. Я не сразу разглядел из-за бьющего в глаза солнца, но раненый рядом с Артенаком, заорал от возмущения, попытался встать, после чего заорал еще громче. На знамени был красный крест – знак Сент-Жилля. Это значило, защитники города хотят сдаться именно ему. И просят защиты от всех остальных.

У аскалонцев были резоны. Сент-Жилль, не иначе как по просьбе Эльвиры (согласитесь, у меня была причина так думать), отпустил на волю язычников из осажденной башни Давида. Теперь они оказались в Аскалоне и разнесли славу о великодушии провансальца.

Теперь, вместо того чтобы завладеть городом, князья затеяли спор. Только на днях они приняли решение, дать Готфриду право на ведение переговоров, и он потребовал у Сент-Жилля отказаться от предложения в общую пользу. Но тот не желал уступать. Князья ссорились на глазах врагов, взирающих за решением собственной участи. Высокие стены Аскалона были сложены из прочного камня, рассчитанного на века. В основании уложены мраморные колонны со времени, когда город был одной из столиц филистимлян. Отсюда родом были Семирамида и сам Ирод.

Наконец, Готфрид уломал Сент-Жилля и глашатай огласил условия. Наших должны немедленно впустить в город. Взамен мы обещаем не допустить крови. А между тем, пыль улеглась, толпа под стенами оказалась на виду, горизонт оставался чист. Горожане, не веря своим глазам, вдруг обнаружили, насколько малочисленны наши силы. Подобрали посланное для сдачи знамя Готфрила, и разодрали под торжествующие вопли. Также расправились с знаменем Сент-Жилля, которому прежде готовы были уступить. Плевали, мочились, показывали, что утирают им срамные места.

– Они говорят, что отдадут твое знамя женщинам. – Перевел Готфриду смущенный толмач. – Приходи за ним через несколько дней. Получишь кровь и хватит с тебя. Они тебя не боятся.

Язычники упражнялись в непристойностях. Сент-Жилль расхохотался и отправился прочь. Так из-за глупой ссоры мы потеряли город, а вместе с ним удобную гавань. Но нельзя получить все сразу. И без того добыча оказалась огромной. Собирали ее целый день. К вечеру половина войска уже не стояла на ногах, к зависти тех, кто должен был охранять и поддерживать порядок. Готфрид завел строгие правила, хоть мусульмане рассеялись и не думали угрожать. Я постоянно находился при Артенаке. У него была перебита ключица, ранено плечо, он сильно страдал от боли. Лекарь обложил руку дощечками и взял на повязку. Я получил пузырек с белой жидкостью и наставление по лечению. Еще два дня мы простояли под Аскалоном. Было много раненых, которым нужно было помочь на месте. Епископ находился при смерти. Готфрид приказал ждать. Сент-Жилль со своими отправился в город сразу после ссоры, его не стали останавливать.

Какое счастье возвращаться победителем. Весь город сошелся навстречу. Звонили во всех церквях. Впереди везли тело епископа. Наших погибло немного, но раненых считали на тысячи. Я оставил Артенака у братьев-иоаннитов. Госпитальный двор был переполнен, и продолжали везти. Монахи падали от усталости, а ведь они сражались наравне со всеми. Велики силы на пути служения добродетели. Многие женщины последовали примеру доброй самаритянки. Я доверил Артенака одной из них, а сам поспешил в известный дом. Двигаться приходилось медленно. Все улицы были заполнены народом. Шла отчаянная торговля – лошадьми, оружием, всем подряд. Сейчас был самый легкий день, когда покупали и продавали, не торгуясь, пытаясь поскорее сбыть трофеи с рук и предаться долгожданному веселью. Сделки завершались быстро и с каждым часом все больше становилось пьяных.

Наконец, я добрался до цели. Здесь было тихо. Уже потом я узнал, что граф не стал задерживаться в городе и днем раньше отбыл на Иордан. Тишина и безлюдье настораживали. Я твердо решил уговорить купца переехать под мою защиту, на север города. Я любил эту женщину и хотел, чтобы она стала моей женой. Только теперь я понял, насколько чувство способно переменить жизнь. Оглядываясь, видишь другого человека и удивляешься самому себе. Кто он, этот незнакомец? О чем он думал, чем жил. И можно ли то, что прежде, назвать жизнью?

Я вошел во двор и застыл. Дом стоял мертвый, храня следы недавнего пожара. Он был еще теплым, как тело только что погибшего человека. От гари было трудно дышать, я закашлялся, и это были единственные звуки. Стояла тяжелая тишина. Поджигали наспех, и внутри дом не пострадал. Огонь не добрался сюда, тем более страшен был разгром. В комнате Карины все было перевернуто, растоптано, осколки стекла хрустели под ногами. Налетчики не церемонились. Я обошел дом. Я открыл кладовку, окно, выходившее во двор, было здесь почти на уровне земли. Оно было заткнуто комом. Я подошел ближе, то, что было похоже на мешок, оказалось человеческим телом. У меня перехватило дыхание. Старуха пыталась бежать, но сделала это недостаточно быстро. Ее раздавили ударом ноги, как давят мышь. Я отшатнулся и вспомнил про сарай. Я нашел его и нашел лаз, он был прикрыт небрежно. Крышка легко подалась. Я захватил с собой свечу, но так волновался, что долго не мог выбить огонь. Потом я обошел подземелье. Сухой запах пыли сопровождал меня. Я не обнаружил никого, люди исчезли. Их не было. Только тут до меня дошла тяжесть потери. Я выбрался наружу. Мысли путались. Артенак – единственный человек, который мог дать совет, был далеко. Как я проклинал себя за то, что оставил их без защиты. Мир распался, рассыпался на куски, разбился, как зеркало в сгоревшем доме. И я стал одним из этих осколков. В висках стучало. Как будто демоны слетелись к несчастной голове, а я не в силах поднять руку, чтобы отогнать их прочь. Потом я понял, что сижу так давно. Быстро темнело. Я еще раз обошел дом, искал следы, знак, оставленный для меня, хоть что-нибудь. Отчаяние захлестнуло меня, как захлестывает море тонущий корабль. Сердце мое разрывалось. И тут ударил колокол. Ударил коротко, звук тут же оборвался. Хоть, может быть, он звонил долго, но я расслышал его только сейчас. И этот последний удар был предназначен мне. Я выбежал на улицу и направился в сторону армянской церкви. Ее острый, похожий на шлем, верх был еле заметен в густых сумерках. В церковном дворе я осмотрелся. В углу стоял большой каменный крест с затейливыми незнакомыми буквами. Церковь была открыта, я вошел. Горело несколько свечей. Было пусто, хоть в глубине со стороны алтаря слышались шаги. Я свернул в боковой придел. Под стеной смутно белели очертания тел. Сюда сносили умерших. В городе не было дерева и христиан часто хоронили без гробов, зашитыми в саван, как мусульмане хоронят своих. Я подошел, их было четверо – длинных вытянувшихся под белыми накидками тел. Отчаяние вело меня, в нем не осталось даже проблеска надежды. Я искал подтверждения тому, что знал заранее. Я приподнял покрывало. Под ним оказалась женщина преклонного возраста с распухшим лицом, в глубине приоткрытого рта виден был язык. Я вернул покрывало на место и взялся за следующее. Молодой мужчина, с крестом, запутавшимся в клочьях черных волос на голой груди. Третьим был купец. Он лежал спокойно, будто спал. На нем была белая чистая рубаха, возможно, кто-то переодел его после смерти. Шея была укутана белым платком. Я приподнял край и увидел страшный след, идущий поперек горла от уха до уха. Кисти рук были замотаны. Повинуясь странному любопытству к мертвому телу, я размотал тряпку. Пальцы были отрублены, так поступают грабители, когда не хотят тратить время и усилий, чтобы снять кольца и перстни. Я заглянул под рубаху. Видно, его пытали, грудь и живот были исколоты ножом. Кровь стерли те, кто обмыл тело. Я натянул простыню. Я испытал странное чувство холодного почти отстраненного равнодушия, я вдруг увидел себя со стороны, откуда-то сверху из под церковного свода. Одинокого, отчаявшегося, застывшего над телами людей, в смерть которых отказывался верить. Следующей была она, сквозь покрывало я угадывал линии ее тела. Рядом с грузным телом отца оно казалось особенно хрупким. Мне показалось, что она смотрит на меня сквозь саван. Душа будто покинула меня и, как чужую, я увидел собственную руку, взявшуюся за край покрывала. Я отдернул завесу. Под ней был незнакомый подросток, он лежал, вытянув вдоль тела тонкие руки и будто спал. Я видел мертвых, недавно пережил гибель отца, но то было иное. Не знаю, что случилось со мной в эти минуты. Меня бил озноб, по спине тек холодный пот. Я стоял среди мертвых, я был пуст и ощущал себя одним из них. Чужой мальчишка, их тех, кто пасет коз за городскими стенами. Какой ценой мы возвращаем себе надежду. Кто-то всегда умирает вместо нас. Прошло время, прежде чем я очнулся. Сзади стоял монах. В полутьме я не мог разобрать выражения его лица. Я не помню, что я спросил. В ответ он повел головой, выказывая непонимание. Я принялся объяснять, приподнял покрывало с тела купца. Я тыкал пальцем в него, потом себе в грудь, я пытался что-то объяснить про девушку и ее отца. Он должен был знать, но стоял молча. Он не понимал или не хотел понять. Я попробовал обойти его и проникнуть в алтарь, рассчитывая найти кого-нибудь, с кем мог объясниться. Он преградил мне путь и движением руки пригласил к выходу. Там он придал лицу выражение участия. Я сел на скамью и показал, что хочу остаться. Он вежливо кивнул и исчез за углом. Я остался. Я решил, что должен быть здесь, рядом с телом купца. Он здесь, и она придет. Не может не придти.

Я сидел долго. Мир погрузился в ночь. Протянув руку, я ощутил камень. Крест еще хранил дневное тепло. Когда-то на этом месте был дом первосвященника. Христа привели сюда после ареста. Его привязали к дереву, пока синедрион принимал решение. Мне казалось, ничто не кончено, все еще длится, буквально у меня за спиной. В воздухе был разлит аромат цветов. Еще недавно, в сумерках церковный двор оставался пустынным, теперь он ожил. Лицом я ощущал движение, не ветер, а легкое прикосновение, будто мир пытается говорить со мной.

В небе горели звезды. Они усыпали все огромное пространство над моей головой. Я давно не ел, от страшных потрясений этого дня голова моя шла кругом. Звезды качнулись и закружились прямо надо мной. Они плыли легко, как падают в наших краях первые хлопья снега, медленно, поднимаясь и оседая в эфирных волнах. Чем больше я глядел, тем более быстрым становилось их кружение, затем все слилось в сверкающее облако. У нас верят, что души умерших переселяются на звезды и общаются между собой по ночам. И я понял. Множество смертей сопровождало нас в походе. А последние дни – осады, покорения и новой битвы добавили новые, будто смерть шла вдогонку и пригорошнями разбрасывала зерна в борозду. И сегодня те, что ушли ранее, встречали пополнение, затевая в его честь восторженный хоровод. Наши смерти веселят звезды. Оспаривая друг у друга землю, мы будоражим мертвецов, и те хохочут над тщетой наших усилий.

Там наверху лопнула туго затянутая петля. Я закрыл глаза, чтобы не потерять сознание. Может быть, я задремал. Потом я услышал шаги. Прямо ко мне, раздвигая мрак, плыла тень. Еще не осознав отчетливо, лишь по колебаниям этой тени, я узнал ее. Когда она приблизилась, я встал, раскрыл руки и обнял ее, застыв так, не двигаясь, не шевелясь, вместе – один и одна на всей земле, согретый принятым в себя светом, неверным пламенем свечи среди могучей обжигающей холодом звездной поступи…

Раймунд договорил отрывисто, будто обжигаясь словами. Видно, что воспоминания растревожили его. Он много пил, постоянно подливая себе вино, но оставался трезвым. Франсуа не прерывал брата он готов был слушать бесконечно.

Никто не побеспокоил их, только в углу у огня ворочалась и повизгивала во сне собака. В комнату вошла хозяйка, улыбнулась братьям и села за стол. Во время еды все трое молчали. И ушла она также молча, кивнув на прощанье.

– Это она?

– Да. Это – Карина. Все объяснилось просто. Они прятались в доме, когда прибыл приказчик из Яффы и сообщил, что их склад разграблен. Так они выманили его из укрытия. Война, постоянное движение людей – все оказалось убийцам на руку. Купец был найден мертвым возле базарной площади. Брат Карины исчез, сама она успела укрыться в церкви.

Было бесполезно искать негодяев. Сент-Жилль разругался с Готфридом и покинул на эти дни город. Обращаться было не к кому и вряд ли бы он захотел помочь. Первым делом я навестил Артенака. Ему стало лучше, руку взяли в лубок. Он принимал лекарство от боли, глаза были затуманены, но голова оставалась ясной. – Здесь тебе нечего делать. Несчастье будет постоянно напоминать о себе. Я знаю, ты не можешь не думать о мести. Но кому? Они действуют из-за угла. Ты ведь хочешь сберечь эту женщину. Уходи. Возможно, когда-нибудь ты вернешься.

После победы и утверждения святой веры в Иерусалиме многие сочли обет выполненным и теперь собирались домой. Найти попутчиков было легко. С тех пор мы живем здесь…

Потом они сидели молча. Видно, Раймунд не привык к долгим рассказам и теперь все еще оставался во власти воспоминаний.

На следующее утро Франсуа осмотрел руку, поврежденную в схватке с разбойниками, вернул на палец перстень и вышел к столу. Беседуя с Раймундом о мелочах сельской жизни, Франсуа глянул на Карину и застыл, не договорив. Глаза ее были широко раскрыты, а взгляд, не мигая, устремлен на его руку. Губы беззвучно шевелились. Потом проявился голос. Похожий на глухое мычание.

Раймунд схватил жену за плечи: – Что? Что с тобой?

– Перстень отца. – Медленно, прислушиваясь к вновь обретенному голосу, выговорила Карина. Она была готова лишиться чувств.