- -
- 100%
- +
Ян обнаружился в лаборатории, как и ожидалось. Времена вроде другие, но помещение, наполненное склянками, колбами и коробочками с реагентами особо не отличается от будущего. Разве что мебель иная и нет электрического света. Зато наличествует молодой человек со всклоченными светлыми волосами и горящими глазами. Исследователь что-то нервно записывал, скрипя гусиным пером и не обращая внимания на множество клякс. Настоящий безумный учёный из фильмов. Чего-то меня сегодня тянет в кинематографическую тему. По идее, лучше навсегда забыть о таких вещах, как телефоны, телевизоры и интернет. В целом, моё новое сознание работает странно. То я вообще не вспоминаю о прежней жизни, а то из меня просто лезут воспоминания. Наверное, новая личность пока формируется.
– Главное – не взорви лабораторию, а вместе с ней весь корпус, – указываю на горящую спиртовку.
Ван дер Хек даже не заметил, как скрипнула дверь и в помещении появился гость.
– Граф! Это вы? – улыбнулся учёный, заморгав красными глазами. – Вроде говорили, что вы уехали в Россию. А… Прошу прощения, у вас же несчастье.
Киваю на слова фламандца и прохожу внутрь. В лаборатории пахнет химией и царит творческий беспорядок. При этом Ян всегда убирает за собой после окончания исследований. Просто во время работы он увлекается и забывает об окружающем мире.
– Уделишь мне несколько минут? – после кивка доктора, кладу на стол небольшой свёрток. – Мне нужна тёплая вода.
Йоханесс такой человек, которого бесполезно уговаривать или что-то объяснять. Он согласится для виду, но будет дальше заниматься своими делами. Однако его можно заинтересовать новыми знаниями, особенно показанными на практике.
Поэтому он сразу бросил свои записи, кинувшись искать нужную посуду. После небольшой суеты и чертыханий фламандец поставил тару на огонь.
Пока вода грелась, я обозначил учёному условия:
– Предупреждаю сразу. Если ты откажешься от моего предложения, то дашь слово в течение десяти лет не делиться полученными знаниями.
Немного подумав, ван дер Хек кивнул.
Соглашусь, это жестоко. Однако у меня есть уверенность, что Ян сдержит слово. Несмотря на разгильдяйский вид, он честный человек.
Когда всё было готово, я проверил, не слишком ли горячая вода, и вскрыл свёрток. Там лежало тонкое полотно, обильно посыпанное гипсом. Ермолай долго ворчал, но нашёл нужный порошок у строителей. По мере моих манипуляций, глаза Яна начали движение в сторону лба.
– Засучи рукав и дай руку!
После моего приказа фламандец засуетился и чуть не оторвал деревянную пуговицу. А я начал макать полотно в воду и накладывать повязку. Было забавно смотреть на удивлённого экспериментатора, пытающегося понять происходящее действо. Мне приходилось сдерживаться, чтобы не рассмеяться.
Когда всё было закончено, я сполоснул руки в чаше с чистой водой и протёр их куском полотна, прихваченным с собой. Скажем так, с гигиеной в этом времени сложно. У того же Яна руки постоянно испачканы чернилами, составами для лекарств и реактивами. Он их вроде моет, но как-то бессистемно. А ведь врач обязан следить за такими вещами, дабы не занести заразу в рану пациента. Об этом я ему расскажу позже.
– Ждём! – произношу загадочно и сажусь на единственный свободный стул, одиноко стоящий в углу лаборатории.
Ван дер Хек спокойно ждать не умел, поэтому весь извёлся, осматривая повязку, даже попробовал на вкус гипсовый порошок и долго теребил полотно.
– Думайте, Йоханесс, – решаю подлить маслица в огонь.
Фламандец увеличил активность, забросал меня вопросами, на которые не получил ответов, и снова начал манипуляции с порошком. Примерно через двадцать минут, я решил заканчивать спектакль.
– Постучи по повязке.
Ян быстро проделал требуемое при помощи ножа для вскрытия писем, и снова вопросительно посмотрел на меня.
– А теперь представь, что мой состав используется вместо шины при переломе конечностей.
Наблюдать за фламандцем стало смешнее, и я захохотал в голос. Все циклы понимания происходящего отражались на его растерянном лице.
– Но ведь это гениально! Граф, откуда у вас этот метод? Он должен просто взорвать медицинское сообщество! Мы должны немедленно ознакомить професс…
– Слово! – прерываю восторги Яна. – Ты дал мне слово!
Фламандец не сразу, но сообразил, о чём речь. К моему удивлению, он сразу перешёл на деловой тон:
– Что от меня потребуется?
– Ты поедешь со мной в Россию, где доведёшь раствор до ума и начнёшь применять его на больных.
Услышав мои слова, Ян приуныл, пришлось добавить наживки:
– Также в твоём распоряжении будет лаборатория, ученики, возможность проводить любые исследования и практически неограниченное финансирование. Диссертацию же можно защитить и в Санкт-Петербурге. А ещё я расскажу, почему Парацельс требовал использовать для ран только чистые повязки и регулярно их менять.
Всё-таки учёные – больные люди. Ван дер Хек пропустил информацию про лабораторию и неограниченный бюджет мимо ушей. Но чуть не подпрыгнул, услышав о возможности прикоснуться к знаниям великого швейцарца.
– Я согласен! – Ян затряс патлами, снова вызвав у меня улыбку. – И готов записать, что говорил Парацельс.
– Не спеши, мой друг, – пытаюсь успокоить разошедшегося фламандца. – Заканчивай свои дела и собирай вещи. Через три дня мы отправляемся в Роттердам. Мне надо попрощаться с учителями и русскими студентами. А про наставления Парацельса я не только расскажу, но и объясню на собственном примере.
Показываю на повязку, стягивающую мою голову.
***
Оставив задумавшегося исследователя, я отправился на конюшни минейра ван Римса. Точнее уважаемый бюргер является хозяином самой настоящей транспортной компании, владея лошадьми, колясками и возами, осуществляющими весомую часть городских перевозок. В мастерской по ремонту повозок этого холдинга и работает нужный мне человек.
Робер Эмануэль дю Пре происходит из знатного гугенотского рода, покинувшего родину двадцать лет назад. Вообще, судьба протестантов Франции для меня загадка. Скорее я не понимаю глупости и упрямства тамошних властей. Пройдя череду гражданских войн, организовав Варфоломеевскую ночь, добавив Нантский эдикт Людовика XIV в прошлом веке, французские правители не успокоились. Двадцать лет назад они усилили дискриминацию, решив полностью уничтожить протестантство в стране. Естественно, угнетаемые люди массово подались в эмиграцию.
На минуточку, в Европе сейчас эпоха Просвещения. То есть процветают культура, наука, философия и свободомыслие. Абсурдность ситуации в том, что именно Франция является лидером новой общественной формации.
Недавно я читал интересную статью о потерях, которые понёс Париж. Ведь из страны бежали наиболее работящие, толковые и честные люди. Именно гугеноты за последние сто пятьдесят лет укрепили Пруссию и другие немецкие государства, принеся с собой деньги, идеи, культуру и технологии. А как радовались голландцы! Эти не скрывали колоссальной прибыли во всех сферах, полученной после переселения гонимых братьев по вере. Даже будущие Канада с ЮАР многим обязаны гугенотским семьям, бежавшим и на другие континенты.
Меня мало волнует европейская политика. Зато интересует один конкретный французский протестант. Робер чем-то похож на Яна. Он уже написал диссертацию по механике, даже начал преподавать в университете. Однако все его помыслы связаны с постройкой повозки нового образца. Чем его и увлёк владелец компании, по сути задурив молодому человеку голову. Ван Римс использовал навыки гугенота, не забывая кормить того завтраками, обещая построить полноценный каретный цех. История затянулась на два года. Только купец продолжал богатеть благодаря талантам дю Пре, откладывая расширение бизнеса. Но дю Пре не дурак и уже задумал сменить место работы.
А ведь Робер не просто механик. Он настоящий инженер, отучившийся в Лейдене более восьми лет и имеющий огромный практический опыт. Слишком жадный голландец обманул сам себя. Вложи он немного денег в идеи гугенота и начал бы получать отличную прибыль.
Как многие уроженцы Руана и вообще Нормандии, дю Пре был светловолос и голубоглаз. В остальном он являлся полной противоположность высокому, худому и нескладному Яну. Робер этакий невысокий атлет, коренастый, с широкими плечами и мощными запястьями. Не зная, что он благородный человек с высшим образованием, его легко спутать с кузнецом. Не хватает только бороды и опалин на коже.
После приветствия я быстро окинул мастерскую взглядом. В отличие от фламандца, француз был педантом и аккуратистом. Помещение просто сверкало чистотой, а все вещи располагались по своим местам. Снятое с коляски колесо с деталями лежали на большом столе, выполняющем роль верстака, а инструменты разместились в специальном ящике. Думаю, он даже в туалет ходит по расписанию, составленному на месяц вперёд.
– Робер, я покидаю Нидерланды и возвращаюсь в Россию, – начинаю разговор без раскачки, – и хочу, чтобы ты поехал со мной.
– Что я там буду делать? Не обижайтесь, граф. Только ваша страна сильно отстаёт в развитии механики, – с присущей ему откровенностью ответил гугенот. – Боюсь, я не смогу мастерить различные безделушки на потеху русским аристократам. Мне нужно настоящее дело, а оно возможно только в Европе. Думаю, вскоре мне придётся перебираться в Англию, если не получится с тем купцом из Амстердама. Впрочем, вы об этом знаете.
– У тебя здесь есть бумага и перо?
Буквально через две минуты механик освободил стол, постелил на него скатерть и достал письменные принадлежности.
Хорошо, что я немного потренировался писать с учётом изменившихся обстоятельств. Вроде моторика тела осталась, но необычно орудовать пером, макая его в чернильницу.
Собираюсь с мыслями и наношу на бумагу хорошо знакомый механизм. Приходилось заниматься ремонтом автомобилей в армии, ещё я увлекался историей, в том числе различной техники. Поэтому пусть и коряво, но нарисовал схему простейшей рессоры. Сейчас в каретах и возах используются кожаные ремни или убогие прототипы нормальной ходовой. Прокатившись недавно по отличному голландскому шоссе, я понял, что долго такое издевательство не выдержу. А в России с дорогами просто швах. Плюс надо двигать научно-технический прогресс вперёд. Пусть пока для моего личного пользования.
– Что это? – спросил Робер, стараясь сохранять спокойствие
– Сей механизм называется «ressort», то есть пружина. Не мне учить тебя французскому, – произношу со смешком. – Его придумал один умерший мастер, чьи бумаги я совершенно случайно увидел в Париже. Понимаю, что здесь работы на многие годы. Но я готов выделить любую сумму, инструменты и людей для ускорения производства колясок с новым ходовым механизмом.
Дю Пре некоторое время переваривал необычные термины, не отводя взгляда от чертежа.
– Потребуется металл особой закалки и множество экспериментов, которые займут много времени, – произнёс гугенот, чем сразу подтвердил правильность моего выбора.
– Как только ты создашь рессору, то сразу приступишь к ещё одному проекту, – беру второй лист и начинаю рисовать на нём макет конки.
Надо закрепить успех и сделать мастеру предложение, от которого он не сможет отказаться.
– Именно такой механизм перемещения людей по городу мне показывал один из студентов Сорбонны четыре года назад. Если в Париже не бегают повозки по железным рельсам, то у него ничего не вышло. Значит, такие экипажи начнут ходить по улицам Москвы и Санкт-Петербурга.
– Когда мы выезжаем? – хрипло спросил Робер.
Глава 4
Апрель 1773 года. Санкт-Петербург, Российская империя.
Какие чувства я испытывал при виде столь знакомого и одновременно чужого города? Никакие. Плавание настолько меня вымотало, что хотелось быстрее сойти на берег, попариться в бане и завалиться спать часов этак на тридцать.
Рисковый купец нашёлся быстро. Он шёл с двумя судами в составе большого каравана на Балтику. Коллеги негоцианта плыли в Копенгаген, Штеттин и Данциг. И только минейр Рууд Янсен решил рискнуть и первым добраться до Санкт-Петербурга, дабы продать груз сахара, вина и шерстяных тканей. Взамен ушлый дядя хотел забить трюмы канатами, воском, дёгтем и парусиной, в которых остро нуждались многочисленные нидерландские верфи.
Более того, Янсен не боялся прогневить бога и планировал сделать целых три ходки за сезон, заканчивающийся в конце октября. На нашей компании он тоже неплохо заработал. Оказалось, что мы везём немало вещей. Оба учёных захватили с собой инструменты, книги и всякую мелочёвку, необходимую для работы. Всё это дело упаковано в сундуки и ящики. Тут ещё я решил прихватить десяток мешков картошки для рассады, а также семена различных растений, кофе, какао, вино, специи, ткани и, конечно, подарки. В итоге вышел немалый объём, загружая который Рууд потирал влажные ладошки, не скрывая довольной улыбки. Буржуй, что с него взять.
А потом начался самый настоящий ад. Первые два дня стояла хорошая погода, что удивительно для марта. Далее началась качка, не прекращающаяся до Копенгагена. Зря я рванул так резко. Голова ещё толком не зажила и сразу напомнила о себе. Однажды я даже впал в то самое забытьё. Благо оно быстро закончилось. В итоге мне удалось поесть только на пятый день пути. Ермолай даже потребовал сойти в столице Дании, где наш корабль простоял два дня. Но я приказал плыть дальше.
Постепенно мне становилось лучше, и мы даже начали общаться с заскучавшими европейцами. Сначала они вели долгие научные дискуссии, изрядно надоев друг другу, затем с радостью накинулись на меня, достав до печёнок уже через день. Пришлось придумывать способ нейтрализации фанатиков. И он нашёлся! Я начал заниматься с иностранцами, включая Шика, русским языком. Теперь взвыли мои ученики, попытавшиеся филонить. Но не на того напали.
Однако в процессе пришлось снизить нагрузки, особенно на грамматику, оставив только изучение слов и разговорной речи. Заодно оба протестанта получили знания, которым радовались, как дети.
Яну я прочитал целую лекцию о гигиене, в том числе о необходимости мыть руки, менять повязки, стерилизовать хирургические инструменты и обрабатывать раны спиртом. Доктор скептически отнёсся к услышанному, хотя отсылка шла к самому Парацельсу, и Ян наблюдал за процессом заживления моей раны. Именно тогда я первый раз рассказал о столь важном деле.
Но любая теория требует доказательств. Поэтому мы договорились, что фламандец начнёт вести статистические записи и потом сравнит количество выживших пациентов. Кстати, на корабле он смог сразу проявить свои навыки, прооперировав нагноение одному матросу и рваную рану другому. Отсутствие горячки, воспалений и быстрое заживление заставили медика задуматься.
Робер тоже получил свою игрушку. Мы ждали корабль в Роттердаме более двух недель. Естественно, я не терял времени даром, посетив верфи, мельницы, теплицы, цеха, рынки и мастерские. В том числе осмотрел станочный парк, считающийся одним из самых современных в мире. Даже моих скудных познаний хватило, чтобы заметить кое-какие моменты. Поэтому мне было несложно набросать схему токарного станка с зажимом и оснастку для нарезки винтов. Это дело я помню ещё со школьной поры. Как итог, дю Пре охватило чувство благоговения сродни религиозному экстазу. Фанатик!
Зато у меня появилось время на составление планов предстоящих свершений на ниве научно-технического прогресса. Ведь надо сделать из отсталой России передовое государство. Как нелепо и смешно выглядели мои потуги. Но тогда я действительно был преисполнен оптимизма.
После остановки в Данциге мы с дядькой и словаком начали тренировки, махая саблями. Очень полезное дело для восстановления физической формы. Медицина в этом времени убогая. Поэтому необходимо заниматься спортом, дабы поддерживать организм в тонусе. Чего я потребовал и от протестантов, заставив их делать зарядку. Про гигиену лучше не говорить. Я на ней буквально помешался. Кстати, фон Шик оценил многие упражнения, из которых мы составили разминочный комплекс.
А потом показался шпиль Петропавловской крепости, и все мои мысли перенеслись на берег.
***
Только попав в Фонтанный дом, я наконец начал понимать свой нынешний статус и уровень благосостояния. Столичное жилище Шереметевых представляло собой дворец с большим садом, расположенный на берегу Фонтанки. Оттуда и название.
Бытовые мелочи вроде ночного горшка, отсутствия канализации и централизованного водоснабжения меня никогда не напрягали. В детстве я проводил летние каникулы у бабушки в деревне, по молодости жизнь меня тоже не баловала. Да и не обращаешь особого внимания на подобные вещи, когда у тебя есть слуги. Но если в Нидерландах мы жили достаточно скромно – там я даже старался ухаживать за собой самостоятельно – то дома оказалось иначе. Мягко говоря.
Представьте моё удивление, когда экипаж въехал на территорию дворца, где у входа в низком поклоне стояли человек пятьдесят. Это обслуга дворца во главе с управляющим и их дети. Все мои крепостные, то есть рабы, если называть вещи своими именами.
Спину не гнул только Василий Вороблевский, мой учитель, переводчик и доверенное лицо отца. Он тоже крепостной, но имеет привилегии. Ему даже положено немалое жалование.
Кстати, Василий Григорьевич сопровождал меня в Европу, но был вызван старым графом в Россию. Очень полезный человек, помогавший править империей Шереметевых. Тогда в Алексеевской вотчине, что под Воронежем, возник конфликт между управляющим и крестьянами. Дабы не доводить дело до жёсткого противостояния, отец направил на юг своего лучшего человека. Шутка ли, у нас там семь слобод и тридцать шесть хуторов с населением под двенадцать тысяч человек. Земли тоже немало, более ста тысяч десятин. А ситуация грозила бунтом. Кто же захочет рушить успешное предприятие, запуская в него чиновников и тем более солдат? С этим мне ещё предстоит разбираться.
Касательно торжественной встречи, то в Данциге мы пересадили Антипа на спешащего в столицу рижского купца. Слуге поручили доставить письмо управляющему, дабы мне подготовили достойный приём. Заодно Ермолай попросил написать послание тётушке, что мы вскоре прибудем.
И вот я дома. Вернее, в столичном пристанище Шереметевых. Моё основное место жительства всё-таки Москва. Хотя надо разобраться. Теоретически, никто не снимал с меня обязанностей камер-юнкера. Это придворный чин, присвоенный мне за два года до отъезда в Европу. Отец вёл очень грамотную политику и решил, что такое звание необходимо для налаживания связей в будущем. Сам граф успевал следить за собственным огромным хозяйством и выполнять обязанности обер-камергера. Это очень важная должность. Пётр Борисович умудрялся не ссориться с придворными группировками и угождать императрице. В плане паркетных войн ему не было равных.
Жалко, что граф умер так рано. Мне бы поучиться у него и набраться опыта. Чую, что я наделаю немало ошибок. Вроде есть опыт прошлой жизни, но мне сложно сдерживать порывы молодого организма, распираемого гормонами и нетерпением, свойственным юнцам. Здесь ещё два сознания слились в одно. Иногда я не понимаю собственных побуждений.
***
Хорошо! Сажусь в предбаннике после долгого марафона в парилке. Как же мне не хватало русской бани! А ещё кваса, которого я уже выхлебал под литр. В Голландии такого нет. Как нормального пара, так и напитка. Оказывается, я по ним скучал.
Забавно, но европейцам баня не понравилась. Дольше всех продержался Шик, сбежавший из парилки после второго захода и лёгкой обработки веничком. Ха-ха! Что русскому хорошо, то немцу смерть. Гости сначала не поняли смысла поговорки, но потом дружно загрузились. Они только сейчас начали осознавать, куда попали.
Однако долго сибаритствовать мне не позволили. В комнату ввалился Ермолай, сделавший круглые глаза. У него аж усы встопорщились от ошеломления.
– Прибыла княгиня Урусова, твоя тётушка, – выпалил дядька. – Только в дом зашла.
Сначала и я дёрнулся, но потом мысленно улыбнулся. Чего мне бояться в собственном доме?
– Антип! Хватит спать! – гаркнул я так, что Ермолай вздрогнул, а затем приказал появившемуся слуге: – Вытираться, одеваться и причёсываться!
На удивление мы управились быстро. И уже через десять минут я зашёл в малую гостиную, где за изящным столом сидела невысокая, полная женщина. В груди сразу ёкнуло. В такие моменты сразу просыпается моя местная половина. Тётя!
– Николя! – Екатерина Борисовна троекратно меня расцеловала, а затем крепко обняла. – Совсем вырос! Вон я тебе едва до плеча достаю. А какой красавец! – произнесла княгиня и всхлипнула: – Как жаль, что Петруша не дождался твоего возвращения. Брат бы тобой гордился! Сначала Аннушка и теперь он…
При упоминании сестры, умершей четыре года назад, моё сердце сжалось. Её смерть от оспы стала трагедий для всей нашей семьи. Сначала мать, через год Анна. Отец тогда сильно сдал. Граф старался не показывать горечь утраты, но мы с сестрой Варей чувствовали его боль.
Княгиня достала платочек и смахнула появившиеся слёзы. Впрочем, она быстро пришла в норму и начала рассматривать меня с доброй улыбкой. Сев напротив, я улыбнулся в ответ.
Касательно моей внешности, то госпожа Урусова права. Представьте себе молодого человека под сто восемьдесят сантиметров, что считается немалым ростом по здешним меркам. Добавьте правильные, но немного резкие черты лица, серые глаза, чистую кожу и густые светло-русые волосы. Плюс я хорошо сложен, так как не пренебрегаю физическими упражнениями и сторонюсь вредных привычек, вроде алкоголя и табака.
Мы поговорили о моём путешествии и, конечно, обсудили скоропостижную кончину папеньки от удара. Смерть графа стала для всех шоком. Пётр Борисович никогда не жаловался на здоровье, поражал всех своей активностью и работоспособностью. А потом вдруг схватился за сердце, упал и больше не встал. Всё происходило на рождественских гуляньях в столице на глазах у родни и Екатерины Борисовны. Она снова всплакнула, и мне пришлось её успокаивать. Хотя у самого на душе было погано. Отец действительно был замечательным человеком.
Затем прелюдия закончилась, и княгиня резко сменила тон:
– Николя, никто не снимал с тебя обязанностей камер-юнкера. – Неуверенно киваю на слова гостьи. – Тогда почему ты не известил обер-камергера Шувалова о своём возвращении? Именно он – распорядитель двора и получил место, ранее занимаемое твоим отцом. Неужели неясно, что Иван Иванович опасается передачи обер-камергерского ключа в твои руки? Пусть ты пока молод и неопытен, но это быстро проходит. А сейчас неизвестно, как всё обернётся. Думаю, Шувалов уже доложил императрице. Пусть он и не интриган, но чужая душа – потёмки.
Тётушка задумалась, я тоже. Мне не нужны никакие придворные должности. Но оказалось, это неважно, у вельмож свои законы и мотивы. Судя по нахмурившейся Екатерине Борисовне, меня уже втянули в интригу.
Тем временем в комнате появился улыбающийся управляющий дворцом. Он поклонился и стал контролировать, как слуги накрывают на стол. Вроде обычное чаепитие. Однако перед нами оказались не только чайник с изящными чашками, но и несколько вазочек с различным вареньем, мёд, а также печенье.
– Василий? – тихо произнесла тётушка, когда слуги удалились.
Впрочем, Вороблевский её услышал и мигом появился в гостиной. Пока учитель не закрыл дверь, оттуда донеслось перешёптывание и шебуршение. Такое впечатление, что в прихожей собралась вся прислуга, ожидая вызова на ковёр.
– Ты-то почему не отправил гонца Шувалову? – спросила Урусова, подняв чашку с чаем. – Это Коленька молод и долго прожил за границей. Ему такие вещи неведомы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Häuptling – предводитель, вождь (племени), начальник (нем).
2
Сражение при Кагуле – одна из ключевых битв русско-турецкой войны 1768–1774, состоявшаяся 21 июля 1770 года на реке Кагул, на юге современной Молдавии. В ней русская армия в 17 тысяч пехотинцев и несколько тысяч кавалеристов разгромила османов численностью 150 тысяч человек.
3
Князь Василий Михайлович Долгоруков-Крымский (1722–1782) – российский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. командовал русской армией, завоевавшей Крым; в память об этом получил победный титул «Крымский». Генерал-аншеф (1762).
4
Николай Васильевич Цицин (1898–1980) – советский ботаник, генетик и селекционер. Академик АН СССР (1939), ВАСХНИЛ (1938; в 1938–1948 вице-президент). Якобы основал Ботанический сад в Москве.