Страна зелёного солнца

– Люди должны знать, что делается всё возможное для их спасения. Считай, что это – во имя надежды, – отозвался Второй.

– А ведь ещё недавно в Ллойсе жили. Я зашёл в один дом. Думал, найду там что-нибудь, кроме трупов, но… Боже, сколько же там оказалось мертвецов! Причём все эти люди умерли совсем недавно – часа два-три назад.

– Мы нигде не видели ничего живого.

– Ничего. В каждом городе этого района одно и то же. Тысячи трупов. А ведь могли это предотвратить.

– Лучше подумай о спасённом Вильнюсе. Или о куполе над Кэр-Калифорнией. Благодаря нам без малого тридцать миллионов человек будут жить.

Десять минут спустя, когда гул лопастей утих, они распахнули дверь и оказались на соседней улице.

Повсюду царило запустение. Дома казались мрачными и тёмными, как ущелья, несмотря на ослепительный блеск солнца. Крепчавшие порывы ветра гнали с юго-востока тяжёлые тучи. Во влажном воздухе копилась духота.

Примерно через милю Первый остановился. Его глубоко впалые и холодные, как кусочки льда, глаза неотрывно смотрели на одноэтажный коттедж, утопавший в зарослях отцветшей сирени.

Второй истолковал причину заминки неверно. Он проговорил:

– Если дверь заперта, стоит поискать другой вход.

Мотнув головой, Первый зашагал по дорожке к коттеджу, взялся за круглую ручку, открыл дверь и неуверенным шагом двинулся по коридору.

В доме царил полумрак. День внезапно потемнел. Послышался гром, и по стёклам забарабанил дождь. Окно гостиной было наполовину открыто, и белая занавеска то взлетала над столом, то вырывалась наружу.

Включив фонарик, Первый прошёл на кухню. Раздался очередной раскат грома. Сверкнула молния. Призрачный свет, голубыми потоками заливший комнату, озарил за обеденным столом трупы женщины и мужчины с закинутой назад головой. Кожа под глазами у трупов посинела. Густой тёмный гной, сочившийся из язв на их лицах, успел подсохнуть. Над язвами, время от времени опускаясь на мраморную кожу мертвецов, в тошнотворном от зловонья воздухе кружили мухи.

Второй стоял за спиной товарища, исподлобья глядя на привычную картину. В его голове крутилась страшная цифра.

Девяносто четыре.

Уровень смертности от вируса составлял девяносто четыре процента.

Девяносто четыре процента населения должно умереть, потому что человеческий организм не способен вырабатывать антитела ни до, ни после болезни. Антитела, необходимые для того, чтобы остановить губительное продвижение нового штамма – крысиного вируса «вдовы». Смертельно опасного штамма «вдовы». По установленным данным, заражённые сгорали за считанные дни. А люди, по чистой случайности избежавшие заражения, попадут под зачистку. Таковы правила.

Внезапно в углу послышался еле уловимый шорох.

Пальцы Первого, схваченные судорогой, разжались. Фонарик покатился по полу. Его неровный луч выхватил из темноты холодильник, газовую плиту и ворох одеял на матрасе между ними.

Шорох повторился.

Спотыкаясь от напряжения и едва не падая, Первый бросился к одеялам и увидел лежащего на спине мальчика лет восьми-десяти. Из его носа текла кровь, короткие вдохи сопровождались клокочущим грудным звуком, а кожа под глазами почернела.

Словно не замечая этого, Первый, бережно повернув голову мальчика к себе, неловко обнял его угловатые плечи. От прикосновений ребёнок немного ожил и хрипло застонал. Спустя несколько мгновений стало ясно, что он пытается что-то сказать.

Второй бесшумно подошёл ближе. Его тёмные глаза неотрывно следили за мальчиком.

Струпья, круги под глазами, помутнение роговиц, кровь в лёгких и жар, как от раскалённой печки. Бесспорно, это последняя стадия крысиной «вдовы». Ребёнок должен был умереть ещё много часов назад – точно так же, как и люди за столом.

Медленно моргнув, Второй перевёл взгляд на Первого, и невозмутимое выражение лица исказилось резкой морщиной между бровей.

Врождённый иммунитет – вот в чём дело. Иммунитет, доставшийся от биологического отца. Он помогает организму бороться с тяжелейшей инфекцией. Удивительный, редкостный, уникальный по всем меркам случай.

– Сайя, – пробормотал мальчик, – папа… проверь Сайю. В спальне…

– Томас, – Первый легонько стиснул его плечо, – я заберу тебя отсюда.

– Нет… Сайя…

– С ней всё будет в порядке.

Второй невольно усмехнулся.

Врать умирающему ребёнку? Даже если эта Сайя существует не только в воображении мальчика, даже если она по какой-то причине не заразилась или попала в число «шестипроцентников», способных пережить первую атаку «вдовы», группа зачистки не оставит её в живых ни при каких обстоятельствах.

Первый знал об этом не хуже Второго. Знал – и всё-таки лгал.

Внезапно тело мальчика задёргалось в судорогах.

– О господи, помоги! – вскричал Первый, но раньше, чем кто-либо успел сдвинуться с места, судороги прекратились. – Прошу, придумай что-нибудь… Мой сын…

Где-то вдалеке завыл двигатель тяжёлой машины.

– Контроль не выпустит ребёнка из города, – подойдя к окну, вполголоса проговорил Второй. Он приподнял плотную занавеску. – Начинается зачистка. Мы должны убираться отсюда.

– Да, но он жив, посмотри…

Второй медленно опустил занавеску и не оборачиваясь холодно ответил:

– Всё, что ты предпримешь, превратит и твою, и его жизнь в ад.

Глаза мальчика снова раскрылись. Теперь их наполняла тревога. Он попытался сесть. Капли пота катились по его лицу.

– Папа, я заболел… – Воздух входил в лёгкие мальчика и выходил обратно с тихим рокотом. – Они тоже заболели. Мама… и… и… и… Папа?.. Папа, это ты?! Я видел… Ты и мама…

– Да, я твой папа, малыш! – отозвался Первый. В его голосе слышались истерические нотки. – Ты просто пока ложись. Ложись, ладно? Теперь всё будет хорошо.

– Сайя…

Последние слова мальчика перешли в невнятное бормотание. Он опустился на одеяла и затих.

Звук двигателей грузовиков между тем раздавался всё ближе и ближе. Послышались первые отдалённые выстрелы.

Второго охватила паника:

– Ты хотел попрощаться и сделал это. Теперь уходим.

– Без него не уйду. Мой сын… Боже мой, подумай о Мэгги!

Лицо Второго побагровело, и лишь величайшим усилием он сумел заставить себя не наброситься на Первого.

– У тебя хватает смелости о ней вспоминать? – не разжимая зубов, процедил он. – Ну надо же! А скажи мне, где ты был, когда он родился? Когда я уносил от Мэгги ребёнка, она плакала. Я думал, это от тоски, и даже было остановился. Но она сказала: «Если бы мне снова пришлось выбирать между жизнью сына и его жизнью, то я бы выбрала его». Но тебя там не было. Потому что ты всегда думал только о себе и об этом чёртовом долге.

Второй внезапно замолчал. Он вспомнил её образ: всегда – такая лёгкая, почти воздушная… Она умела танцевать так, что голова шла кругом. Две тяжёлые косы, ровный пробор и колючие глаза под чёлкой. Она как будто никого не замечала, и он страшился приблизиться к ней…

Первый не боялся ничего. И всегда был Первым.

А тот, другой, Вторым.

Всегда и во всём.

Там, у подъезда заброшенной многоэтажки, он зажал рот младенцу в надежде, что тот перестанет звать свою мать – женщину, лежавшую за дверью обшарпанной квартиры на грязных простынях среди клопов и крыс. Но когда неразумный взгляд младенца остановился на нём, он не выдержал и опустил руку.

Пронзительный северный ветер, воющий в кронах деревьев, заглушил истеричный плач ребёнка. Второй снял с себя куртку, закутал в неё дрожащее тельце и направился в сторону автомобиля.

Заброшенный городок на краю света. Он собирался вернуться туда, как только избавится от ребёнка. Вернуться в квартиру, пропахшую её духами, с её туфлями на коврике, халатом в шкафу и аптечкой с таблетками на прикроватной тумбочке. Тем более что… это ведь он сам когда-то сказал ей, что каждый волен поступать так, как ему заблагорассудится. Сказал не подумав. У Мэгги была депрессия. Она принимала таблетки, но продолжала мечтать о смерти. Это был её выбор.

Таблетки…

Он не помнил, что это были за таблетки.

Но её образ… Нет! Он никогда его не забывал.

Первый, ссутулившись, молчал. Не оправдывался, не умолял и не просил – просто молчал. Второй, выждав время, которое, как ему показалось, длилось бесконечно долго, подошёл к ребёнку, прислушался и спустя пару секунд вынес вердикт:

– Твой сын очень послушный мальчик. Он умер.

Первый вздрогнул и, отвернувшись, затрясся от беззвучных рыданий.

– Он умер, – повторил Второй. – Можешь быть спокойным. Ты сделал всё, что мог.

Взгляды товарищей встретились.

– А девочка? – нерешительно спросил Первый.

– Мы ей уже ничем не поможем, – коротко отозвался Второй.

Но на пороге он на мгновение замер и прислушался. Мрачная тишина не была полной. Там, в глубине дома, пульсировала слабая энергия угасающей жизни. Мужчина с остервенением рванул ворот химкостюма в попытке его расстегнуть и бросился вниз по ступеням.

8

Ночь незаметно опустилась на Нэтфорт. Хоть она и сгустилась, над рекой было несколько светлее. С противоположного берега тёмной полосой ползли тяжёлые тучи и сверкали молнии. Отчётливо звучали неутихающие раскаты грома.

Очередная вспышка молнии на мгновение озарила небо, выхватив из тьмы окрестности и колонну грузовиков, которая медленно пробиралась по узким улицам. Рядом, вокруг и вдоль неё мелькали солдаты. Они прочёсывали округу. Раскаты грома заглушали тяжёлые торопливые шаги и одиночные выстрелы.

Большинство домов были помечены красными крестами. Их уже зачистили, а окна и двери забили легкосплавными металлическими пластинами. Солдаты изолировали дома до тех пор, пока трупы нельзя будет сжечь, не заразив почву и воду. Слишком много было покойников – и слишком мало плодородной земли осталось после войны.

У одного из домов произошла заминка. На крыльце капитан негромко совещался с лейтенантом.

– Точно, – сказал капитан. – Мальчик и девочка. Девочка в спальне на втором. Здорова. Подлежит ликвидации. Мальчик на последней стадии, но подаёт признаки жизни. Похоже, иммунитет.

– Беркенсон просил сообщать ему о таких случаях, – ответил лейтенант. – Как поступим?

Капитан задумался, а потом произнёс:

– Генерал не любит, когда в наши дела вмешиваются яйцеголовые. Свяжись с ним. Ждём подтверждения.

Через десять минут у крыльца припарковался чёрный внедорожник. Дверь распахнулась, и на землю спрыгнул высокий человек с серым бесстрастным лицом. Это был генерал Джон Блэйк Неллер. Ему недавно исполнилось тридцать семь лет.

– Живые? – стальным голосом спросил он.

– Так точно, сэр, – отозвался капитан. – У мальчика последняя стадия, но он ещё жив. Поставить в известность Беркенсона и Асомова?

Генерал, перепроверив фиксаторы на маске, потянул на себя круглую ручку двери и вошёл в дом. Два выстрела развеяли сомнения капитана и лейтенанта. И почти в эту же самую минуту снова пошёл дождь. Сплошные струи забарабанили по крыше, производя такой шум, что все остальные звуки растворились.

– Глаза разуйте, идиоты. Мертвы оба, – бросил Неллер, забираясь в машину. Его лицо под фильтрационной маской сохраняло бесстрастие, а серые глаза по-прежнему оставались безжизненными и пустыми. – Закругляйтесь. Времени в обрез.

9

Время, время!..

Благодаря слаженной работе специалистам в кратчайшие сроки удалось установить источник распространения болезни, и фирма «Даймлер-Экспресс» получила от вневедомственной службы распоряжение остановить транзит товара через южное направление Европейского сектора Вильнюс – Нэтфорт – Брарио. На всех грузовиках сработала удалённая блокировочная система, и машины встали в ожидании прибытия групп быстрого реагирования.

Лишь один грузовик продолжал движение в направлении Нэтфорт – Брарио. Над этим районом не работала из-за бури ни телефонная, ни спутниковая связь.

Буря пришла из центра Пустоши, накрыла огромные приграничные территории и создала устойчивые электромагнитные помехи.

Лэджер не сразу заметил перебои в работе машины, потому что вот уже несколько часов мучился от сильной головной боли и озноба.

Год назад профессор Асомов предсказал появление нового штамма вируса «вдовы». А три месяца спустя произошла вспышка эпидемии в Вильнюсе. Первые признаки «вдовы»-X проявляются по истечении инкубационного периода. Его длительность зависит от дозы полученного вируса и от состояния иммунной системы и в среднем составляет от трёх часов до нескольких суток.

Лэджер сделал всё, чтобы избежать заражения: он не открывал окна и двери в карантинной зоне, использовал автономную систему очистки воздуха и не контактировал с больными.

Но, проехав Вильнюс, повернул назад, спустился в подвал и…

Крыса.

Бешеная крыса с гнойными язвами на теле и красными навыкате глазами.

Некоторые люди, когда обстоятельства слишком серьёзны, начинают шутить, курят или жуют жвачку. Это способы держать себя в руках.

Лэджер чувствовал необходимость с кем-нибудь поговорить. С любым человеком – лишь бы только прошёл страх. Он попытался набрать жену, но телефон не отвечал.

Тем временем дорога, соединяющая Нэтфорт и Брарио, стала ещё хуже, да и повороты выскакивали слишком неожиданно, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности. Но тряска должна была вот-вот закончиться. Ещё немного, и покажется автострада. Автопилот выхватит «окно» в потоке машин, выберется на асфальтовое покрытие и понесёт на всех порах домой, в Брарио.

Лэджера не отпускали мысли о родном городе. Ему виделся его десятилетний сын и жена – то за столом за какой-нибудь домашней работой, то за газетой, то за книгой. После долгого рейса он хотел снова стать частью своей маленькой семьи.

Однако при этом в голове Лэджера крепло понимание того, что и с ним тоже что-то не так. Нестерпимо болела голова, мучил сухой кашель, в глазах двоилось и плыло. Нет, ему, конечно, и раньше приходилось болеть, – и причём достаточно часто, – но теперь…

Лэджер боялся.

Он так сильно боялся, что едва решался признаться в этом самому себе. Такой страх мог свести с ума или указать путь к спасению. В конце концов, Лэджер решил, что стоит остановить машину и как следует всё обдумать. Да, именно так и нужно поступить, если через укус крысы он заразился чем-то похуже бешенства. Чем-то таким, что способно прикончить его семью всего за пару дней.

Потянувшись к панели управления, Лэджер вдруг ощутил странную вибрацию. Тысячи иголок пронзили кабину – от крыши до его ступней – и, словно часовой, уснувший на посту и внезапно разбуженный командой «смирно», он, пристально посмотрев в окно, увидел в нём чёрную тучу.

Она разрасталась на востоке с невероятной быстротой. В одно мгновение земля сравнялась с небом, мир погрузился во тьму, а затем точно кто-то всемогущий обрушил на машину Лэджера все стихии разом. Мощный порыв ветра хлестнул по правому боку грузовика, его качнуло. На приборной панели вспыхнул сигнал – сработала система стабилизации.

После этого на несколько мгновений всё притихло. А затем, словно спохватившись, с новой силой задул резкий ветер и поднял над поверхностью земли серые волны. Ослепительная молния вспорола небо – и в тот же миг резко и пугающе, как выстрел, прогремел гром. На землю обрушилась лавина дождя. Она била мощными плетями, а волны, огрызаясь, вздымались навстречу дождевым нитям.

Это продолжалось по меньшей мере минут тридцать. И оборвалось так же внезапно, как и началось. Буквально в одно мгновение тучи рассеялись и исчезли за горизонтом, долину озарило сияние луны. И это сияние являлось бледным отражением того, что надвигалось со стороны Пустоши: по земле рваным покрывалом расползалась сумеречно-зеленоватая мгла.

И Лэджеру, которому вдруг показалось, что какое-то кошмарное существо из его снов почему-то ожило, и что мглу гонит сам дьявол, и что вся сатанинская сила вложена в эту атаку, вопреки всему вновь захотелось оказаться рядом с семьёй.

Он опять набрал номер жены. На этот раз вместо коротких гудков послышался треск, а после раздался знакомый голос:

– Алло! Лэджи? Ты слышишь меня? Ты здесь?

– Слышу тебя, милая, – ответил он, – но довольно плохо.

– Говорят, проблемы с электростанцией. Со стороны Пустоши… зарево. Может, пожар. – Наступила недолгая пауза. – А у тебя всё в порядке, милый?

Лэджер на мгновение прикрыл глаза.

– Не могу пока сказать наверняка.

– Лэдж, ты меня пугаешь. К тому же последние новости… везде военные… перекрыли въезд в город… – Треск в телефоне стал сильнее, и часть слов терялась. – Ты наверняка об этом слышал?..

– Я ничего не понимаю, милая.

– Где ты едешь?

– Миль через пять буду на автостраде.

– Хорошо. Я… – И снова пауза. Секунд на пять. – Боже, какая буря! И пожар. Кажется…

Связь оборвалась.

Лэджер был растерян и беспомощен. Он остановил грузовик и около десяти минут просидел с отсутствующим лицом. Его головой владели две мысли, казавшиеся одновременно и взаимосвязанными, и совершенно не относящимися одна к другой.

Первая мысль заключалась в том, что дорога стала лучше.

А вторая – в том, что мощнейшая электростанция в секторе неисправна. В последние годы она обслуживалась спустя рукава. Причина была очень простой: электростанция находилась на территории Пустоши.

А Пустошь, это серое безмолвие, раскинулась всего в пятидесяти милях от Брарио. Страшная история павшей Страны привлекала толпы любопытных. Люди готовы были проехать сотни миль, только чтобы сделать одну-единственную остановку в Брарио, подняться на колокольню местной церквушки, посмотреть, какой открывается отсюда вид, и спросить у местных, как живётся вблизи Пустоши и каков на вкус гонимый с мёртвых земель Страны воздух. А воздух – чистый и вкусный – не выдавал близость невидимой границы…

Иногда Лэджер и сам поднимался на колокольню. И там он пытался представить себе вневременную Страну – ту Страну, где он родился и вырос. Но воображение рисовало ему серую пустоту, в которой не имелось ни света, ни запахов, ни цвета. После войны от Страны осталась одна бескрайняя бездна под свинцовым небом с тяжёлыми ватными облаками, выжженной землёй и чёрными силуэтами руин.

Лэджер считал, что последнюю войну развязали сатанисты. Сатанистами он называл патриотов и всех тех, кто хотя бы раз в жизни направлял оружие на людей. Они отвратительны в своей нравственной извращённости. С них начинается любая война. Так он сказал отцу во время их последней встречи – и с тех пор ни разу не пожалел о своих словах.

До боли сжав виски, Лэджер попытался принять хоть какое-то решение.

До автострады оставалось около двадцати миль. Вдоль таких дорог связь поддерживается на должном уровне, так что он сможет поговорить с женой. Поразмыслив над этим как следует, Лэджер в конце концов решил, что ничего плохого не произойдёт, если он выедет на автостраду, и повернул ключ дрожащей от озноба рукой.

«Да, – повторил он про себя, – не будет ничего плохого в том, что я доберусь до автострады. А там? Там будет видно».

10

В дверь снова постучались.

Дэниел застыл как парализованный.

«Непривычно», – вертелось в его голове.

Непривычно после стольких лет одиночества встретить незнакомца и остаться равнодушным, потому что в одиночестве отвыкаешь от разнообразия, теряешь способность к контактам, и в сердце зарождается страх.

Стук повторился.

Неимоверным усилием воли полковник превозмог отупение. Он сделал шаг, потянулся к щеколде, но опомнился и опустил руку. Он не мог встретить гостей в дрянной одежде.

Выдвинув из-под стола грубо сколоченный ящик, Дэниел аккуратно сдвинул крышку и вынул своё самое главное сокровище – форму полковника сухопутных войск Городской армии Дэниела Жан-Луи-Бриджит Леруа.

И хотя полковник каждое утро молча, как привидение, стряхивал пыль и пепел с ящика, другая – невидимая – пыль всё гуще покрывала его дорогие вещи. От этой пыли не было лекарства, и пуговицы на тёмно-синем мундире с фалдами и лацканами поблекли, перчатки утратили белизну, а кожа парадных сапог размякла и потрескалась.

Через несколько минут Дэниел не без страха взглянул в крохотное зеркало над умывальником и поражённо застыл в тишине.

Парадная форма сидела на нём превосходно. Наградной крест гордо поблёскивал на вытертых шнурках. Запавшие глаза твёрдо смотрели с обветренного лица, не имевшего ни единой морщины. И что самое удивительное – Дэниел словно бы даже стал выше ростом и шире в плечах.

«Я как будто заморожен…» – отстранённо подумал он, и в глубине его сознания возникло неописуемое чувство радости и восторга – чувство, свойственное не шестидесятилетнему старику, а восьмилетнему мальчишке, который, набегавшись за день, вечером забрался под тёплое одеяло.

Ободрённый этим чувством, сдержанный, но счастливый, Дэниел открыл дверь.

Возле крыльца возвышались четыре рослые фигуры в чёрных, как смоль, химкостюмах. Пепел мягко ложился на их широкие плечи, под их ботинками вычерчивалась тень.

– Добрый вечер, – на негнущихся ногах Дэниел сделал несколько шагов в сторону стола и пригладил волосы на темени. – Я не предлагаю вам присесть, потому что на койке лежит Джек. Вы знаете Джека. Недавно вы спасли ему жизнь. И я останусь стоять вместе с вами. В знак уважения.

Пришедшие ни единым жестом не выказали ни радости, ни гнева, однако Дэниел был уверен, что они не сводят с него глаз, скрытых под затемнёнными забралами масок. Невидимые взгляды ощущались практически на физическом уровне. «Мы принимаем твой знак», – казалось, говорили они, – и полковник продолжил:

– Что ж, вы долгое время за мной следили. Сложно представить, сколько труда это стоило. Не то чтобы я успел многое обдумать. Я хочу сказать, что не сидел и не ломал голову над этим фактом, но склоняюсь к мысли, что вы изучали меня. Это так?

Стрелки настенных часов мерно считали секунды. И – больше ни звука. Полковник вновь принял молчание за согласие.

– Сегодня я понял вот что. Если это послужит на благо Родине, продолжайте. Но вначале ответьте на некоторые вопросы. – Дэниел вынул из нижнего ящика стопку бумаг и аккуратно развернул пожелтевшие от времени листы на столе. – Это подробная карта Страны с указанием мест, куда были нанесены первые удары. Что произошло дальше, мне неизвестно. И, разумеется, я хочу знать, кто отдал приказ, хочу знать названия уцелевших городов, знать число выживших и то, какие действия предпринимает правительство для ликвидации последствий войны.

В окно, высвечивая на полу белую дорожку, заглянула луна. Подобно выстрелу из пушки раздался бой часов. Пять утра.

Один из пришедших неспешно повернул в их сторону голову. Затем обернулся к столу, на котором лежала шахматная доска. Партия была разыграна наполовину. Счёт – на стороне Дэниела. Джек проигрывал. Незнакомец взял слона и, повертев его, сделал ход.

Несколько мгновений полковник стоял не шевелясь. Затем он сделал шаг вперёд.

– Играть сюда пришли? – Лицо Дэниела побагровело, глаза зловеще засверкали.

Он пристально следил за гостями. В тёмных забралах масок весело отплясывал дрожащий огонёк свечи. Свеча догорела почти до конца, и темнота, несмотря на ранее утро, сгущалась.

– Скажите, – в голосе Дэниела появилась мольба, – неужели совсем ничего не осталось?..

На этот раз его услышали. Стоявший у стола медленно кивнул.

– Ну что ж, – проговорил Дэниел, – раз так…

Уголки его губ дрогнули, и точно обручем стиснуло сердце.

Он наконец всё понял.

Всё почувствовал.

И сквозь пламя догорающей свечи увидел то, чего всегда так боялся – человечество, которому он не был нужен. Он, фигурка, выброшенная за пределы шахматной доски. Оторванный от единого сознания фрагмент, надеющийся – и жестоко обманутый.

И эта правда ранила Дэниела сильнее лжи. В его синих глазах появился испуг, но он пересилил себя и задал последний вопрос:

– Родины больше нет?

И вновь – медленный кивок.

Дэниел тяжело опустился на койку возле Джека и, уронив голову на грудь, горько усмехнулся:

– Значит, моя Родина, моя великая Страна, перестала существовать. Осталось только место, где народ сложил оружие. И я, должно быть, смешон – жалкий человек на развалинах старого мира. Но я уж хотя бы не трус. Я верил, что выживу, и, по существу, так и произошло. И вот вы… Зачем вы пришли? В этом мире для меня больше нет счастья. – Он стиснул лежавшие на коленях большие кулаки так, что посинели пальцы. – Это всё сон. Детский сон. Нет никого на свете, кроме меня. Во всём мире – ни одного живого существа. Всё надо самому. Всё надо заново…

Некоторое время Дэниел сидел не шевелясь. Тишина давила невыносимо. Он поднял голову – и столкнулся с пустотой. В доме никого не было. Полковник с силой втянул воздух в лёгкие, закрыл лицо руками и глухо – собачьим, трудным голосом – зарыдал.

Это был миг отчаяния – и ощущение полной пустоты. Постепенно оно начало уступать место леденящему ужасу, когда Дэниел осознал: нечто стоит возле него и следит за ним. Он подумал: «Что-то обязательно должно произойти» – и поднял голову.