КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

Глава 18

Глава 18. Леди Искушения

Читать под трек «Леди Искушения» - Yana Deeva feat. Yana’s Karma Project - релиз в Яндекс Музыке в начале июня 2026

Январь выдохнул свой последний мороз и незаметно уступил место февралю, месяцу, который в Москве всегда пах мокрым асфальтом, угарным газом и чем-то сладковато-приторным, словно кто-то рассыпал по улицам тонны сахарной пудры, пытаясь подсластить серость бетонных коробок. Календарь неумолимо приближался к четырнадцатому числу, и школа, этот микроскопический срез большого мира, начинала сходить с ума. Воздух в коридорах стал густым от шепота, от переглядываний, от неловких улыбок, которые тут же прятались за спины друзей. Везде, куда ни глянь, мелькало розовое. Розовые сердечки на тетрадках, розовые ленточки на волосах, розовые конвертики, которые девочки прятали в портфелях с таким видом, будто переправляют секретную документацию через линию фронта.

Яна сидела на широком подоконнике в коридоре второго этажа, поджав ноги, и смотрела на эту суету с тем спокойным отстранением, которое свойственно наблюдателю, запертому в аквариуме с тропическими рыбками. Она никогда не понимала этого праздника. Для нее День святого Валентина был не торжеством любви, а днем всеобщей социальной тревоги, днем, когда нужно было доказать свою значимость через наличие открытки в почтовом ящике. В первом классе она влюбилась в Макса, двоечника с вечно развязанными шнурками и синяком под глазом. Она любила его тихо, как любят далекую звезду, не надеясь на взаимность. Однажды на перемене он подошел к ней, сунул в руку огрызок яблока, обглоданный так, что видны были косточки, и рассмеялся так громко, что весь класс обернулся. Сказал, что ей больше подходит, потому что она тихая. Тогда она поняла первую истину: внимание не равно любви. Иногда это просто способ утвердиться за счет чужой беззащитности.

А до школы, в родном подъезде, был еще один эпизод, который врезался в память намертво. Какой-то парень, лет четырнадцати, которого бабушка за глаза называла джентльменом за вежливые кивки и привычку придерживать дверь, предложил Яне помощь. Она тащила вверх по ступенькам тяжелую желтую коляску с игрушечным ребенком, спина ныла, пальцы скользили по холодным перилам. Он подошел, улыбаясь той самой усмешкой взрослого, который снисходит до ребенка.

- Давай, крошка, я помогу, - сказал он, и в этом слове «крошка» было столько превосходства, что Яну передернуло. Она не хотела быть крошкой. Она не хотела быть слабой, которой нужно помогать. Она резко отдернула руку, толкнула коляску так, что та стукнулась о стену, и проскочила мимо него, бросив ледяной взгляд. С тех пор они были заклятыми врагами, молчаливыми и непримиримыми. Он обижался, что она отвергла его рыцарство. Она ненавидела его за то, что он видел в ней лишь объект для благотворительности.

И вот теперь, в седьмом классе, история повторялась, только масштабнее. Девочки хихикали, косясь на мальчиков у расписания. Мальчики, пытаясь казаться круче, нескромно подмигивали, строили из себя альфа-самцов, хотя сами боялись подойти к доске без шпаргалки. Яна открыла тетрадь по физике и начала рисовать. Не сердечки. Не цветы. Ее рука сама вывела овал, затем штриховку, затем характерную насечку. Она рисовала гранату. Ф-1. Лимонку. Ту самую, чугунную, с характерными сегментами, похожими на дольки лимона, за что она и получила свое прозвище.

- Похоже на гранату, - раздался голос прямо над ухом.

Яна не вздрогнула. Она знала, что Сашка Бутовский стоит рядом. Он был высоким, нескладным, с вечно растрепанными светлыми волосами и насмешкой в глазах. Сашка был одним из тех, кто выживал в школе через юмор и наглость. Он перегнулся через ее плечо, глядя на рисунок.

- Сходство есть, - признала Яна, не поднимая головы. - Но пропорции нарушены. У настоящей лимонки корпус цельнолитой, чугунный. А у меня он вышел слишком гладким. И запал не тот. Ты видишь, я нарисовала предохранительную скобу слишком тонкой? Она должна держать ударную пружину, а у меня она выглядит так, будто ее ветром сдует.

Сашка хмыкнул, но не ушел. Он сел на соседний подоконник, заглядывая в тетрадь с искренним интересом.

- А что за запал у настоящей? УМЗ?

- УМЗ, - кивнула Яна, проводя ручкой по бумаге. - Унифицированный механический запал. Там внутри боек, ударник, боевая пружина. Когда выдергиваешь чеку, скоба отлетает, боек бьет по капсюлю, начинается горение замедлителя. Три-четыре секунды. Потом взрыв. Осколки разлетаются радиусом до двухсот метров. Но самое страшное не осколки. Самое страшное это психология. Когда слышишь цоканье чеки, время замедляется. Ты понимаешь, что у тебя есть три секунды, чтобы изменить свою судьбу. Либо ты бросаешь, либо тебя разрывает.

Вокруг них постепенно начала собираться толпа. Сначала двое парней из их класса, потом еще один, постарше, из восьмого. Девочки, услышав слово взрыв, переглянулись и отодвинулись подальше, фыркая. Парни же, наоборот, приблизились. В их глазах читалось то самое мальчишеское любопытство к опасности, которое всегда живет в подростках.

- Ты то откуда это знаешь? - спросил один из парней, кивнув на рисунок. - В книжках читаешь или в библиотеке сидишь?

- В книжках, - пожала плечами Яна. - И в жизни. Когда знаешь, как устроена вещь, она перестает быть магией. Она становится механизмом. Граната это просто банка с энергией, которая ждет освобождения. Как человек.

- Как человек, - повторил Сашка, заржав. - Это ты про кого? Про себя? Карманова, ну ты даешь…

- Про всех, - ответила Яна спокойно. - Мы все носим внутри взрывчатку. Обиды, страхи, ожидания. Кто-то умеет держать чеку. А у кого-то скоба слетает от первого же сквозняка.

Парни замолчали. Шутки кончились. В воздухе повисло напряжение, но не враждебное, а сосредоточенное. Яна чувствовала, как меняется их восприятие. Она перестала быть той тихой девочкой с задней парты, которую можно не замечать. Она стала источником информации, носителем знания, которое пугает и притягивает одновременно.

- Слушай, а тот случай в школе, - начал вдруг другой парень, старшеклассник, понизив голос. - С эвакуацией. С гранатой в кабинете химии. Ты же была там, да? Ты видела, как ее обезвредили?

Яна подняла глаза. Взоры пяти парней уставились на нее. В них не было страха. В них был вопрос. Подозрение. И уважение, смешанное с недоверием.

- Видела, - сказала она просто.

- И как это было? - спросил Сашка, и в его голосе исчезла привычная ирония. - Кто это сделал? Милиция? Саперы? Или кто-то из своих?

Яна смотрела на них. Она знала, что сказать правду значит навлечь на себя внимание, которого она не искала. Сказать ложь значит потерять то уважение, которое только что завоевала. Ложь в мужском мире, даже подростковом, пахнет слабостью. А правда требует смелости.

- Никто из милиции, - сказала Яна тихо, но так, чтобы каждый слышал. - Милиция приехала, когда уже все закончилось. Это сделал человек, который понимал устройство. Не сапер с дипломом. А тот, кто знает цену секунде. Тот, кто не боится держать скобу пальцем, пока не перережет провод.

- И это была не милиция, - уточнил Сашка, глядя ей прямо в глаза. - Это был кто-то из учеников.

- Возможно, - ответила Яна, не отводя взгляда. - Но главное не кто. Главное, что, знаешь? Главное, что бомба не взорвалась. Главное, что все живы. А кто держал чеку, тому, наверное, просто повезло, что рядом были люди, которые не запаниковали, а доверились.

Парни переглянулись. В этом взгляде было признание. Они поняли, что она не скажет больше. Но они поняли и другое: она не боится. Она не прячется за спину взрослых. Она знает, о чем говорит.

- Круто, - выдохнул один из них, и напряжение спало, уступив место восхищению. - Ты реально в теме, Ян. Не знал, что ты такая.

- Есть много чего, чего вы не знаете, - улыбнулась Яна, закрывая тетрадь. - И это хорошо. Знание это ответственность. А вам пока рано грузиться.

Она встала, поправила рюкзак и пошла к выходу, оставляя за спиной шепот и восхищенные взгляды. Она чувствовала, как меняется ее статус в этой микровселенной. Она больше не была невидимкой. Она стала загадкой. А загадку берегут. Загадке подмигивают. Загадкой вдохновляются.

Дома ее ждала другая реальность. Бабушка стояла у плиты, помешивая борщ, а папа читал газету, разложив ее так, чтобы закрыть пол-лица. Атмосфера была уютной, домашней, но в то же время какой-то душной.

- Ну что, дочка, - начал папа, не поднимая глаз от газеты, - готовишься к четырнадцатому числу? Кавалеры звонят? Валентинки ждут?

Яна сняла куртку, повесила ее на крючок.

- Никого нет, - ответила она, проходя на кухню. - И не будет.

- Как это не будет? - возмутилась бабушка, выключая конфорку. - Тебе почти двенадцать лет. В твоем возрасте уже за замуж выходили. Э-э-э, раньше! Но должны же быть поклонники! Хоть один!

- Нет, - повторила Яна, садясь за стол. - Мне не нужны поклонники. Мне нужны люди. А поклонники это просто зрители, которые платят билетами из розовой бумаги.

Папа сложил газету, посмотрел на нее с интересом.

- Философствуешь. Это хорошо. Но все же, может, стоит кому-то подарить открытку? Чтобы не быть белой вороной.

Яна посмотрела на них. На бабушку, которая искренне верила, что счастье измеряется ухажерами в раннем возрасте. На папу, который пытался быть современным, но оставался заложником стереотипов. Она поняла, что объяснить им что-то бесполезно. Их любовь к ней была безусловной, но их понимание мира было узким. Они не видели тех нитей, которые связывали ее с особняком на севере. Они не знали, что у нее есть семья, которая выбирала ее каждый день, а не по обязанности.

- У меня есть кому подарить, - сказала Яна тихо. - Но не открытки. Подарки. Настоящие.

Она встала, прошла в свою комнату, достала из-под матраса копилку. Тяжелую, глиняную, в виде свиньи. Разбила ее молотком из шкафчика папы. Деньги высыпались на пол: мятые купюры, монеты, сдача с обедов. Она собрала все, пересчитала. Сумма была небольшой, но достаточной.

Она вышла из дома, не сказав ни слова, и пошла в магазин. Не в тот, где продают открытки с плюшевыми мишками. Она пошла в лавку антиквариата, в отдел канцелярии, в магазин тканей. Она искала не красивое. Она искала значимое.

Для Фанси она купила пачку редкого чая. Не того, что в пакетиках, а листовой, темный, с ароматом земли и дыма. Пуэр, запечатанный в настоящий мандарин. Для Тимура она выбрала дорогую ручку. Черную, с золотым пером. Тяжелую. Того типа, которой подписывают приговоры или указы, но которой можно и стихи писать, если душа просит. Или убить, если ткнуть в шею. Или в глаз.

Для Рафа она нашла точильный камень. Натуральный, арканзасский, мелкой зернистости. Для ножа, который он носит на поясе. Для Сократа она купила старинные песочные часы. Не для того, чтобы измерять время, а для того, чтобы напоминать: время течет, и его нельзя остановить, можно только наполнить смыслом. Для Кира она приобрела футболку с надписью «лучший брат» и это говорило само за себя. Комментарии не были нужны. Для Вовы она нашла острый индейский тамагавк - идеально для лесных забав в стиле Кабана.

И седьмой подарок. Для него. Для того, кого она еще не знает, но чувствует его присутствие. Для того, кто стоит за спиной у Тимура. Для того, кто держит баланс. Она купила серебряный кулон. Простой, без камней. В форме щита. Интуитивно она знала: так надо. Седьмое звено. Седьмое чудо света. Без него структура рухнет.

Дома она взяла плотную бумагу, цветные карандаши и начала рисовать. Не сердечки. Она рисовала сердца анатомические, с желудочками и предсердиями, но вписывала в них узоры. Для Фанси она нарисовала корень дуба и написала: «Сила не в кроне, а в корнях. Спасибо за мудрость». Для Тимура она нарисовала компас и написала: «Пусть курс всегда будет верным, даже в шторм. Спасибо за крышу». Для Рафа она нарисовала щит и написала: «Защита это не стена. Это присутствие. Спасибо за спину». Для Сократа она нарисовала книгу и написала: «Слова лечат, когда они искренни. Спасибо за голос». Для Кира она нарисовала анатомическое сердце, внутри которого вместо клапанов был изображен смеющийся подсолнух, пробивающийся сквозь асфальт. И подписала: «Юмор — это броня, которая не ржавеет. Спасибо за то, что ты мой брат и мой щит от серьезности мира».

Для Кабана она изобразила мощное сердце, оплетенное не венами, а крепкими корнями векового дуба, уходящими глубоко в землю. Рядом лежал тот самый томагавк. Текст гласил: «Сила не в ударе, а в стойкости. Спасибо за то, что за твоей спиной можно спрятаться от любой бури».

А для седьмого, неизвестного, она просто нарисовала открытую дверь и написала: «Для того, кто придет, чтобы защищать. Добро пожаловать».

Она вложила подарки в коробочки, перевязала их простой бечевкой. И сложила в школьный рюкзак. Получилось скромно, но от этого еще более ценно. В мире пластика и блеска искренность выглядит как эксклюзив.

***

Пятница, четырнадцатое февраля. Урок русского языка. За окном серело, небо давило свинцовой тяжестью, предвещая снегопад. Учительница, Мария Ивановна, вошла в класс с охапкой конвертов. Розовых, красных, золотых.

- Ну что, голубки, - начала она, и в голосе ее звучала фальшивая игривость, - сегодня у нас праздник любви. Будем раздавать валентинки.

Класс загудел. Девочки захихикали, мальчики начали переглядываться. Яна сидела на своей парте у окна, смотрела на улицу и считала минуты. Ей хотелось только одного: чтобы звонок прозвенел, чтобы она могла выйти, сесть в машину Сократа и уехать в тот мир, где не нужно притворяться, где не нужно ждать писем от тех, кто вчера не замечал. Она договорилась с бабушкой, что останется на ночевку у одноклассницы. Ложь во спасение. Ложь ради тишины.

Мария Ивановна начала раздавать. Имя за именем. Смех, визг, шепот. Яна не поднимала головы. Она знала, что для нее ничего нет. Ей не писали. Ей не дарили. Она была фоном.

И вдруг перед ее партой остановилась учительница. И не одна. За ней стоял почтальон, тот самый дядя Вася, который обычно разносил школьные газеты. В руках у него была не одна открытка. У него была целая стопка. Пухлая, высокая, перевязанная резинкой.

- Карманова, - сказала Мария Ивановна, и в голосе ее прозвучало искреннее удивление. - Ты нас удивила! Вот тихоня! Смотри сколько для тебя много!

Яна подняла голову. Почтальон вывалил стопку ей на парту. Конверты посыпались, как листья осенью. Розовые, красные, с блестками, с печатным текстом, с рукописным. Десять. Двадцать. Тридцать. Весь стол был завален.

Класс затих. Тридцать пар глаз уставились на нее. И она увидела их. Парней. Сашку Бутовского. Димку. Тех, кто вчера слушал ее про гранату. Они сидели за своими партами, улыбались, подмигивали, кивали. В их глазах не было насмешки. В их глазах было нечто, от чего у Яны сжалось горло. Признание. Симпатия. Интерес.

Яна смотрела на эту гору бумаги и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не радости. Паники. Обиды. Почему сейчас? Почему вдруг? Семь лет они проходили мимо. Семь лет она была невидимкой. А теперь, после одного разговора, после одной истории про гранату, они вдруг воспылали любовью? Или это тоже игра? Или это жалость? Или они хотят проверить, сломается ли она от внимания, как ломается тонкий лед под тяжелым сапогом?

Она поняла, что внезапно не смогла сделать вдох. Воздух стал густым, вязким. Шум в ушах нарастал. Ей хотелось разорвать эти конверты. Хотелось крикнуть: вы не знаете меня! Вы знаете только то, что я показала! Вы любите не меня, вы любите образ! Вы любите загадку!

Она резко встала. Стул со скрежетом отъехал назад. Все вздрогнули.

- Мне нужно… выйти…, - выдавила она.

И не дожидаясь разрешения, схватила рюкзак, не тронув ни одного конверта, и выбежала из класса. Слышала за спиной только тишину. Тишину, которая громче крика.

***

Она бежала по коридору, не разбирая дороги. Вылетела на улицу, в морозный воздух, который обжег легкие. Пошла к метро. Ноги шли сами. Мозг работал вхолостую. В голове крутилась одна мысль: поспешила. Надо было остаться. Надо было открыть. Может, там правда? Может, там искренность? Но страх был сильнее. Страх разочарования. Страх того, что это снова окажется огрызком яблока.

В метро она села на лавку, сжала рюкзак между колен. Поезд качался, стучал колесами. Она смотрела на свое отражение в темном стекле и не узнавала себя. Кто эта девочка с испуганными глазами? Это не она. Она та, кто стоит перед гранатой и не моргает. Она та, кто читает нити. А здесь она растерялась.

Вышла на своей станции. Поднялась на улицу. И тут поняла: она не знает, куда идти. Обычно Сократ забирал ее у школы. Или она шла до дома пешком. Но сейчас дом был не тем местом. Там ждали вопросы. Там ждали объяснения. А она не хотела объяснять. Она хотела в бункер. В особняк. К своим.

Но как туда попасть? Такси не вызвать. Телефона-автомата рядом нет. А деньги... деньги остались дома, в копилке. Нет, постой, в кармане есть мелочь на проезд, но не на всю дорогу до севера.

- Эй, девочка, - раздался голос рядом.

Яна обернулась. К ней подошла женщина. Строгая, в пальто, рядом девочка лет пяти, в розовой шапке, которая смотрела на Яну с любопытством.

- Ты одна? - спросила женщина, и в голосе ее звучала бдительность, смешанная с тревогой. - Тебе сколько лет? Где родители? Ты не заблудилась?

Яна замерла. Она выглядела потерянной. Это факт. И в этом мире потерянная девочка это потенциальная жертва. Она должна была ответить. Должна была соврать, что мама ждет. Но язык не повиновался.

- Я... - начала она, но слова застряли.

И тут, словно по команде, из-за поворота вылетел он. Не Прадо. Не Волга. Красный, низкий, хищный. Ford Mustang. Купе. 1996 год выпуска. Красный, как кровь, с хромированными дисками, которые сверкали на сером асфальте, как лезвия бритвы. Машина взревела мотором, звук был низким, утробным, и остановилась прямо перед ними, заняв полдороги.

Дверь распахнулась. Из машины выскочил Кир. Ее Мишка. В кожаной куртке, в темных очках, несмотря на пасмурную погоду, с улыбкой, которая растягивала лицо от уха до уха. Он выглядел как рок-звезда, которая сбежала с концерта, чтобы спасти мир. Или хотя бы одну девочку.

- О, моя любимая пассажирка, - воскликнул он, подходя к Яне широким шагом. - Прости, опоздал, малая. Пробки, светофоры, бюрократия. Ты знаешь, как это. Мир не хочет, чтобы мы были счастливы, но мы его обманем!

Он остановился, снял очки, посмотрел на женщину с ребенком. И тут же его лицо преобразилось. Из хулигана он превратился в образцового джентльмена. Он сложил руки за спиной, слегка наклонил голову, улыбнулся так тепло, что женщина, кажется, растаяла на месте.

- Добрый день, уважаемая, -произнес он голосом, в котором звучал мед и бархат. - Позвольте представиться. Кир. Личный водитель и телохранитель этой очаровательной леди. Мы с ней спешим на секретную миссию. Дело государственной важности. Спасение котят с дерева или что-то в этом роде! Придумайте сами! Спасибо, что присмотрели. Вы настоящий ангел-хранитель этого района!

Женщина растерянно моргнула.

- Ну... я просто спросила...

- И правильно сделали, - перебил Кир, подмигивая. - Бдительность это наше все. Но теперь позвольте мне взять эстафету. Леди, разрешите?

Он повернулся к Яне, протянул руку, как рыцарь даме. Яна, несмотря на смятение, не могла не улыбнуться. Этот человек был стихией. Он был хаосом, который приносил порядок своим присутствием. Она вложила свою руку в его ладонь. Теплую, сильную.

- Поехали домой, - сказала она.

- Мигом! - подтвердил Кир. Он открыл ей дверь, помог сесть, захлопнул с глухим стуком. Обошел машину, сел за руль, завел двигатель. Мустанг рыкнул, словно зверь, почуявший волю, и рванул с места.

Женщина с ребенком осталась стоять на тротуаре, глядя им вслед, и Кир, проезжая мимо, помахал ей рукой, не снимая очков.

В салоне пахло кожей, бензином и дорогим парфюмом. Яна откинулась на сиденье, выдохнула. Адреналин начинал отступать, уступая место усталости.

- Откуда ты знал, что я здесь? - спросила она, глядя на его профиль.

Кир рассмеялся, переключая передачу. Машина плавно влилась в поток.

- Малая, я знаю все. У меня есть радары, спутники, телепаты. Шучу. Тимур позвонил. Сказал, что ты сбежала со школы, как партизанка из плена. Что тебя ищут валентинками, а ты бежишь от любви, как черт от ладана. Я понял: миссия спасения! Срочный вылет!

Он усмехнулся, поглядывая на нее в зеркало заднего вида.

- Ну что, много поклонников? Слышал, ты там взрывчатку изучаешь. Парни в восторге?

Яна посмотрела на свои руки. Тридцать конвертов. Гора розовой бумаги.

- Много, - сказала она тихо. - Слишком много. Я не понимаю, Кир. Почему вдруг? Вчера я была пустым местом. А сегодня... сегодня я как достопримечательность. Они пишут, но они не знают меня. Они знают только то, что я сказала. Это не любовь. Это интерес. Как к фокусу.

Кир кивнул, лицо его стало серьезнее.

- Знаешь, Ян, люди всегда такие. Они любят тайну. Пока ты была серой мышкой, ты была безопасной. Скучной. А как только ты показала зубы, как только показала, что внутри у тебя есть стержень, они потянулись. Это не значит, что они плохие. Это значит, что они проснулись. Ты их разбудила. А просыпаться всегда страшно и приятно одновременно.

Он достал мобильный телефон. Кирпич. Большой, черный. Нажал кнопку. Поднес к уху.

- Забрал, - сказал он коротко. И положил трубку.

- Все, - улыбнулся он. - Тимур в курсе. Раф уже накрывает на стол. Дед точит саблю. Шучу. Дедушка Фанси заваривает чай. Сократ полирует линзы. А я везу главную звезду вечера. Так что вытри нос, принцесса. У нас праздник. Не тот, розовый. А наш, настоящий.

Яна посмотрела на него. И впервые за весь день почувствовала, что узел в груди начинает развязываться. Она не была одна. Она была частью чего-то большего. И эти конверты... может, они и не важны. Главное, куда она едет. И с кем.

***

Особняк встретил их светом в окнах и тишиной, которая не была пустой. Кир заглушил мотор, вышел, открыл дверь Яне. Она вышла, вдохнула морозный воздух, который здесь казался чище, и пошла к крыльцу.

Дверь открылась еще до того, как она поднялась на ступени. На пороге стояли они. Все. Тимур в свитере с норвежским орнаментом, Фанси в халате, Раф в простой футболке, Сократ с книгой в руках. И даже Пес, глава охраны, который обычно хмурился, теперь улыбался, стоя чуть вдалеке.

Яна шагнула на крыльцо. И тут же ее окружили. Не толпой. А по очереди.

Тимур обнял первым. Крепко, по-отцовски, но с уважением.

- Скучал, дочка, - прошептал он. - Дома без тебя... Пусто.

Фанси подошел следом. Положил руку на плечо. Взгляд его был теплым, без привычной строгости.

- Выросла, - сказал он. - Вижу. Глаза горят. Значит, жива. Значит, борешься.

Раф просто кивнул, но в его кивке было столько силы, что Яна почувствовала, как выпрямляется спина. Он обнял ее коротко, сильно, и отстранился.

- В безопасности, - сказал он. - Это главное.

Сократ улыбнулся, поправил очки.

- Ты принесла нам подарки, я вижу. Чую запах сюрприза. Ну же, не томи. Входи. Чай стынет. А чай, как известно, ждать не любит.

Они вошли в дом. Тепло обволокло Яну, смывая уличную грязь, школьный шум, страх. Она сбросила куртку, рюкзак, выдохнула. Это был ее дом. Не тот, где бабушка жалуется на соседей. А этот. Где ее знают. Где ее ценят. Где ее не спрашивают, почему она не такая, как все.