- -
- 100%
- +
– Насть, не переживай. Ну, выпил немного. Он же не запойный, раз в год можно.
Настя взглянула на неё, и сердце её сжалось от щемящего, неясного предчувствия.
– Оля, ты не понимаешь, – прошептала она, боясь громкими словами накликать беду. – Ему нельзя. Ни капли. Это как спичка у бензина – одна, и всё вспыхнет.
– Да он же не напивается до беспамятства. Помянул, как все. Мы же тоже выпили!
– С этого «немного» всегда и начинается! – голос Насти сорвался на повышенный шёпот. – Рюмка тянет за собой другую, и вот уже понеслось… Он не сможет остановиться!
– Мне кажется, ты сгущаешь краски, Насть! – всё ещё пыталась она успокоить её, положив руку ей на плечо. – Я Кирилла знаю как ответственного. Посмотри, как он всё организовал.
– Я понимаю, но… – Настя замолчала, подбирая слова, которые могли бы передать весь ужас, подползающий к её душе. – У Кирилла были проблемы. Серьёзные. Я боюсь, что эта одна рюмка… это начало конца.
– Ты знаешь моё отношение к пьяницам, – голос Ольги стал твёрже, – но сейчас я не вижу причин для паники. Не ругайся, Насть! Не надо ссориться сегодня. Ради папы.
Но Настя уже ничего не слышала. Она смотрела через всё пространство на Кирилла, который разливал чай гостям. Его рука была устойчивой, взгляд ясным. И от этого спокойствия, от этой видимой нормальности ей стало ещё страшнее. Она знала – тишина перед бурей всегда обманчива.
Настя стиснула зубы до боли, чувствуя, как отчаяние поднимается комом в горле, горьким и безжалостным.
– Я не хочу, чтобы эта рюмка стала первой ступенькой в бездну, – выдохнула она, и каждое слово давалось с усилием. – Всё гораздо глубже, чем кажется. Гораздо.
Поминки отгремели, оставив после себя гулкую, вязкую пустоту. Сёстры молча сидели в тишине опустевшей квартиры, и непроглядная грусть оседала на душу тяжёлым, удушающим пеплом.
– Как ты? – тихо спросила Настя, наблюдая, как тень скорби лежит на лице сестры тёмным, несмываемым пятном.
– Не знаю, – Ольга отвернулась к окну, за которым медленно гасли сумерки. – Так тяжело…
После похорон они остались у Ольги, инстинктивно ища спасения в близости друг друга, пытаясь противостоять отчаянию, которое, подобно ядовитому плющу, уже обвивало их сердца своими цепкими побегами. Кирилл, на удивление, поддержал это решение.
Сначала он был похож на верного пажа – окружал их тихой, ненавязчивой заботой, приносил чай, поправлял плед на плечах Насти. Но вскоре Настя начала замечать изменения. Его походка стала нетвёрдой, шаткой, словно он двигался по палубе корабля в сильную качку, потеряв точку опоры.
– Кирилл, что с тобой? – спросила она однажды, увидев, как он входит в комнату с натянутой, неестественной улыбкой. Его глаза блестели неестественным, мутным блеском – в них плясали не искорки веселья, а отблески какого-то тёмного, хмельного безумия.
– О, всё чудесно! – воскликнул он слишком громко, запрокидывая голову. Его смех прозвучал резко и фальшиво, сорвавшись на хрип. – Жизнь продолжается! Нужно жить дальше!
Кирилл начал пропадать. Исчезал с первыми лучами солнца и возвращался затемно, пахнущий чужими домами, табачным дымом и чем-то ещё, горьким и тошнотворным. Оправдывался срочными делами, бросал на ходу ничего не значащие обещания, что «всё непременно наладится».
– Ты снова пил? – тихо спросила Настя однажды, когда он, едва переступая порог, попытался обнять её. Его тело было ватным и неуправляемым.
– Да брось ты, не бери в голову! – пробормотал он, и его речь была густой, заплетающейся, выдавленная сквозь зубы с натужной беззаботностью, которая не могла скрыть правды.
Светлые проблески того человека, в которого она поверила, всё чаще меркли, поглощаемые тенью старой, казалось бы, поверженной зависимости. Она поднимала голову, как мифический змей, и её липкая паутина вновь опутывала его душу. Его отлучки становились всё длиннее, и с каждым его возвращением Настя цеплялась за хрупкую, почти безумную надежду, что с рассветом этот кошмар рассеется, как дым.
– Где ты был целый день? – в её голосе звучала усталая, почти безжизненная упрёчность. Она впилась взглядом в его покрасневшие, воспалённые глаза. – Ты же знаешь, как я жду тебя. Нам пора строить будущее, готовиться к рождению ребёнка.
– Всё под контролем! – он мотнул головой, и слова его сползали, путались, как развязавшиеся шнурки. – Я… я ездил по делам. Мы с парнями немного посидели, помянули тестя…
– Пожалуйста, остановись, – её голос сорвался на шёпот, в нём слышалась мольба. – Пока эта трясина не засосала тебя окончательно.
– Да это всего лишь бутылка пива, чтобы снять напряжение! – он повторил это, как заученную мантру, уставшим, ничего не выражающим тоном человека, который уже и сам не верит в то, что говорит.
Каждый вечер Настя ловила себя на том, что всматривается в темноту за окном, пытаясь разглядеть в ней хоть проблеск того самого, прежнего Кирилла. Хрупкая надежда, что он вот-вот остановится, теплилась в ней, как последняя свеча в тёмной комнате. Но с каждым новым днём её задувало ледяным ветром реальности. Ужас нарастал, медленный и неумолимый, сковывая её изнутри ледяной хваткой. Она чувствовала, как почва уходит из-под ног, а он всё глубже и глубже погружается в тёмную воду, увлекая её за собой.
Именно в тот момент, когда её собственный мир трещал по швам, словно карточный домик под порывом штормового ветра, опора пришла оттуда, откуда она не ждала. Близкие Кирилла – его мать, Лидия Васильевна, и бабушка, Антонина Леонтьевна, – стали для неё тихой гаванью в этом внезапно разбушевавшемся море.
– Мы с тобой, – сказала как-то свекровь, её тёплая, уверенная рука легла на Настино плечо, тяжёлая, но ободряющая. В этих простых словах не было пафоса, лишь тихая, несгибаемая уверенность. – Ты не одна. Мы вместе справимся.
– И мы не допустим, чтобы Кирюха снова сорвался в эту пропасть, – твёрдо добавила Антонина Леонтьевна. Её стальные глаза, видевшие на своём веку всякое, смотрели прямо и ясно, выражая решимость, выкованную годами испытаний. – Он должен понять, что у него есть якорь. Семья. Вы.
Их борьба с зелёным змием напоминала попытку затушить пожар чайными ложками. Алкогольная стихия была сильнее. Но их неустанная забота, это искреннее, ежедневное участие в её судьбе, стали для Насти тем спасательным кругом, который не давал ей утонуть в отчаянии. Их поддержка была не громкой, но постоянной – тёплый обед, принесённый Лидией Васильевной, мудрая, вовремя рассказанная бабушкой история, простое «как ты?», произнесённое с настоящей заботой.
И именно эта тихая сила дала Насте решимость. Она собрала в кулак всю свою волю, всю свою боль и страх. Собравшись с духом, она дала себе слово – она вырвет его. Во что бы то ни стало. Теперь он был не просто Кирилл, а отец её будущего ребёнка. Их общая надежда. Их хрупкий, но единственный оплот.
Однажды, глядя в окно на унылый ноябрьский пейзаж, она твёрдо произнесла, будто давая клятву не себе, а всему миру:
– Я должна найти силы. Теперь это мой муж. А скоро у нас будет малыш. Это моя семья, и я сделаю её крепкой. Настоящей. Счастливой. Ради нашего будущего.
В её голосе не было и тени сомнения. Была только сталь, закалённая в огне страха и отчаяния, и нерушимая решимость бороться до конца.
ЧАСТЬ 2
Мозаика из осколков
Глава 1
Когда Настя оглядывалась назад, на начало их семейной жизни, ей казалось, что они играли в каком-то странном, абсурдном спектакле. Она – старалась изо всех сил быть той самой опорой, спокойной и уверенной героиней из своих же грёз. А он – словно пародийный персонаж из дешёвой комедии, весёлый и беззаботный, отчаянно пытающийся рассмешить публику, пока за кулисами рушится его настоящая жизнь.
– Знаешь, Насть, – голос Кирилла прозвучал приглушённо, пробиваясь сквозь мерцающий гул телевизора, – у нас непременно всё наладится. Он откинулся на продавленный диван, и пляшущие синие тени застыли на его лице. – Вот увидишь, я выкарабкаюсь, и мы заживём как короли, ведь не даром наша фамилия Царёвы.
На его губах играла беспечная, кривая ухмылка, пока его пальцы привычным движением обхватывали очередную бутылку пива. Он отпивал большими глотками, словно пытаясь утолить нестерпимую внутреннюю жажду, и будто нарочно не видел, что именно эта янтарная жидкость – та стена, что отделяет его от того самого «светлого будущего».
Настя сидела рядом, вяло кивая, но внутри её сжимал холодный ком. Предчувствие беды, острое и тошнотворное, поднималось по горлу.
– Ты уверен, что так и будет? – её собственный голос прозвучал неестественно ровно, она изо всех сил старалась скрыть дрожь. – По-моему, у тебя грандиозных планов больше, чем хоть каких-то действий.
– Ну что ты понимаешь? – он отмахнулся, и в его жесте сквозила раздражающая снисходительность. – Нужно просто немного времени, вот и всё. Пиво помогает мне сосредоточиться, расслабиться, а потом я горы сверну.
– Пойми, я не против, чтобы ты иногда выпивал, – она говорила медленно, подбирая слова, как сапёр мину, чувствуя, как хрупкое перемирие между ними вот-вот рухнет. – Но как нормальные люди. Без запоев и недельных загулов. Ты же не умеешь останавливаться. Тебе обязательно нужно продолжение. Пиво для тебя – не финиш, а старт.
– Ну да, бывает, что и покрепче надо. Я же говорил, что так дела делаются.
– Какие дела?! – её терпение лопнуло, и голос сорвался на крик, горячий и резкий. – Так дела только рушатся!
Она вглядывалась в его лицо, словно в затуманенное зеркало. Улыбка ещё держалась на его губах, натянутая и неестественная, но за ней уже проступала пугающая, знакомая пустота. Воздух в комнате накалился, стал густым и тяжёлым, как перед грозой.
– Ну вот смотри, – он попытался сменить тему, его речь стала чуть более скорой, заплетающейся, – сейчас Жека приедет. У нас с ним есть одна гениальная идея, и мы поедем на переговоры. А переговоры, сама понимаешь, на сухую не делаются, поэтому сегодня немного выпью.
– Ах, конечно! – в её голосе зазвенела горькая ирония. – Замечательный двоюродный братец, как без него. У него же, наверное, семь пядей во лбу, он просто кладезь бизнес-идей. Только почему-то ни одна из них пока не реализовалась. Наверное, потому что все переговоры проходят за обильным столом?
– Что ты имеешь против моего брата?! – он резко повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул огонёк настоящего, неподдельного гнева. – Мы выросли вместе, я ему доверяю. У него связи, а большие дела быстро не делаются!
– Я не имею ничего против твоего брата, – голос Насти звучал ровно, но в нём слышалось напряжение натянутой струны, – но не нужно кормить меня сказками про деловые встречи! Я не ребёнок.
– Да ладно тебе, не будь занудой, – он резко оборвал её, отводя взгляд. – Нужно же как-то деньги зарабатывать!
– А магазин? – она не сдавалась, чувствуя, как тревога сжимает горло. – Ты совсем его забросил! Полки пустые, покупатели разбегаются.
– Там Толян занимается, – отмахнулся Кирилл, делая очередной глоток пива. – У меня сейчас другие, более грандиозные планы.
– У Толяна ещё есть основная работа, кроме магазина, – Настя не отступала, её пальцы бессознательно сжались в кулаки. – Поэтому не думаю, что он сильно им увлечён. Магазин – это твоё! Ты его создавал!
Он закатил глаза с преувеличенным раздражением и уставился в мерцающий экран телевизора, где бессмысленно сменяли друг друга нереальные миры. Настя продолжала молча наблюдать за ним, и с каждой минутой внутри неё нарастала тяжёлая, давящая тревога. Она ощущала её физически – будто в груди перекатывались холодные, гладкие стеклянные шарики, готовые в любой момент сорваться в бездонную пропасть.
Она жила одной лишь надеждой, что однажды он очнётся и увидит не искрящийся огнями бар, а суровую реальность, полную забот и ответственности. Ночами, лёжа в постели и слушая его тяжёлое, пьяное дыхание, она маниакально считала трещины на потолке, как звёзды на небе, и в сотый раз прокручивала в голове его хмельные, громкие клятвы. Он говорил о совместной жизни, о том, каким замечательным отцом будет для их малыша. Но стоило ему осушить очередную бутылку, и все эти хрупкие, воздушные замки рассыпались в прах, оставляя во рту лишь горькое, тошнотворное послевкусие.
– Понимаешь, Настя, я просто хочу немного расслабиться! – беспечно восклицал он, когда она снова пыталась завести разговор о их тонущем магазинчике. Это была его универсальная формула отдыха – залить тоску водкой и забыться.
У неё уже не оставалось ни слов, ни сил. Бесконечная ложь, длительные загулы, двоюродные братья-соблазнители, бездонная пропасть его алкоголизма – всё это отдаляло её от человека, который даже за свои собственные слова не отвечал.
Денежные проблемы сгущались над ними, как низкие, свинцовые грозовые тучи. Когда она, собрав последние остатки воли, пыталась поставить условия и срывающимся голосом упоминала о разводе, он лишь заливался громким, неестественным хохотом.
– Развод? Да ты меня уморила! – Он хохотал, словно услышал самый смешной анекдот в своей жизни. Ей до боли хотелось, чтобы он хоть раз взглянул в её глаза в такие моменты – увидел бы их отчаяние, усталость, беспомощность. Но он лишь отворачивался, продолжая смеяться, пока она, обессиленная, оседала на стул, пытаясь пересчитать жалкие крохи, оставшиеся от их былой жизни.
Крохи… Да, их жизнь напоминала объеденный пирог, с которого его «друзья» и «братья» давно стянули все сладкие, сливочные розочки, оставив ей одну лишь горькую, пропитанную слезами начинку. Но даже тогда, в самые тёмные моменты, она цеплялась за его пьяные обещания стать отцом, за эту призрачную иллюзию, которая упрямо не желала становиться реальностью.
Настал час УЗИ. Ноги Насти были ватными, а сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало гомон больничного коридора. Воздух был густым и тяжёлым, пахло антисептиком и чьей-то робкой надеждой, смешанной со страхом. В этом хаотичном водовороте звуков – обрывках фраз из-за тонких стен, шагах по линолеуму, тихом плаче из-за угла – она поймала себя на мысли, что затаила дыхание. Будто от этого зависело всё.
И вот, холодный датчик скользнул по коже, а на экране возникло чудо. Чёрно-белое, размытое, но самое прекрасное. «У вас будет сын», – прозвучал голос врача, и эти слова пробили брешь в ледяной стене страха, залив её душу тёплым, золотистым светом. Внутри что-то ёкнуло и расправилось, как бутон под первым весенним солнцем. Она уже видела его: крошечные пальчики, доверчиво сжатые в кулачки, и глаза – бездонные, чистые озёра, в которых тонуло всё её прошлое. Жизнь переворачивалась, обещая стать ослепительной и наполненной до краёв.
Голос Насти дрожал, как первый лист на ветру, когда она вышла к Кириллу. Вихрь волнения кружился внутри, вырываясь наружу лёгкой дрожью в руках.
– Знаешь, у нас будет сын… Ты так мечтал о дочке, а у нас сын.
Тень мимолётной задумчивости скользнула по его лицу, но тут же растаяла, смытая широкой, по-настоящему счастливой улыбкой.
– Ну и чудно! Значит, будет сын! – он выдохнул это слово с такой лёгкостью и нежностью, будто это была не констатация факта, а самая главная клятва. – Он будет самым лучшим отцом на свете!
И вот, спустя долгих четыре месяца, забрезжил рассвет их долгожданного чуда. Август 1997-го… Обессиленная, с сознанием, расплывшимся в тумане боли, Настя лежала в предродовой. Яркий свет лампы резал глаза, но казался почему-то мягким, как утренний свет сквозь облака.
– Сколько ещё ждать? – её шёпот был едва слышен над монотонным писком мониторов.
– Совсем немного, потерпи, – акушерка улыбнулась, и в её глазах Настя увидела искру поддержки, маленький якорь в нарастающей буре своего страха.
Дверь открылась, и в операционную впорхнула Ольга. Её звонкий голос, как солнечный луч, пронзил сгущающуюся тьму.
– Ну что, готова к великому событию? – она крепко сжала Настину руку, и её ладонь была тёплой и реальной.
– У меня почти не осталось сил… – призналась Настя, и голос её сорвался на надтреснутый шёпот.
Врач, молча проводивший осмотр, отстранился. Его лицо было невозмутимым.
– Шейка не раскрывается. Ждите ещё немного, – прозвучало сухое, отстранённое заключение.
Спустя несколько томительных минут, показавшихся вечностью, он провёл ещё один осмотр. В его глазах, холодных и профессиональных, мелькнула твёрдая решимость.
– Будем выдавливать.
В мгновение ока пространство вокруг Насти сжалось, образовав плотную, дышащую стену из белых халатов. Воздух наполнился короткими, чёткими командами врача.
– Тужимся! Давай! Ещё!
Со спины её поддерживали твёрдые руки Ольги и ещё одной акушерки, их голоса, подбадривающие и указывающие, казались далёкими, пропущенными сквозь толщу адской боли.
И вот, после долгих десяти часов, отданных этой мучительной борьбе, он явился миру. Его первый крик прорезал воздух – чистый, пронзительный, самый главный звук на свете.
– Поздравляем, мамочка! Богатырь! три килограмма четыреста пятьдесят грамм! Сорок восемь сантиметров! – Голос Ольги звенел счастливыми слезами. Она сияла, вытирая пот со лба сестры. – Ну вот, ты и стала мамой!
Волна нежности, острая и всепоглощающая, захлестнула Настю, когда тёплое, влажное тельце сына положили ей на грудь. Его кожа пахла жизнью.
– Здравствуй, мой мальчик, – выдохнула она, едва касаясь кончиками пальцев его крошечной, идеальной ладошки. От него исходило тепло, согревающее глубже, чем любое одеяло.
Сестра, проводившая Кирилла в род-зал сразу после родов, стояла рядом. Он крепко сжимал Настину руку, и в его широко раскрытых глазах светилась такая любовь и благодарность, что на миг ей показалось – всё прежнее вернётся. Но идиллия длилась мгновение. Резкое движение врача, тревожный взгляд акушерки – и атмосфера в операционной сменилась с ликующей на срочную, металлическую.
Открылось кровотечение. Вокруг засуетились, голоса стали резче, аппаратура загудела. Её стремительно готовили к операции.
– Не переживай, всё будет хорошо! – крикнул ей Кирилл вслед, и его голос прозвучал испуганно и надтреснуто, когда он спешно выходил из род-зала. Это был единственный раз, когда она видела его в роддоме.
Дальше рождение сына превратилось для её мужа в бесконечный, шумный праздник. Неделя слилась в череду застолий с друзьями, где алкоголь лился рекой, а каждый тост под хмельной гвалт был «за пяточки» новорожденного. Настя старалась не думать, не расстраиваться, полностью погрузившись в новый, трепетный мир – в заботу о своём маленьком чуде, в его запах, в его тихое посапывание.
Наконец, день выписки. Он обрушился на неё шквалом противоречивых чувств – трепетного ожидания и холодной, подползающей тревоги.
«Смогу ли я?» – прошептала она, застёгивая на себе пуговицы сарафана и ожидая когда медсестра вынесет их новорожденного сына – «Приедет ли он? Не затмило ли ликование всё остальное?»
Сердце колотилось в груди, отбивая торопливый, неровный ритм – барабанную дробь перед самым важным представлением в её жизни.
Когда она наконец вышла на улицу, держа на руках свёрток, облегчение волной окатило её, смывая часть тяжёлого груза страха. Воздух пах свободой и… надеждой.
– Слава Богу, Кирилл! – она выдохнула, увидев его у крыльца. Он стоял с огромным, роскошным букетом, и в его глазах плескался такой неприкрытый восторг, будто он ждал не просто жену с сыном, а явление самого чуда.
– Привет, любимая, дай же мне его! – произнёс он с трепетом, и его протянутые руки, его сияющий взгляд в тот миг говорили об одном – о любви, способной на всё. – Не могу дождаться, когда увижу нашего малыша!
Рядом с ним, как два верных стража, стояли свекровь и сестра Ольга. Их фигуры, освещённые заботой, казались незыблемыми опорами в этом новом, трепетном мире.
– Поздравляем, – произнесла свекровь, и её лицо, обычно строгое, сейчас сияло такой искренней, безудержной радостью, что на него было невозможно смотреть без улыбки. – Это поистине чудесный день!
– Не могу поверить, – прошептала Настя, чувствуя, как подкатывает ком к горлу, а волна щемящей нежности снова накрывает с головой. Она прижала к груди тёплый свёрток. – Вот он, наш сын… Вот он, наш новый мир… Это невероятно!
– Это только начало, – мягко добавила Ольга, и в её глазах, уставших, но счастливых, читалась целая история сестринской любви и поддержки. – Ты будешь держать его на руках, видеть, как он растёт, учить его всему…
– Будет непросто, я знаю, – призналась Настя, ощущая под рёбрами знакомый укол тревоги, тут же растворявшийся в море безмерного счастья. – Но мне не страшно… потому что у меня есть он… и ты, Кирилл…
Солнечный свет в тот миг казался особенным – тёплым, жидким, золотым. Он обнимал их маленькую группу, омывая душу Насти давно забытым чувством лёгкости и защищённости. Даже бутоны роз в букете Кирилла, казалось, распускались на глазах, наполняя воздух густым, пьянящим ароматом и создавая вокруг них невидимый кокон волшебства.
– Вот он, этот долгожданный день, – произнесла она тихо, обводя взглядом самые дорогие лица. – Моя семья.
И в это мгновение все страхи и сомнения, терзавшие её ещё вчера, развеялись, как утренний туман под напором солнца. Их место заняла новая, кристально чистая уверенность и всепоглощающая нежность.
«Я не отступлю, – пронеслось в её голове твёрдое, стальное решение. – Никогда не отступлю. У меня будет самая крепкая и счастливая семья.»
Когда Кирилл усаживался в машину, Настя краем глаза заметила его красные, воспалённые веки и едва уловимую дрожь в пальцах, перебиравших край детского конверта. Он держал малыша с невероятной, почти священной осторожностью, будто это было хрустальное сокровище, а не живой ребёнок. Его большие руки, привыкшие к грубой работе, сейчас казались нежными и неуверенными. Склонившись к крошечному личику, он что-то беззвучно шептал, и в его глазах читалась такая трепетная нежность, что у Насти снова ёкнуло сердце.
Дома их ждала не просто чистота, а сияющий, пахнущий свежестью порядок. Квартира блестела, каждая поверхность была выдраена до зеркального блеска. На столике у кроватки аккуратно были разложены крошечные распашонки, сложенные с трогательной старательностью. Он, словно решившись начать всё с чистого листа, вложил в эту уборку всю свою надежду. Кирилл держался молодцом, шутил, но глубокие тени под его глазами кричали о бессонных ночах, проведённых в хмельном угаре.
Месяц миновал с тех пор, как в их доме поселилось это тихое, сопящее счастье. И однажды вечером, когда малыш наконец уснул, Кирилл, собрав волю в кулак, заговорил.
– Знаешь, – начал он, задумчиво проводя пальцами по щетине на подбородке, – порой кажется, что я всё ещё чувствую пальцами податливый мех. – В его голосе звучала лёгкая ностальгия. – Помню, какие шедевры у меня выходили из сурка!
Настя сидела рядом в кресле, укутавшись в плед, и смотрела на него, стараясь ловить каждое слово, каждую эмоцию, излучая тихую, поддерживающую энергию.
– Это было словно в другой жизни, – ответила она с мягкой, ободряющей улыбкой. – Но мастерство-то не пропьёшь. Талант никуда не делся. Он просто ждёт своего часа.
Кирилл глубоко вздохнул, и в глубине его глаз, обычно подёрнутых дымкой усталости, на мгновение вспыхнул и ожил слабый огонёк того самого, прежнего азарта.
– Да, но времена нынче другие, – произнёс он, и его пальцы бессознательно сжались в кулак, точно уже держали невидимую добычу. – «Нужен размах!» – он бросил это в воздух, словно ловил ускользающие идеи, витающие вокруг.
Настя молча приподняла бровь, в её позе читался скептицизм, смешанный с любопытством.
– И какой же?
– Шапки! – воскликнул он, и его голос зазвенел внезапно вернувшейся уверенностью. – В Ярославле их расхватывают, как горячие пирожки на ярмарке! Чутьё подсказывает, что, продав всего одну шапку на рынке, я смогу развернуть целую лавку!
– Но ты же помнишь… – начала она осторожно, но он резко перебил её, отмахиваясь рукой, как от назойливой мухи.
– Я знаю цену риску, – заявил он, и в его жесте была театральная торжественность. – Кто не рискует, тот не пьёт шампанского! Так ведь говорят?
В Насте трепетно запорхала та самая бабочка надежды, особенно когда она увидела, как он, немного неуклюже, будто медведь, берущий в лапы хрупкий цветок, прижимает к своей широкой груди крошечный свёрток с сыном.
– Когда я смотрю на него, понимаю, что всё это не зря, – проговорил он тихо, почти шёпотом, и его голос внезапно охрип от нахлынувших чувств. – Он заслуживает лучшего.
– Я верю в тебя, Кирилл, – ответила Настя, и её пальцы сами потянулись погладить его напряжённую руку. – Но давай подойдём к этому с холодной головой. Нужно всё тщательно взвесить.
Кирилл кивнул, и его взгляд стал неожиданно серьёзным и сосредоточенным, каким она не видела его уже много месяцев.