- -
- 100%
- +
– Кирилл, – её голос прозвучал тише, чем обычно, едва слышно сквозь шум. – Мы можем мечтать до бесконечности… но…
Он мгновенно уловил дрожь в её тоне. Веселье моментально схлынуло с его лица.
– Что-то случилось? – спросил он, и в его глазах мелькнула искренняя тревога.
– Просто… – она с трудом подбирала слова, чувствуя, как ком подступает к горлу. – У меня сердце сжимается, когда я вижу, как ты ищешь утешение на дне бокала. Я вижу, как ты тонешь, и… это пугает меня до дрожи.
Он на мгновение замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Воздух между ними стал густым и тяжёлым.
– Я могу бросить в любой момент, Насть! – прозвучало почти вызовом, но в его голосе слышалась и какая-то надтреснутая нота.
– Тогда почему не сделаешь этого? – её собственный голос предательски задрожал. – Ты грезишь о доме, о детях. Но как ты собираешься строить наше будущее, если продолжаешь падать в эту бездну?
– Я не хочу тебя потерять, – вырвалось у него с такой обезоруживающей, голой искренностью, что у Насти перехватило дыхание.
– Кирилл, нельзя просто закрывать глаза, – выдохнула она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, а эмоции накатывают, сметая все преграды. – Если это так легко, как ты говоришь – просто брось. Пожалуйста. Я боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что потерял всё из-за этой страсти.
– Не веришь? – его голос зазвенел стальной решимостью, перекрывая шум вечеринки. – А давай поспорим! С завтрашнего дня – ни капли! Но мне нужна твоя поддержка, Насть. Без тебя мне ничего не нужно.
Настя глубоко вздохнула, её взгляд пристально изучал его лицо, выискивая малейшую трещину в этой внезапной уверенности, тень сомнения за решительной маской.
– Я хочу быть с тобой, – вырвался у неё шёпот, в котором сплелись и любовь, и отчаянная, почти болезненная надежда. – Давай построим нашу счастливую жизнь вместе.
– Настя, – он взял её руки в свои, его пальцы были тёплыми и слегка дрожали. Взгляд, прямой и открытый, был полон искр романтики и какого-то нового, чистого света. – Я готов бросить пить. Если ты станешь моей женой и подаришь мне детей, я верю, что это сделает меня лучше и сильнее. Ты выйдешь за меня?
Буря противоречивых эмоций захлестнула её с ног до головы. Она будто стояла на краю пропасти, где один неверный шаг мог разрушить всё. Это было спонтанно, безрассудно, но в его голосе звучала такая оголённая искренность, такая щемящая надежда, что сопротивляться было невозможно.
– Ты действительно хочешь этого? – и вновь её собственный голос прозвучал неуверенно, но где-то глубоко в груди уже загорался маленький, дрожащий огонёк.
– Я жажду этого, Настя. Я сделаю всё, чтобы стать лучшим мужем и отцом, – он говорил с такой убеждённостью, что его слова согревали её, как тёплое одеяло в стужу.
Несколько секунд в воздухе висела тишина, густая и напряжённая. Она взвешивала его слова, как драгоценные камни, ощущая их тяжесть. С одной стороны – пугающая бездна его зависимости, угрожающая поглотить их обоих. С другой – та самая искра, что теплилась в его глазах, хрупкий, но упрямый росток надежды, пробивающийся сквозь асфальт отчаяния. И любовь – настоящая, растущая вопреки всему.
– Я согласна, – наконец выдохнула она, и эти слова подхватила волна облегчения. – Но только если ты действительно готов бросить пить. Не ради меня, а ради себя. Ради нашей будущей семьи. Ради той жизни, о которой ты только что мечтал.
Он крепко, почти болезненно обнял её, прижав к себе так сильно, будто боялся, что она рассыплется в прах, окажется миражом. Его плечи слегка вздрагивали, а на ресницах блестели слёзы – не горькие, а очищающие, слёзы счастья и долгожданного освобождения.
В этот миг Настя почувствовала, как что-то щёлкнуло внутри. Возможно, это и был тот самый единственный шанс, тот поворот судьбы, который выпадает раз в жизни и который нельзя упустить.
Глава 3
До встречи с Кириллом дни Насти сливались в однообразную, серую полосу. Они тянулись, как сонная река под низким пасмурным небом, где единственным звуком был шелест увядающих надежд. Каждое утро начиналось со скрипа двери маленького магазинчика, где за прилавком она проводила долгие часы, разменивая мелочь для смазанных, вечно спешащих лиц. Вечерами ноги сами несли её обратно, в обшарпанную двушку с выцветшими до блёклости розами на обоях и полом, который жалобно скрипел под каждым шагом. В этой тесноте, которую она делила с сестрой Ольгой и её юркой дочкой Леночкой, её единственным спасением были мечты. Уставив взгляд на запылённое окно, она представляла себе другое: кружевные занавески, пропускающие солнечный свет, звонкий смех в комнатах и тёплые, надёжные объятия, в которых не было места одиночеству.
Однажды за ужином, пахнущим томатным соусом и варёными макаронами, Ольга вдруг отложила вилку. Её взгляд, острый и тревожный, будто предчувствуя недоброе, уколол Настю.
– Опять витаешь в облаках, мечтательница? – голос сестры прозвучал привычно, буднично, но в нём слышалась затаённая усталость. Она пододвинула к Насте тарелку, где макароны по-флотски остывали, образуя на поверхности жирную плёнку.
Настя обречённо вздохнула, и этот вздох вышел таким тяжёлым, словно она выпускала из груди птицу, которую слишком долго держала в заточении.
– Ольга, неужели это всё? Доколе мне томиться в этой башне? Сердце ведь не камень – оно хочет любить!
– Несправедливо, зато безопасно! – ладони Ольги сжались в кулаки, белые от напряжения, будто она отгораживалась от невидимых призраков собственного прошлого. – Помнишь, через что я прошла? Не хочу, чтобы ты наступила на те же грабли. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь.
Разговор прервал звонкий голосок. Леночка, увлечённо строившая на полу башню из разноцветного пластика, подняла на тётю свои большие, ясные глаза.
– Настя, а ты когда-нибудь выйдешь замуж за принца?
У Насти на мгновение перехватило дыхание. Она натянуто улыбнулась, чувствуя, как в груди что-то сжимается от щемящей, знакомой тоски.
– Может быть, когда-нибудь, солнышко. Но только за самого настоящего.
– А принцы они добрые? – не унималась девочка, разглядывая пластмассовый кубик, будто пытаясь определить, достаточно ли он хорош для королевского замка.
Голос Насти дрогнул, когда она отвечала, стараясь звучать твёрже, чем была на самом деле:
– Настоящие принцы… они делают мир ярче. Как самое первое утро.
– Принцы, как ты говоришь, не всегда оказываются теми, кем кажутся, – голос Ольги прозвучал резко, словно она откусила что-то горькое. Её пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. – Они могут оказаться лишь призрачными иллюзиями, мерцающими в темноте и исчезающими на рассвете.
– Но ведь ты же верила в сказки, когда была маленькой, разве нет? – Настя посмотрела на сестру, пытаясь разглядеть в её усталых глазах отсвет той давней, дремлющей веры.
Ольга медленно отвернулась к окну. За стеклом багровое солнце, точно раскалённый шар, медленно тонуло в сизой дымке горизонта, окрашивая комнату в траурные, красно-оранжевые тона.
– Верила… – её голос прозвучал приглушённо, как эхо из другого помещения. – Но реальность гораздо суровее. Сказки – это для детей.
Настя увидела, как гаснет последний огонёк надежды в глазах сестры – быстро и бесповоротно, как осенний лист, сорвавшийся с ветки и уносимый порывом холодного ветра. Мир за окном, огромный и манящий, казался теперь неприступной крепостью, охраняемой невидимым, но очень реальным драконом боли.
– Ты же не должна отказываться от своих желаний, – робко проговорила Настя, её собственные слова показались ей неестественно громкими в гнетущей тишине кухни. – Может, стоит просто попытаться… поискать, пообщаться с кем-то?
Ольга резко качнула головой, короткое, отрывистое движение, мгновенно обрывающее любые дискуссии.
– Новые знакомства не приносят ничего, кроме боли. Поверь моему опыту. – Её голос был плоским и окончательным, как приговор.
– Но ты не можешь решать за меня, – тихо, но чётко возразила Настя, и где-то глубоко внутри, под грудой страхов и сомнений, что-то упругое и живое стало пробиваться наружу.
Леночка, уловив напряжённую паузу, поднялась с пола, сжимая в руке пластмассовую башенку от замка. Её лицо сияло безмятежной решимостью.
– Я построю замок для твоего принца! – объявила она, и её звонкий голосок на мгновение рассеял тяжёлый воздух.
Тёплая волна благодарности смыла часть Настиного напряжения. Но тень сестры была неумолима. Воспоминания о муже-алкоголике, о его пустых бутылках и сломанных обещаниях, оставили в душе Ольги незаживающую рану. Её страх был таким же плотным и непроницаемым, как броня, а её запреты – тяжёлыми цепями, сковывающими Настины порывы к свободе и счастью.
Возможно, ей нужно было найти способ вывести их обеих из этого мрачного леса обречённости, развеять тень, накрывшую их жизни.
И тогда, будто в ответ на её безмолвные, отчаянные мольбы, в её жизни появился он. Кирилл. Его предложение, его пламенные обещания семьи, детей, нового будущего, ворвались в её жизнь как шквал свежего ветра, наполнив паруса её надежды стремительной силой. В тот вечер, в уютном полумраке ресторана, где мягкий свет ламп отсвечивал в хрустале, они заключили молчаливый договор. Она сказала «да». И в тот же миг привычный мир Насти треснул и раскололся, чтобы сложиться заново – яркий, ослепительный и полный новых красок.
Однажды, во время неспешной прогулки по осеннему городу, утопающему в бархатных сумерках, Кирилл внезапно остановился. Его лицо озарила та хитрая, лукавая улыбка, от которой у Насти замирало сердце.
– Давай заглянем к моей бабуле, – предложил он, и в его глазах заплясали озорные искорки. – Её пироги – это не просто еда, а настоящая легенда!
В тот миг где-то глубоко в груди Насти, под слоем привычной осторожности, робко затеплился маленький, но упрямый огонёк надежды. Это было больше, чем просто предложение зайти в гости. В нём чувствовался тихий намёк на начало нового пути, который, как ей отчаянно хотелось верить, наконец приведёт к тому самому теплу, любви и смеху, о которых она так долго и безнадёжно мечтала.
– Но это как-то неудобно… так внезапно, – попыталась она возразить, но Кирилл ласково покачал головой, мягко прерывая её сомнения.
– Ты просто обязана с ней познакомиться! Она – человек-легенда! – настаивал он, и в его голосе звучало столько неподдельного тепла и восхищения, что её сопротивление мгновенно растаяло, словно иней на осеннем солнце.
Дверь открыла Антонина Леонтьевна – невысокая, подвижная женщина с лучистыми голубыми глазами, которые, казалось, вбирали в себя весь свет прихожей. В свои семьдесят лет она поражала какой-то внутренней энергией, которая исходила от неё почти физически, согревая всё вокруг. Аккуратно уложенные каштановые волосы с изящной проседью обрамляли живое, морщинистое лицо, а её рукопожатие было твёрдым и тёплым.
Едва они переступили порог, Настю накрыло тёплым, обволакивающим вихрем бабушкиной заботы. Воздух в квартире был густым и насыщенным – сладковатый аромат только что испечённых пирогов смешивался с пряным духом домашних солений и маринадов. Стол, словно по мановению волшебной палочки, мгновенно превратился в щедрую скатерть-самобранку: на нём красовались румяные пироги с капустой, аппетитно поблескивающие маслом, маринованные огурчики в банках, словно застывшие изумруды, а в центре этого пиршества стоял графин с настойкой на калине – густой, рубиновой, переливающейся тёплым светом.
Вечер, согретый душевными рассказами бабушки о проделках маленького Кирилла, наполнился таким искренним, заразительным смехом, таким проникающим в самое сердце уютом, что Настя забыла обо всех своих тревогах и сомнениях.
– Знаешь, – начала бабушка, лукаво прищурив свои лучистые глаза и понизив голос до конспиративного шёпота, – Кирилл в детстве был тем ещё сорванцом. Однажды они с двоюродными братьями надумали, что нет ничего прекраснее, чем принести домой… «жёлтый лёд».
– «Жёлтый лёд»? – переспросила Настя, чувствуя, как предательская улыбка тянет уголки её губ, и она изо всех сил старается сохранить серьёзное выражение лица.
– Ох, и не спрашивай! – заразительно рассмеялась бабушка, запрокидывая голову. Её смех был звонким и молодым, словно звон хрустального колокольчика. – Откуда ж им было знать, что это замёрзшие… проделки соседского пса! Представляешь, с гордостью несут, как будто откопали сокровище!
Смех их троих разлился по комнате.
– Представь картину, – продолжала бабушка, смакуя каждое слово, – водружают они этот «ледяной шедевр» прямо на кухонный стол, а я ни о чём не подозреваю. И тут мой Кирюша, сияя, как медный грош, выдаёт: «Бабуль, смотри, какой необыкновенный лёд мы нашли!»
– И как же вы отреагировали? – Настя засмеялась, прикрывая рот ладонью, но смех уже прорывался сквозь пальцы.
– Я дар речи потеряла! – закатила глаза Антонина Леонтьевна, и её лицо сморщилось в комической гримасе. – Но чтобы не обидеть маленьких гениев, сказала, что, конечно, экзотика – дело хорошее, но место ей всё-таки в унитазе. И руки, говорю, марш мыть, с мылом и щёткой!
Их общий смех, звонкий и раскатистый, наполнил маленькую кухню, смешиваясь с ароматом чая и свежей выпечки. Настя чувствовала, как какая-то тёплая, тягучая волна покоя и счастья разливается по её телу. В обществе этих двух людей, уже успевших стать ей такими близкими, она ощущала себя на своём месте.
Когда пришло время прощаться, Настя с удивлением обнаружила, как быстро пролетел вечер. Обнимая Антонину Леонтьевну на прощание, она прошептала ей на ухо, и слова сорвались сами, бездумно и искренне:
– Я вас люблю! Вы невероятно замечательная!
Несколько дней спустя Настя стояла на кухне, бессознательно вытирая одну и ту же тарелку, взгляд её был устремлён в окно, в тёмное осеннее небо. Она не услышала, как вошла Ольга.
– О чём опять задумалась? – резковато спросила сестра, её голос прозвучал как щелчок, возвращающий к реальности.
Настя медленно повернулась. Ладони у неё вдруг стали холодными и влажными.
– Оля… – её голос дрогнул, но внутри что-то упругое и твёрдое заставило её выпрямиться. – Кирилл сделал мне предложение. И я беременна. Я выхожу замуж.
Воздух на кухне словно загустел. На лице Ольги сменялись выражения: сначала недоумение, затем мгновенная вспышка гнева, и наконец – ледяная маска ужаса. Собравшись с духом, Настя продолжила, торопливо выкладывая слова, пока хватало смелости:
– Мы можем пожить у папы. Ему сейчас так нужна помощь. Он совсем ослаб после приступа.
Их отец, после смерти мамы, доживал свой век в однокомнатной квартире Ольги – наследии её неудачного брака. За последний год он сник, ссутулился, и в его глазах поселилась постоянная, тихая нужда.
– А Кирилл знает, что ты ждёшь ребёнка? – голос Ольги прозвучал тихо и опасно.
– Нет, ещё нет. Но он всё время говорит об этом, будто чувствует… Сегодня я ему расскажу.
Тот вечер тянулся мучительно долго. Каждый скрип шагов за дверью заставлял Настино сердце бешено колотиться. Когда, наконец, появился Кирилл, пахнущий ноябрьским холодом и сигаретным дымом, она выпалила, не дав ему даже разуться, срывающимся от волнения голосом:
– Кирилл, у нас будет малыш.
Она зажмурилась, готовясь к худшему. Но вместо него последовала тишина. Она открыла глаза и увидела, как его лицо медленно, словно на рассвете, озаряется широкой, безудержной улыбкой. Глаза его блестели, как два искрящихся осколка льда на солнце.
– Я знал! – выдохнул он, и его голос сорвался на счастливый смех. – Я же говорил, что ты мне обязательно родишь дочку! Это потрясающе!
Он схватил её в охапку, закружил по тесной прихожей, прижимая к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Все её страхи, все чёрные тучи сомнений разом растворились в этом безумном, тёплом вихре.
– Я знал, я знал! Я же говорил тебе – да! Помнишь! – твердил он, пряча своё лицо в её волосах.
Настя прижалась к его груди, слушая частый, радостный стук его сердца. Она уже представляла себе всё: как он, смешной и нелепый, будет катить по аллее коляску, как будет читать вслух сказки на ночь, как будет бежать рядом с первым велосипедом. В тот миг она поняла – что бы ни случилось, главное уже произошло. В её душе, после долгих лет метаний, наконец воцарились мир и тишина.
Весь тот вечер они провели, строя воздушные замки из будущего. Воздух в комнате казался густым и сладким от их счастливых планов, в нём кружились, словно конфетти, имена для ещё не рождённого малыша. Они спорили, смеялись, и в этих спорах не было ни капли раздора – только общее, лихорадочное стремление выстроить тот самый прочный, тёплый мир, в котором будет расти их ребёнок. Казалось, их связывала не только любовь, но и сама эта мечта, яркая и осязаемая, как огонь в камине.
Через несколько дней они переехали к отцу Насти. Она оформила больничный по уходу, а Кирилл с головой ушёл в свой небольшой хозяйственный магазинчик, ставший теперь их главной опорой. Денег катастрофически не хватало – скромные доходы от бизнеса и тощая пенсия отца растягивались с трудом, но Настя упрямо гасила в себе тревогу. Их спасала поддержка большой семьи Кирилла. В этой шумной, разветвлённой семье, где у каждого было своё мнение и каждый готов был прийти на помощь, Настя впервые увидела ту самую сплочённость, о которой всегда тосковала в тишине их с Ольгой квартиры.
Вскоре Кирилл представил её всем официально – на шумном праздновании дня рождения бабули Антонины. Дом гудел, как растревоженный улей, наполненный звоном бокалов, взрывами смеха и радостными возгласами. Длинный стол прогибался под тяжестью домашних яств, а атмосфера была настолько плотной и искренней, что её можно было потрогать. Дети и внуки, поздравляя именинницу, разыгрывали целые представления, перевоплощаясь в сказочных персонажей, и их заразительный смех разносился по всем комнатам.
В самый разгар веселья к Насте, сидевшей немного в стороне, подошла Лидия Васильевна. Она двигалась легко, словно парила над полом, а её лицо светилось такой безудержной радостью, что Настя невольно улыбнулась в ответ.
– Настенька! Какое же счастье, что ты здесь! – произнесла будущая свекровь, и её голос, тёплый и бархатный, звучал как материнское обнимание. – Я так мечтала увидеть девушку, ради которой мой сын… – она сделала многозначительную паузу, – изменился. Даже в магазин к нему наведывалась – надеялась тебя застать, да всё не получалось. И вот, наконец-то!
– Спасибо, Лидия Васильевна, – Настя почувствовала, как по её щекам разливается тёплый румянец. – Мне очень приятно.
– Это просто чудесно, – твёрдо кивнула та, и в её взгляде читалось безмерное одобрение. – Ты нашла к нему тот самый ключик. Как тебе это удалось?
– Не знаю, – растерянно развела руками Настя. – Может, это сама судьба? А может… любовь.
– Я вижу, как он преобразился рядом с тобой, – голос Лидии Васильевны дрогнул, и она на мгновение прикрыла глаза, словно сдерживая нахлынувшие чувства. – Если бы ты знала, как радуется моё материнское сердце! Я так ждала, что он встретит того, кто вернёт ему веру.
– Я тоже верю в наше будущее, – тихо, но уверенно ответила Настя, и в ту же секунду почувствовала, как между ними протянулась тонкая, но невероятно прочная нить понимания. – У вас такая… удивительная семья. Большая. Настоящая.
– О, да, – рассмеялась Лидия Васильевна, и её взгляд, тёплый и мягкий, скользнул по шумящей гостиной, где её родные смеялись, спорили и обнимались. – Наш главный принцип – поддержка и единство. Один за всех и все за одного! – она произнесла это просто и уверенно, как аксиому, не требующую доказательств.
– Это действительно важно, – тихо согласилась Настя, и её собственные слова показались ей вдруг слишком тихими и бледными на фоне этой кипящей жизни.
– А теперь пойдём танцевать! – воскликнула свекровь, и её пальцы, тёплые и цепкие, уверенно обхватили Настино запястье, увлекая за собой. – Нужно, чтобы ты почувствовала себя частью нашей большой семьи не на словах, а на деле!
– С удовольствием! – ответила Настя, и её голос наконец обрёл силу.
Она позволила увлечь себя в водоворот музыки и смеха, и с каждой минутой ощущала, как какая-то невидимая стена внутри неё тает под напором этого всеобщего тепла. Лидия Васильевна излучала такое искреннее радушие, что Настя на мгновение закрыла глаза, позволив себе просто чувствовать – себя частью этого целого, этого шумного, дышащего единым дыханием организма под названием «семья».
Последующие полгода Кирилл держался. Но Настя замечала мелочи: как нервно он постукивал пальцами по столу, заслышав звон бокалов, как его взгляд становился чуть более рассеянный на семейных застольях, где все пили вино. С каждым днём напряжение в нём нарастало, будто туго закрученная пружина.
В это же время здоровье отца Насти неумолимо угасало. Он уже не вставал с постели, а его некогда крепкие руки стали похожи на хрупкие прутики. Ранним утром 25 апреля 1997 года, когда первые бледные лучи солнца только начали золотить край неба, его дыхание внезапно изменилось. Оно стало тяжёлым, прерывистым, словно старый мех портного, с трудом нагнетающий воздух.
Настя проснулась от тревожного толчка где-то внутри. Она вскочила, сварила ему его любимую манную кашу, осторожно поднесла ложку к губам. Он сделал два крошечных глотка, слабо улыбнулся – всего лишь мимолётная тень былой улыбки – и прошептал, что сыт.
– Папа, тебе плохо? – Настин голос прозвучал тонко и испуганно, будто не её. – Что-то болит?
– Нет, доченька, просто наелся, – ответил он, и в его потухших глазах плавала лишь одна эмоция – бесконечная, всепоглощающая усталость.
– Хочешь поспать ещё? Или включить тебе телевизор?
– Хочу поспать, – его шёпот едва различимо зашелестел в утренней тишине и растаял.
Настя прилегла рядом с Кириллом, и тяжёлый, беспокойный сон почти сразу накрыл её. Но сквозь эту дрему её пронзило острое, леденящее ощущение – она не слышала привычного, шумного, затруднённого дыхания отца. В комнате стояла звенящая, неестественная тишина.
– Кирилл, – она толкнула его плечо, и её пальцы были ледяными. – Папа… Мне кажется, он не дышит. Посмотри, пожалуйста.
Кирилл поднялся, подошёл к кровати и наклонился. Замер на несколько секунд. Потом медленно выпрямился. В его спине, в том, как он застыл, Настя без слов прочитала всё.
– Как же так? – её голос сорвался на крик, тонкий и не свойственный. – Я только что с ним говорила! Я всего на секунду забылась!
Слёзы хлынули сами, горячие и солёные, заливая лицо. Кирилл молча обнял её, прижал к своей груди, грубо и сильно, пытаясь своим теплом, своим дыханием хоть как-то сдержать её трясущееся тело.
– Надо сообщить Ольге, – наконец выдохнула она, чуть отстранившись и с силой вытирая ладонью щёки.
– Да, конечно, – голос Кирилла был хриплым. – Но сначала нужно вызвать скорую. Нельзя же его оставлять здесь, пока мы поедем к твоей сестре.
– Да, разумеется, – она кивнула, движения её были резкими, механическими. – Я пойду к соседям. У них есть телефон.
Собрав последние силы в комок, Настя вышла из дома. Утро было холодным и туманным, и этот туман стоял не только на улице – он заполнял её изнутри, делая движения медленными и тягучими, словно она плыла сквозь густую, непроглядную пелену.
После того как тело отца увезли, они молча поехали к Ольге. Та открыла дверь – и сразу, с первого взгляда, поняла всё. Её лицо, обычно такое собранное и строгое, вдруг обмякло.
– Папа? – выдохнула она, прикрывая ладонями глаза, но слёзы уже текли сквозь пальцы, оставляя мокрые дорожки на её щеках.
– Как ты узнала? – почти хором выдохнули Настя и Кирилл.
– Я его сегодня во сне видела, – голос Ольги дрожал, как натянутая струна. – Он лежал на каком-то столе, белом, белом… и я спросила, не плохо ли ему. А он ответил: «Нет, доченька, не переживай, мне хорошо», – и улыбнулся. Проснувшись, я подумала: если вы приедете сегодня до обеда… значит, папы больше нет.
– Наверное, он захотел с тобой попрощаться, – тихо сказала Настя, и слёзы снова подступили комом к горлу, горячие и безжалостные. – Ты ведь всегда была его любимицей.
Похороны прошли достойно, со всеми почестями – эту тяжёлую ношу Кирилл взял на себя полностью. На поминках в тесном кафе воздух был густым и тяжёлым, словно пропитанным тоской. Тишина изредка прерывалась звоном ложек и приглушёнными вздохами. Настя стояла рядом с Ольгой; та обхватила себя руками так крепко, будто пыталась удержаться от распада, согреться в ледяном ветре утраты.
Ольга и Леночка души не чаяли в Кирилле. Не зная о его давней, дремавшей страсти, сестра не придала значения той единственной рюмке, которую он осушил за упокой души. Но Настю пронзила острая, колючая тревога, холодная, как лезвие ножа. Она попыталась поделиться опасениями с сестрой, но та лишь отмахнулась.